Жанр: Любовные романы
Звезды в волосах
...вить ее ко сну. Неслыханное
дело, если императрица Австрии сама разденется. Она должна позвонить им.
Должна выдержать весь фарс, прикинувшись, что провела чудесный вечер.
Гизела с усилием поднялась, выскользнула из платья, положила его на стул
и надела голубой бархатный халат, отделанный горностаем. Затем она щелкнула
замком, дернула шнур колокольчика и, усевшись за туалетный столик, принялась
расчесывать волосы щеткой.
Горничные поспешили прийти на звонок.
- Но вы уже разделись, фройляйн! - удивленно воскликнула Мария.
- Кажется, колокольчик неисправен, - сказала Гизела. - Я звонила много
раз, но вы все не шли, и я начала раздеваться. Подумала, а вдруг вы так и не
услышали меня.
- Вечная история в этих старых замках, - проворчала Фанни. - Не могут
наладить как следует колокольчик. В Вене то же самое. "Я звонила", - говорит
ее величество, а мы не слышали ее, колокольчик внизу даже не шелохнулся.
- Я легко и сама могу приготовиться ко сну, - сказала Гизела. - Я всегда
так делаю.
- А ее величество - никогда, - отрезала Фанни. Она взяла из рук Гизелы
щетку и начала расчесывать ей волосы плавными, осторожными движениями,
которые, как показалось девушке, умерили немного волнение в ее груди.
Тут раздался возглас Марии.
- Бриллиантовые звезды, фройляйн! Их здесь нет! Гизела слегка вздрогнула.
- Да, действительно. Они.., внизу, - запинаясь проговорила она,
лихорадочно придумывая, что бы сказать. - Его милость хотел... - рассмотреть
их повнимательней, сравнить их с теми украшениями, которые принадлежат..,
его семье. Я.., оставила их у него. С ними все будет в порядке.
- Когда мы путешествуем, я всегда сплю с драгоценностями ее величества
под подушкой, - ворчала Мария. - Если с ними что-нибудь случится,
императрица никогда не простит меня.
- Они в надежном месте, - машинально отозвалась Гизела.
Она вспомнила, как лорд Куэнби сказал, что в его сердце зажглись звезды.
В эту минуту, когда девушка сидела перед зеркалом, а Фанни расчесывала ей
волосы, она вдруг ясно поняла, что звезды зажглись и в ее сердце тоже, и это
сделал он. Ее звезды сверкали только для него.
Она полюбила! Теперь в этом не было сомнения. Наверное, с самой первой
минуты, когда ей показалось, что она возненавидела его за высокомерие и
гордость, но так и не смогла выбросить из головы мысли о нем. Как часто с
тех пор она вспоминала тот момент в лавке шорника, когда он вышел в дверь,
не наклонив головы. Как часто представляла себе его смуглое лицо с
непреклонным выражением. Но никогда, даже в самых невероятных мечтах, она не
думала, что его губы коснутся ее губ, что услышит, как он шепчет ей слова
любви, уткнувшись в ее волосы, а потом поцелует шелковые локоны не страстно,
а с благоговением.
- Вовсе не тебя он целовал, глупая, - яростно произнесла она, и боль от
этих слов кинжалом пронзила все ее существо.
- Вы что-то сказали, фройляйн? - спросила Фанни.
- Нет, нет, - поспешно ответила Гизела, боясь, что в любую минуту снова
расплачется. - Но я устала. Голова болит. На сегодня довольно.
- Слушаюсь, фройляйн, - немного обиженно сказала Фанни. - Но ее
величество всегда настаивает, чтобы я проводила щеткой не меньше четырехсот
раз, какой бы усталой она себя ни чувствовала.
- Я бы очень хотела быть такой же мудрой и разумной, как императрица, -
вздохнула Гизела.
- Многие хотели этого, - усмехнулась Мария. - И многие стремились быть
такой же красивой, как ее величество. Но у них ничего не вышло. Она
неповторима. В целом мире не найти второй такой.
- Да, второй такой нет, - согласилась Гизела. Не очень утешительная мысль
перед сном. Гизела взобралась на огромную кровать с балдахином, уткнулась
лицом в мягкие подушки и наплакалась вволю.
Так вот она какая - любовь! Ощущение одиночества и безнадежности! Любовь,
которая обречена быть несчастной, едва успев родиться. Но и такая любовь
останется с ней до конца ее жизни!
Глава 9
- Гизелу разбудила Мария, которая стремительно вбежала в комнату и с
шумом отдернула шторы. В это утро она позабыла о бесшумных шагах и мягких
движениях. Когда Гизела испуганно подскочила на кровати, Мария сообщила:
- Пришло письмо, фройляйн, от ее величества. В первую минуту Гизела могла
только недоуменно смотреть на камеристку, полагая, что не правильно поняла
ее слова. Вчера ночью она плакала до полного изнеможения, а потом лежала без
сна, металась по кровати с боку на бок. И только когда первые лучи рассвета
коснулись тяжелых штор, изнуренная, она провалилась в дремоту без
сновидений.
- Письмо? - переспросила Гизела и услышала, как устало звучит ее голос.
- - Да, письмо, фройляйн, - нетерпеливо повторила Мария.
Она показала, куда положила его - на столик рядом с кроватью. Гизела
протянула к нему руку, а Мария тем временем продолжала заниматься шторами на
окнах.
- Прибыл грум с приказанием вручить письмо, как только в доме проснется
хоть одна душа, - сказала Мария, - Он приехал в полшестого, но эти недоумки
и олухи внизу ничего мне не сообщили, пока я не спустилась, чтобы взять ваш
чай. О! Эти англичане! Ни малейшего представления о дисциплине и о том, как
нужно выполнять королевские приказы.
- Но они не знали, что это от ее величества, ведь считается, что она
здесь, - запротестовала Гизела.
Она уже распечатала письмо и стала читать, что было написано на листе
плотной белой бумаги:
"Ее величество приказали мне сообщить Вам о том, что Вы незамедлительно
должны вернуться в Истон Нестон. Предлогом послужит известие, полученное
Вами из Вены, которое требует Вашего срочного отъезда. Возвращайтесь как
можно быстрее.
Рудольф Лихтенштейнский".
Гизела дважды прочитала письмо и повернулась к Марии, на лице которой
было написано сильное любопытство.
- Мы немедленно возвращаемся, Мария, - сказала она, - Сообщи, пожалуйста,
графине и начни собирать вещи.
- Что случилось, фройляйн? - поинтересовалась Мария.
- Не знаю, - ответила Гизела - Мы уезжаем под тем предлогом, что из Вены
пришли какие-то новости.
Вот и все, что мне известно.
- Великий Боже! Ее величество не отдали бы такого приказания, если бы не
произошло что-то очень важное, - всполошилась Мария. - Ах! Ах! Я так и
знала, что ничего хорошего из этого визита не получится.
Она театрально заломила руки и выбежала из комнаты. Через секунду вошла
горничная, чтобы развести огонь в камине. Гизелу охватило нетерпение, ей
хотелось тут же вскочить с кровати, но она понимала, что это не вяжется с
той ролью, которую она на себя взяла, и поэтому пришлось ждать, пока не
разгорится яркое пламя; только тогда уйдет горничная и она сможет наконец
встать. А пока на нее нахлынули мысли о том, что случилось прошлой ночью.
Сейчас, при свете дня, в холодной, остывшей спальне, в подавленном
настроении, вчерашнее событие показалось ей диким, несуразным сном, который
ничего общего не имеет с реальной жизнью.
Неужели она действительно позволила лорду Куэнби держать себя в объятиях,
целовать необузданно и властно, требовать от нее любви, так что даже
пришлось силой вырываться из его рук? С трудом верилось, что такое возможно,
но даже сейчас она знала, что от одной только мысли о нем сердце ее
воспламеняется.
Она любила его! Любила так же страстно и неуемно, как он.
Ей снова захотелось плакать, но она усилием воли подавила в себе слезы и
горестно уставилась в пустоту прекрасной комнаты. Раньше она часто думала о
любви, загадывая, повезет ли ей в жизни узнать, что это такое. Как все
девушки, она мечтала о человеке, за которого выйдет замуж, о первой с ним
встрече - возможно, на охоте, возможно, на танцах. Она молила, чтобы ее
любовь оказалась счастливой и безоблачной, чистой и ясной, как весна, как
первые нарциссы, пробивающиеся сквозь высокую траву. Ее охватывал ужас при
мысли о тех отвратительно убогих страстях, которые леди Харриет называла
любовью, о ссорах и перебранках между сквайром и его второй женой, о
кокетстве и манерном заигрывании, к которым прибегала мачеха, заманивая в
Грейндж очередного кавалера.
Любовь, всегда говорила себе Гизела, ничего общего с этим не имеет.
Любовь зиждется на дружбе и расположении, на доверии друг к другу; это -
нежность, самое бурное проявление которой - мягкое пожатие рук и легкий
поцелуй. И все же любовь, когда пришла к ней, оказалась совсем иной. Это
дикое, всепоглощающее пламя, это буря, которая унесла с собой все мысли и
чувства и оставила ее дрожащую, ранимую, полную терзаний и душевных мук.
Никогда она не думала, что любовь бывает такой. Что это чувство окажется
раздирающим, но она все же будет всей душой стремиться к нему, как и к
человеку, которого полюбила.
И вот теперь всему конец. Сегодня она уезжает и больше никогда его не
увидит. Ей было даже ничуть не любопытно, почему все-таки императрица
послала за ней. Теперь уже все равно, какая была тому причина. Ей оставалось
только уехать, покинуть замок и лорда Куэнби, навсегда исчезнуть во мраке, в
безвестности.
Когда, наконец, Гизела осталась в комнате одна, она выскользнула и"
постели и встала перед зеркалом. Ее лицо было очень бледным, под глазами
легли темные круги. И все же, одетая в затейливый пеньюар, принадлежащий
императрице, с распущенными по плечам волосами, доходящими чуть не до колен,
она выглядела прелестно. С трудом верилось, что она снова может превратиться
в несчастную, подавленную простушку, которую вознесли на пьедестал, какого
она никогда не заслуживала...
Но Гизела слишком хорошо понимала, что ее красота - это часть той роли,
которую она играла. Ее волосы вновь потускнеют, когда за ними перестанут
следить; лицо погрубеет без кремов и массажа; кожа на руках покраснеет, а
фигуру скроет бесформенная, плохо сшитая одежда, какую она всегда носит.
Ничего, ничего не останется, только воспоминание о вчерашнем вечере.
Она коснулась пальцами губ. Они все еще горели от его неистовых поцелуев.
Но только от одной мысли о них Гизела невольно разомкнула губы. Дыхание ее
участилось, сердце снова заколотилось как вчера, когда он целовал ее и
называл своей возлюбленной. У нее вдруг мелькнула дикая мысль пойти вниз и
сказать ему правду, признаться: "Я не императрица. Я только женщина, которая
вас любит".
Но она тут же поняла, что это невозможно. Во-первых, она не могла предать
императрицу. Во-вторых, она знала, что ей не хватит смелости взглянуть ему в
лицо и увидеть, как оно внезапно исказится от презрения к ней. Он придет в
ярость от такого обмана и отвернется от нее с той же горечью и ненавистью,
которые обнаружились в самый первый вечер, когда он обвинял в не совершенных
ею преступлениях.
Нет, она никогда этого не сделает. Это невозможно. Но она пока
сомневалась, хватит ли у нее сил попрощаться, когда придет время, сможет ли
она уехать, если вдруг он станет просить ее остаться.
Фанни и Мария вошли в комнату почти бегом. Внесли сундуки, и они
принялись собирать вещи, вынимая чудесные платья из гардероба и укладывая их
между толстыми слоями мягкой оберточной бумаги, чтобы не повредилась их
хрупкая красота. Гизелу больно кольнуло, когда они взяли в руки платье,
которое она должна была надеть сегодня вечером. Из голубого атласа, сплошь
расшитое крошечными алмазными цветами, с каскадом гофрированных рюш,
закрепленных сзади в жесткий турнюр.
Гизела смотрела, как его укладывают в сундук, и думала, понравилась бы
она в нем лорду Куэнби или нет. Задавать себе такие вопросы - все равно что
вращать рукоятку ножа в сердце, и Гизела поэтому поспешно оделась и прошла в
будуар, где накрыли стол к завтраку. Там она могла побыть в одиночестве.
Графиня уже встает, сообщила ей Мария. Чувствует она себя далеко не
лучшим образом и ворчит, что приходится ехать в такую рань. Гизела выпила
стакан молока и в беспокойстве вернулась обратно в спальню.
- Когда подадут карету, Мария? - спросила она.
- В девять тридцать, фройляйн, - ответила камеристка. - Мы бы и раньше
уехали, если бы мне сразу сообщили о том, что прибыл посыльный.
- Кто-нибудь уже сообщил его милости?
Гизела попыталась говорить спокойно, но не смогла скрыть волнения.
- Его милость уехал на прогулку верхом, - сказала Мария. - Я велела
дворецкому известить его о нашем отъезде, как только он вернется.
Гизела глубоко вздохнула. А что если лорд Куэнби не успеет вернуться до
их отъезда? Будет ли приличным уехать, не попрощавшись? И сможет ли она
поступить так? Но, с другой стороны, возникал еще один вопрос - сможет ли
она произнести слова прощания?
Она едва обратила внимание, во что ее одевали. Но когда все было готово,
рассмотрела, что на ней платье из розовато-лилового бархата и накидка такого
же цвета, но более темного оттенка. Юбка была оторочена широкой полосой
собольего меха, а в руках она держала соболью муфточку. Страусовые перья
мягко щекотали щеку, в ушах и в кружеве вокруг шеи блестели бриллианты и
аметисты. Мария использовала для ее лица обычную косметику, но так и не
сумела замаскировать страдальческие морщинки, появившиеся у глаз.
Гизеле вдруг пришла в голову мысль, что, возможно, сейчас она более всего
похожа на императрицу. Она стала старше, ушла часть ее юности - безвозвратно
утеряна минувшим вечером, когда она очнулась от заблуждений и невинных грез
юной девы и столкнулась с полнейшей реальностью страсти и безудержной любви.
Вещи упаковали. Когда все было готово, раздался стук в дверь и лакей
вручил Марии бриллиантовые звезды, которые были в прическе Гизелы прошлым
вечером.
- Камердинер его милости решил, что они вам понадобятся, мисс, - услышала
Гизела.
- Господи! Чуть не оставили! - в ужасе воскликнула Мария.
Гизела отвернулась, когда камеристка внесла украшения в комнату. Она была
не в силах смотреть на них, вспоминать прикосновение его рук, удивительно
нежное и в то же время решительное и властное.
В дверь снова постучали, и в комнату вошла графиня Фестетич, уже одетая в
дорожный костюм. Выглядела она больной и довольно слабой.
- Доброе утро, - сказала Гизела. - Мне жаль, что вы еще не поправились.
- Мне уже лучше, - устало произнесла графиня. - Почему вдруг такая
спешка? Что случилось?
- Марию это тоже удивило, - ответила Гизела. - Боюсь, письмо мало что
объясняет. Можете сами прочесть.
Она протянула листок графине. Та пробежала по нему глазами и, подойдя к
камину, бросила в огонь.
- Было бы неразумно оставить его здесь, - пояснила она. - Возможно, из
Вены действительно пришли какие-то новости. Я очень надеюсь, что ее
величеству не придется возвращаться. Она так давно ждала возможности
приехать поохотиться.
- Я тоже надеюсь, - машинально повторила Гизела.
- Итак, вы готовы? - спросила графиня. - Кареты должны быть уже здесь. -
Она посмотрела на Гизелу. - Вам нужно будет попрощаться с челядью. Пройдем
вниз?
Гизела помедлила немного, прежде чем ответить.
- Я готова, - наконец сказала она, но знала, что говорит не правду.
Она не была готова. Она никогда не будет готова проститься с лордом
Куэнби. Они медленно спустились вниз, шурша платьями по толстому ковру. Как
и предупредила графиня, все слуги собрались в холле, выстроившись в шеренгу,
все без исключения - от домоправительницы до младшей судомойки. Они хотели
хотя бы одним глазком взглянуть напоследок на именитую гостью, которой
прислуживали. Для них это было большим событием. И хотя их предупредили, что
они должны беречь инкогнито вне замка, они для себя считали честью быть
посвященными в тайну, которую собирались хранить, потому что им доверяли, им
поверила сама императрица.
Когда Гизела сошла вниз, она подумала, что сейчас совершает, наверное,
самый дурной поступок в своей жизни. Обмануть этих простодушных людей,
разыгрывать перед ними спектакль было гораздо хуже, чем обмануть самого
лорда Куэнби. Но тем не менее она в очередной раз решила не подводить
императрицу.
Она прошла вдоль всего ряда, милостиво улыбаясь, грациозно протягивая
руку старшим слугам, слегка кивая и даря улыбку младшим. Церемония вскоре
закончилась. Прислуга разошлась по своим местам, а Гизела на секунду
растерялась.
- Его милость еще не вернулся, мадам, - сообщил дворецкий.
- Тогда, я боюсь, нам придется ехать, - сказала Гизела, как ей самой
показалось, тусклым и бесцветным голосом. - Передайте, пожалуйста, его
милости, когда он вернется, что новости, поступившие из Вены, заставили меня
немедленно отправиться в Истон Нестон.
- Слушаюсь, мадам.
Они подошли к входной двери. Ноги у Гизелы стали как свинцовые. Кареты
ждали; в одной из них, в которой разместятся Фанни и Мария, лакеи
устанавливали сундуки.
Неожиданно Гизела вздрогнула. По дороге навстречу им мчался лорд Куэнби,
восседая на великолепном гнедом скакуне, который слегка взмок, как будто его
долго и яростно гнали во весь опор.
Подъехав поближе, лорд Куэнби увидел кареты у дома. Он пришпорил коня и,
как Гизела заметила, нахмурился.
- Чей это экипаж? - резко спросил лорд Куэнби.
Кучер на козлах ответил ему.
- Мадам уезжает, милорд.
Лорд Куэнби поравнялся с каретой, и теперь Гизела, наклонившись к окну,
могла взглянуть ему в лицо.
- Мы должны ехать, - произнесла она немного неуверенно.
- Не сказав "до свидания"?
- Вас не было. А нам срочно нужно попасть в Истон Нестон.
Объяснение прозвучало довольно неубедительно, и она вдруг почувствовала
себя как ребенок, застигнутый за шалостью.
- Не окажете ли вы мне любезность подарить несколько минут вашего
времени, чтобы я мог проститься с вами подобающим образом? - спросил он.
Он смотрел прямо ей в глаза, и она согласилась не раздумывая.
- Нет, нет, - тихо возразила графиня, сидевшая рядом с ней. - Мы должны
ехать немедленно.
Гизела уже не слушала ее.
- Я пройду в дом, чтобы попрощаться, - сказала она лорду Куэнби. - Это
займет не более минуты.
Гизела не обратила внимания на испуганные протесты графини. Дверца кареты
распахнулась, ступеньки были спущены, и она вышла без чьей-либо помощи, даже
не дотронувшись до протянутой руки лакея. Лорд Куэнби к этому времени уже
спешился и ждал ее на нижней ступеньке лестницы. Они вместе вошли в дом.
Дворецкий поспешил распахнуть перед ними дверь в библиотеку. В камине пылал
огонь. Аромат оранжерейных цветов смешивался с запахом сигар. В комнате было
тепло и уютно, но Гизела не сводила глаз с человека, шагавшего рядом с ней.
Он не проронил ни слова с того момента, как она покинула экипаж, и теперь,
глядя на него, Гизела заметила на его лице не гнев, а боль. Его темные глаза
смотрели тоже по-новому.
- Почему вы уезжаете? - отрывисто спросил он.
- Я получила известие из Вены, - почти машинально ответила Гизела. - Мне
нужно срочно вернуться в Истон Нестон.
- Вы покидаете Англию?
- Не знаю. Я не могу принять решения, пока не посоветуюсь со своими
друзьями.
С минуту стояло молчание, а потом он произнес почти с яростью:
- И вы думаете, я поверю в эту чепуху?
- Это правда, - сказала Гизела.
- Не лгите, - продолжал лорд. - Вы прекрасно знаете, - не хуже меня, что
причина отъезда вовсе не в этом. Вы уезжаете из-за того, что произошло вчера
вечером. Я признаю, что был не в себе; я признаю, что потерял рассудок. Но
вы любому ударите в голову. Неужели вы не можете понять? И разве вы не
женщина, чтобы простить?
- Дело совсем не в том, - уверила Гизела. - Пожалуйста, не нужно думать,
что я разозлилась или оскорблена. Это не так. На рассвете приехал грум с
письмом. Спросите любого, если хотите. Причина моего отъезда в письме,
которое он привез. Я должна ехать.
- Позвольте мне взглянуть на письмо.
- Я.., я не могу этого сделать, - пробормотала Гизела. - Оно сожжено.
Лорд Куэнби усмехнулся, но ему явно не было смешно.
- Итак, оно сожжено, - повторил он. - Но почему?
Потому, что в нем ничего не говорилось о необходимости срочного отъезда.
- Нет, говорилось, - запротестовала Гизела.
- Я не верю, - коротко сказал лорд Куэнби. Он прошелся по комнате. - Вы
оказываете на меня какое-то воздействие. Мне казалось, я невосприимчив к
женским чарам. Я думал, ни одна из женщин не в состоянии взволновать или
околдовать меня. Я даже отказался от мысли о женитьбе, потому что рано или
поздно любая женщина становилась мне неинтересной, теряла для меня
привлекательность. Я всегда мысленно сравнивал ее с моим идеалом. Неизменно
не в ее пользу. Вы знаете, кто был для меня идеалом?
Гизела промолчала, и он ответил сам:
- Им были вы. Тот портрет, который я видел в Вене. То, что рассказывал о
вас Имре в своих письмах ко мне много лет тому назад. Вы можете не верить
мне. Я и не жду, что поверите, но это так. Имре сочинял свои письма как
поэт, и как поэт он нарисовал в моем воображении картину, которую я бережно
храню. Ни одна женщина не может сравниться с богиней, которая царит в моем
сердце. А потом, когда я увидел вас, я понял, что со мной происходило, хотя
я сам не понимал этого. Я полюбил, и чувство это жило во мне больше десяти
лет. Разве этим нельзя объяснить, почему от прикосновения к вам я потерял
рассудок?
- Наверное, можно, - сказала Гизела. - Но я все равно обязана ехать.
- Нет, не обязаны, - возразил он. - Ваш визит должен был продлиться до
завтра. У нас есть еще один день. У нас есть еще один вечер. Я позволил вам
убежать от меня прошлой ночью потому, что слишком люблю вас и не могу
принудить вас к чему-то, не могу навязывать вам свое общество. Но когда вы
покинули меня, я понял, как глупо поступил. Каждая секунда, каждое
мгновение, что мы могли быть вместе, бесценны. Каждая минута нашей разлуки
доставляет адские муки. Я говорю о себе, конечно. Отмените отъезд.
Сегодняшний день принадлежит нам, а завтра, кто знает, может вообще не
настанет.
Его мольбы дошли до самого сердца Гизелы. Она ощутила свою слабость и
беспомощность. Ей хотелось поступить так, как он просит, ей хотелось
отдаться его объятиям, сказать ему, что все неважно, ничто не имеет
значения, кроме его просьбы остаться, кроме его желания быть рядом с ней. Но
в то же время какая-то часть ее самой осталась верна обещанию, данному
императрице. Чувство преданности не пересиливало ее любви, но была задета ее
честь, и Гизела понимала, что не может не принести жертву, которая от нее
требовалась.
- Я вынуждена уехать, - снова повторила она с несчастным видом.
- Но почему? Почему? - настаивал он. - Вы все еще боитесь меня? А если я
обещаю, что не дотронусь до вас? Это будет трудно, почти невозможно, но я
обещаю. Я не дотронусь до вас, буду только говорить с вами. Даже могу не
говорить, если вы мне велите. Буду счастлив уже только тем, что смогу
смотреть на вас. Я сделаю все, что угодно, только останьтесь.
- Не могу, не могу. Пожалуйста, не просите меня об этом, - взмолилась
Гизела, закрыв глаза, чтобы не видеть его лица.
- А что если я вас не отпущу? - спросил он. Это был вызов, вопрос
человека, который всегда поступает по-своему, который привык сам все решать
в своей жизни.
Гизела вздохнула. Ей хотелось, сказать, что в таком случае ей ничего не
остается делать, как молча согласиться. Но, прежде чем Гизела смогла
произнести какой-то ответ, она оказалась в его объятиях. Его руки все крепче
и крепче сжимали ее, губы настойчиво искали поцелуя, а она почувствовала,
как слабеет и дрожит от его прикосновения. Но тут же, с невероятным усилием,
она вытянула руки и отстранилась.
- Нет! - произнесла она. - Это бесполезно. Я должна сейчас уехать.
Она смотрела ему в лицо и видела, как меняется его выражение. Исчезли
нежность и любовь, погас огонь в глазах, на лице появилась маска незнакомца.
Неожиданно перед ней возникло лицо того человека, которого она впервые
встретила в шорной лавке Тайлера - холодного, гордого, высокомерного.
Человека, который был готов отстранить со своего пути любого, кто бы ему ни
встретился.
- Итак, вы приняли окончательное решение, - сказал он, и голос его был
холодным, натянутым, совершенно лишенным тех теплых нот, которые звучали в
нем, когда он молил ее остаться.
- Пожалуйста, поймите меня.
Гизела не могла унять дрожь. Ей показалось, будто ворота в рай
захлопнулись перед самым ее лицом, а снаружи было холодно и страшно.
- Я прекрасно вас понимаю, - сказал он, - Точно так вы увлекли Имре и,
возможно, других бедняг, поддавшихся вашему влиянию. Для вас ничего не
значит, что у ваших ног лежит чье-то разбитое, измученное сердце. Вы - не
женщина, вы - императрица и королева. Разве имеет какое-то значение, что
другие люди страдают?
- Это не правда! Не правда! - жалобно произнесла Гизела. - Мне не все
равно, это имеет для меня значение, просто я не могу вам объяснить всего.
- Нет причин что-то объяснять, ваше величество, - надменно сказал лорд
Куэнби. - Вы должны вернуться на свой трон.
Он небрежно дотронулся губами до ее руки, отвесил поклон, как ей
показалось, полный иронии и цинизма, и, так как она все еще стояла на месте
в нерешительности, резко добавил:
- Идите же! Чего вы ждете?
- Я не могу уйти вот так, - сказала Гизела. - Я хочу поблагодарить вас, я
хочу...
- Поблагодарить меня! За что? Вы развлеклись и, наверное, неплохо, ваше
величество. Теперь вы можете вернуться в высшее общество, в котором
позволено предложить монарху жизнь и меч, но сердце - никогда.
Его слова хлестну
...Закладка в соц.сетях
