Жанр: Любовные романы
Спор богинь
...а был выбор из трех богинь, — напомнила она. — Вы
предложили мне Аполлона... Кто же следующий?
— Мой брат Марк, лорд Уорфилд, является в настоящий момент лорд-
канцлером Англии, — ответил сэр Родерик.
— О, уж он-то определенно удовлетворил свое честолюбие! —
воскликнула Астара. — Насколько мне известно, в правительстве это самая
высокая должность, за исключением премьер-министра.
— Я ничуть не сомневаюсь, что Марк голову склоняет лишь перед
королем, — подтвердил сэр Родерик. — Он еще в молодости отличался
неутомимым трудолюбием. Но при этом ему еще достался в наследство дар
красноречия. Он-то и помог ему вознестись на такую высоту.
— А его сын?
— Лайонел — офицер, и, как полагаю, ловок и галантен. Кажется, ему
скоро исполнится двадцать шесть лет. Совсем в юном возрасте ему
представилась возможность испытать себя на поле брани, в битве при Ватерлоо.
И он не посрамил чести Уор-филдов. Сам герцог Веллингтон вручил ему награду
за храбрость!
— А он тоже красив? — поинтересовалась Астара.
— Говорят, когда он надевает мундир, ни одна женщина не может смотреть
на него равнодушно... А принц-регент, который, как известно, любит, чтобы
его окружали самые видные и красивые придворные, постоянно приглашает
Лайонела и Уильяма к себе в Карлтон-хауз.
— Вы рисуете такие волнующие картины! — смеясь, воскликнула
Астара. — Жалко только, что словами, а не кистью и маслом на холсте.
Это было бы еще более впечатляющим!
— Обычно портреты оказываются крайне обманчивыми, — возразил сэр
Родерик. — Кстати, это напомнило мне вот что-я хочу заказать твой
портрет. Трудность состоит лишь в том, чтобы решить, кто из английских
художников сможет по-настоящему оказаться на высоте и изобразить тебя такой,
какая ты есть.
— У меня вовсе нет ни малейшего желания просиживать по шесть часов,
позируя художнику. Ведь в это время я могла бы скакать рядом с вами на
лошади по парку или танцевать с красавцами Уильямом или Лайонелом!
Тут ее осенило, и она воскликнула:
— Дядя Родерик, нам нужно устроить бал! Подумайте, как это будет
чудесно! И знаете что? В Париже вы танцевали намного лучше, чем все мои
молодые партнеры.
— Ты опять мне льстишь! — улыбнулся сэр Родерик. — Но дать
бал можно. Это определенно неплохая мысль. Впрочем, я и сам уже думал о том,
чтобы устроить грандиозный прием в твою честь, и не только здесь, но и в
Лондоне.
Увидев восторг, сверкнувший в синих глазах Ас-тары, он добавил:
— Только мне все-таки хотелось бы прежде услышать твой приговор.
После недолгого молчания Астара сказала:
— У вас... нехорошие предчувствия? Вы боитесь моего появления в
Лондоне? Почему?
— Ты и сама знаешь ответ на свой вопрос, ведь ты необычайно
проницательная девушка. В самом деле, у меня есть некоторые опасения.
— Объясните мне, какие опасения и почему возникли у вас, —
взмолилась Астара.
— Не знаю, слышала ли ты про свободу нравов среди нынешней английской
аристократии, — начал сэр Родерик, — но на континенте об этом
часто заходит речь.
— Вероятно, это то, что говорят про принца-регента! — кивнула
Астара.
— Значит, ты понимаешь, — сказал сэр Родерик, — что, когда
наш король Георг III, бедняга, девять лет назад окончательно лишился
рассудка, принц, получив право на регентство, стал задавать тон всей
придворной жизни, и все начали равняться на него и его вкусы. А здесь он, к
сожалению, не может служить достойным образцом для подражания.
Он вздохнул.
— Его любовные истории еще в бытность принцем Уэльским служили всем
скверным примером, а неудачный брак и то обстоятельство, что теперь он
увлекся леди Конингэм, делают лондонский бомонд не самым лучшим местом для
юной особы, тем более такой, как ты.
— Чем же я отличаюсь от других? — настороженно спросила Астара.
— Что ж, если хочешь правду — пожалуйста, — вздохнул сэр
Родерик. — Не только тем, что ты красива, моя милая, но и тем, что ты
чиста и, как мне кажется, невинна в том, что касается мужчин.
Он заметил, как щеки девушки залила краска.
— Вероятно, я излишне любопытен, — продолжал сэр Родерик, — а
если так, то ты должна простить старика, но мне хочется знать, целовал ли
тебя кто-нибудь?
— Нет, конечно же, нет! — быстро ответила Астара. Затем,
почувствовав, что сэр Родерик ждет ее дальнейших объяснений, добавила:
— Честно говоря, дядя Родерик, я никогда еще не встречала человека, с
которым бы мне захотелось поцеловаться. Несколько человек пытались это
сделать, но я всегда чувствовала, что поцелуй — это нечто настолько... ну...
интимное, что я отдала бы мои... губы только тому, кого... полюблю.
Нежный голос Астары звучал так трогательно, что сэр Родерик торжествующе
произнес:
— Именно так я и думал! Вот почему мне хочется, чтобы ты появилась в
Лондоне уже замужней женщиной или, по крайней мере, после помолвки.
— Вы и в самом деле опасаетесь, что... со мной может случиться что-
нибудь скверное?
— Безжалостный ветер может сорвать с нежного цветка все лепестки. И мне
страшно неприятна мысль о том, что тебе будут кричать
несравненная
и
божественная
— каковой ты, несомненно, и являешься — разные пьяные
прощелыги и бездельники, целыми днями толкущиеся в клубах Сент-Джеймса.
— Видимо, вы слышали про Лондон одно, а я другое, — помолчав,
ответила Астара, — но ведь вы показали мне Рим и Париж. И мне не
хотелось бы оставаться в неведении, когда речь идет о моей родной стране.
Она крепко стиснула пальцы:
— Я англичанка, и вы тоже англичанин. Мы можем не одобрять все, что
видим и слышим, однако, хотим мы этого или нет, это наша жизнь, а мы всего
лишь часть ее. Зачем уклоняться от жизни?
— Ты права, — согласился сэр Родерик. — Разумеется, ты
совершенно права! И все-таки я прошу тебя уступить мне и встретиться с моими
племянниками прежде, чем мы отправимся в Лондон.
— Вы знаете, что я выполню все, о чем вы меня ни попросите. Как могу я
вам отказать, дядюшка, когда вы так добры ко мне? Я люблю вас!
— Значит, договорились, — подвел итог сэр Родерик. — А
завтра, чтобы поберечь мои старые глаза, я попрошу тебя написать вместо меня
три письма, которые, можешь мне поверить, приведут сюда моих племянников с
такой быстротой, с какой смогут мчаться их лошади!
— Да, но ведь вы рассказали мне лишь о двух ваших племянниках, —
вспомнила вдруг Астара, — и ничего не сказали про третьего. А ведь
Парису пришлось выбирать из трех богинь.
— У меня было три брата и теперь есть три племянника, но третий навряд
ли нас с тобой заинтересует.
— Почему?
— Потому что мой третий, самый младший, брат Люк оказался неудачником.
— Неужели! А я-то думала, что у всех ваших братьев жизнь сложилась, не менее удачно, чем у вас.
— У всех, кроме одного, — вздохнул сэр Родерик, — и он очень
сильно огорчал нашего отца.
— Почему? — спросила Астара, внезапно почувствовав любопытство.
— В большинстве старинных семейств существует давняя традиция: старший
сын продолжает семейное дело и берет на себя заботу о наследственных
владениях, второй сын обращается к политической карьере, третий становится
военным, а четвертый посвящает себя служению церкви.
— И что же? Ваш младший брат отказался?
— Нет, Люк не возражал, и ему были предоставлены на выбор пятнадцать
приходов — щедрый дар моего отца.
Астара внимательно слушала, и сэр Родерик с сожалением продолжал:
— Разумеется, одни из них были богаче и крупнее, другие — менее важные,
но только Люк выбрал самый маленький приход из всех, по соседству с Уорфилд-
хаузом, да еще женился до того, как получил туда назначение.
...Естественно, — помолчав, добавил сэр Родерик, — что отец считал
Люка слишком юным, чтобы он мог самостоятельно решать свои дела. К тому же
мой младший брат взял себе в жены девушку из простой семьи, не
примечательную ничем, кроме своей красоты.
Астара так и впилась в опекуна глазами.
— Однако отец решил: каким бы неудачником ни выглядел Люк, он не должен
ронять честь семьи. Если он станет епископом, то сможет смело смотреть в
глаза старшим братьям. И все окружающие забудут про этот досадный мезальянс.
— Я уже почти догадалась, чем закончится ваша история, — с улыбкой
произнесла Астара.
Сэр Родерик сокрушенно покачал головой.
— Люк разочаровал всех своих родственников. Он отвергал все предложения
о продвижении, отказался покинуть Литл-Милден и оставался там до самой
смерти.
В голосе баронета зазвучали нотки горечи.
— Правда, говорят, его обожали прихожане, но нашего отца это не могло
утешить. Ему очень хотелось, чтобы Люк вращался в более высоких сферах, чем
захолустный приход в Литл-Милдене.
— А что же его сын? — поинтересовалась Астара.
— К сожалению, у Вулкана такой же сложный характер , как и у его отца.
— Вулкан? Что за странное имя!
— Весьма странное, моя милая, ты совершенно права, да еще и для сына
священнослужителя, — согласился сэр Родерик. — И вообще, этот
мальчик был крещен прежде, чем мы успели вмешаться. Отец был просто вне себя
от ярости, когда услышал данное его внуку имя.
— Вулкан был богом огня, — задумчиво сказала Астара, — а
впоследствии его стали считать источником животворного тепла.
— У тебя прекрасная память, — сухо заметил сэр Родерик, — но
я сомневаюсь, что все это имеет хоть малейшее отношение к моему племяннику.
— Чем же он занимается?
— Ему почти тридцать лет, и многие годы из них он провел, карабкаясь на
безымянные горные вершины и болтаясь по всему белому свету, как правило,
пешком или верхом на муле.
— Папа счел бы это самой лестной и выигрышной рекомендацией! —
воскликнула Астара.
— Твой отец был совсем другим! — проворчал сэр Родерик. —
Судя по тому, что мне доводилось слышать, Вулкан — просто бездельник и
бродяга, ему нравится бывать в самых невероятных, экзотических местах — где
угодно, лишь бы подальше от родины и от нормальной, ответственной жизни, и
он совсем не думает о том, чтобы найти более достойное применение своим
талантам, доставшимся ему от предков.
— И тем не менее он все-таки выступает в вашем трио под третьим
номером. Но, должно быть, его невозможно застать на месте?
— Между прочим, как я узнал от Барнса, после смерти моего брата Вулкан
поселился на старой мельнице, расположенной возле Литл-Милдена. И когда
возвращается в Англию из очередного далекого странствия, то живет именно
там.
— И сейчас он на старой мельнице?
— Барнс утверждает, что он должен быть на месте. А это значит, что его
можно будет пригласить к нам вместе с Уильямом и Лайонелом.
— Я чувствую, дядюшка, что все ваши симпатии на стороне Уильяма.
— Я стараюсь быть беспристрастным, — ответил сэр Родерик, — и
целиком и полностью предоставляю тебе самой вершить суд и сказать свое
слово.
— И все-таки вы невольно проталкиваете своего любимца! — с улыбкой
заметила девушка.
— Пожалуй, я и в самом деле питаю симпатию к молодым людям, которые
именуют себя коринфий-цами и умеют править фаэтоном с таким искусством,
какого мне никогда не удавалось достичь, главным образом из-за нехватки
времени. Я дажеслегка им завидую. Еще они способны ударом кулака повергнуть
на землю мощного быка и устраивают между собой впечатляющие поединки. Астара
засмеялась:
— Дядя Родерик, вам впору становиться писателем! Ваши описания выглядят
гораздо более живописными, чем в тех книгах, которые мне доводилось читать
на английском языке. К сожалению, у французов это получается намного
успешней.
— Хм, французская литература — это не то, что я стал бы рекомендовать
для чтения столь юной девушке, как ты, — покачал головой сэр Родерик.
— Вы слишком стараетесь оградить меня, причем не только от других
людей, но и от меня самой, — возразила Астара. — Поймите, мой
самый любимый на свете дядюшка, мне ведь нужно взрослеть. Я должна научиться
принимать самостоятельные решения и даже совершать собственные ошибки. Я
чувствую, что мне это просто необходимо.
Она произнесла эти слова серьезным тоном, но при этом выглядела так
прелестно, что сэр Родерик наклонился и обнял ее за плечи.
— Господь свидетель, мне очень хотелось бы оградить тебя от всех
ошибок, — сказал он. — Я ведь знаю, и, возможно, лучше многих
других, что для юной, одинокой девушки этот мир может оказаться недобрым и
даже страшным.
— Но я ведь не одна, — запротестовала Астара. — У меня есть
вы.
— Ты же знаешь, что мне уже перевалило за семьдесят, — вздохнул
сэр Родерик, — и я обязан позаботиться о твоем будущем. Помоги мне,
милая, сделать то, в чем я вижу свой долг перед тобой и твоими покойными
родителями, ведь ни одному человеку не дано знать, сколько он еще проживет
на свете.
Произнося это, баронет знал, что такая настойчивая просьба найдет
немедленный отклик в добром сердечке его воспитанницы.
Астара схватила его руку и прижала к своей щеке.
— Вы ведь знаете, милый дядюшка, что я сделаю все, о чем бы вы меня ни
попросили, — быстро сказала она. — Мы напишем письма вашим
племянникам, и я надеюсь, что при встрече с ними мне удастся выполнить ваше
желание и сказать, что один из них, — возможно, им станет Уильям — тот
человек, за которого я согласна выйти замуж.
— А они неминуемо влюбятся в тебя, поскольку не смогут устоять перед
твоей прелестью. И если кто-то из них станет твоим мужем, я буду спокоен за
тебя и за судьбу моего наследства. Все Уорфилды, а в особенности мои братья
и я сам, всегда отличались осторожным и разумным отношением к деньгам.
Сэр Родерик немного помолчал, затем добавил:
— Наш отец был богатым человеком, к тому же очень справедливым во всем,
что давал нам в детстве и юности, это касалось и тех денег, какие он мог
себе позволить тратить на нас. Помнится, он всегда повторял:
Вам известна
библейская притча о талантах. И я могу лишьпосоветовать вам перечитать ее
еще раз и запомнить, что слуга, зарывший свой талант в землю, осуждается в
священном писании за леность и криводушие!
— Уж вы-то явно не стали бы зарывать свои деньги в землю!
— Я был наделен недюжинным умом и мог видеть, как тысячекратно множатся
мои таланты, то есть мой капитал, — довольным тоном ответил сэр
Родерик. — Джордж, граф Уэлдам, несомненна, также использовал свои
таланты в полной мере, как и Марк, ныне лорд Уорфилд, чей титул после его
смерти достанется его сыну Лайонелу.
— Они оба, Уильям и Лайонел, должно быть, весьма завидные
женихи, — заметила Астара. — Но мне жаль Вулкана. Что же
унаследовал он?
— Только дух бродяжничества, упрямство да старую мельницу! — с
напускным драматизмом воскликнул сэр Родерик, и они оба рассмеялись.
В тот вечер, вернувшись в спальню, специально, как она знала, выбранную для
нее опекуном (это была самая красивая комната во дворце), Астара распахнула
створки окна и замерла, залюбовавшись освещенным луной весенним пейзажем.
Прошел дождь, в окно веяло свежестью и влажной землей. Это был давно забытый
запах, всегда связывавшийся в ее воспоминаниях с Англией.
Лунные лучи терялись в могучих кронах великанов-дубов, под которыми выросли
многие поколения Уорфилдов; от дома вниз под гору бежала через сад дорожка.
Она вела к озеру, питавшемуся от небольшой реки, что причудливо вилась среди
зеленых полей.
Яркая луна осветила и каменный мост; днем из-под него выплыла стая лебедей,
похожих на гордые корабли с наполненными ветром парусами.
Все в Уорфилд-парке дышало покоем и красотой; и Астаре невольно пришло в
голову, что сэр Родерик прав и что рано или поздно ей захочется жить в этом
великолепном дворце и растить здесь своих детей.
Но все-таки что-то в ее душе рвалось вдаль; ей хотелось путешествовать,
открывать для себя мир, побывать в дальних странах.
Астара знала, что именно такая тоска по дальним странам звала в экспедиции
ее отца; даже своим именем она была обязана отцовской тяге к странствиям.
В ранней молодости Чарльз Биверли путешествовал по Персии. Однажды, находясь
неподалеку от города Астара, он поймал себя на том, что не в силах оторвать
взгляд от морского простора, казавшегося ему с горы не лазурной равниной, а
гигантской чашей. Странная и манящая красота древнего побережья вызвала в
его груди волнение и восторг, не поддающиеся описанию словами.
— В те минуты я ощущал лишь одно, — рассказывал он впоследствии
дочери, когда та подросла и могла его понять, — что чувство, посетившее
меня на берегу моря в окрестностях Астары, я буду помнить до конца своих
дней.
Обняв дочь за плечи, он пояснил свою мысль:
— На свете есть места, поднимающие дух и вызывающие вдохновение. Как
правило, в них оказываешься неожиданно и зачастую при странных
обстоятельствах. И, разумеется, о них не найдешь ни слова в путеводителях
для туристов.
Он видел, что Астара внимательно слушает и пытается уразуметь смысл его
слов, и продолжал говорить, словно размышляя вслух:
— Именно в такие мгновения наш дух, или наша душа, как принято говорить
у христиан, соприкасается с бесконечностью, с вечностью, и мы улетаем из
этого мира в какой-то другой, постичь который мы не в силах.
— Это как будто подняться на небо, папочка? — спросила тогда
Астара.
— У людей существует много названий для божественного, — ответил
отец. — У одних это называется Небеса или Рай, у других Нирвана, у
третьих Валгалла, есть и много других названий. Но во всех случаях человек
внезапно ощущает, и не только душой, но и всеми остальными чувствами,
присутствие рядом, совсем близко с нами другого, высшего мира.
— Я... кажется, я... понимаю, — сказала ему Астара.
— Ты поймешь это окончательно, если тебе повезет и тебя посетит
ощущение, которое я пытаюсь сейчас выразить, если ты вступишь — хотя бы на
долю секунды — в тот, высший мир, мир невыразимой красоты.
Голос отца слегка дрогнул, в нем послышалось необычайное волнение, почти
благоговение, и Ас-тара не могла оторвать глаз от его посветлевшего и
преобразившегося лица. И она серьезным тоном пообещала:
— Папочка, я постараюсь найти мир, о котором ты сейчас говоришь.
— Ты непременно его повстречаешь, девочка моя, — уверенно сказал
отец, -я ни минуты в этом не сомневаюсь. .
Этот разговор навсегда сохранился в памяти Астары, и она думала, что именно
этот поиск высшей красоты и побуждал ее отца и мать так много путешествовать
по всем континентам.
И еще в который раз она почувствовала укол сожаления, что была все-таки
слишком мала и не могла запомнить всего, происходившего во время экспедиций,
когда родители брали ее с собой.
И теперь, глядя на лунный пейзаж, Астара думала, что каждое путешествие ее
родителей несло с собой множество открытий, что ей непременно нужно
продолжить их поиски того прекрасного мира, который находится рядом с нашим,
привычным, и может открываться чуткой и пытливой душе в самых неожиданных
местах.
Ведь с ним можно столкнуться совсем внезапно: и на гребне далекой горной
цепи, под ясным бездонным небом, и на безымянной тропической реке, еще не
нанесенной на географическую карту, а то и здесь, возле дома, на зеленой
лужайке или в парке под кроной векового дуба.
Астара уже знала, что ни время, ни место не имеют значения для такого
соприкосновения с высшим и прекрасным; самое главное — это то, что ты
хранишь у себя в груди в тайном ларце, рядом с сердцем и душой, а еще она с
сожалением подумала, что это такая сокровенная вещь, о которой она не в
силах была говорить до сих пор ни с одним человеком, даже с самой близкой
подругой в школе. Даже теперь, со своим опекуном, почти родным для нее
человеком, которого она любила больше всех на свете после своих родителей.
Да, она искренне любила его — за благородный характер, за острый ум, за дар
понимания и сочувствия, проявлявшийся в каждом сказанном им слове.
Но вот эти, другие вещи, представление о которых заронил в ее сознание отец,
не поддавались объяснению. Астаре никак не удавалось облечь их словами и
передать кому-то другому, ведь даже сама она ощущала их очень смутно и
неясно.
Астара вздохнула: возможно, когда-нибудь ей и встретится человек, способный разделить ее понимание.
Но немедленно в ее душу закралось сомнение, что она слишком многого требует
от жизни и слишком оптимистично смотрит на людей.
Мужчины, с которыми она общалась в Риме и Париже, влюблялись в нее, но при
всей своей невинности и неопытности она понимала, что их привлекает ее
красивое девичье тело, а не душа и разум.
И она просто не могла себе представить, как с ними вообще возможно говорить
о таких сокровенных вещах.
Она интересовала их только благодаря своей красоте или, увы, благодаря ее
предполагаемому богатому приданому.
Я люблю вас!
,
Вы сводите меня с ума!
,
Если вы не станете моей женой, я
просто умру!
,
Я жажду вас!
,
Я жажду вас!
,
Я жажду вас!
.
Она почти мысленно слышала их голоса, повторявшие почти одни и те же слова,
всегда одинаково пылко, страстно и проникновенно.
Впрочем, итальянцы всегда славились своим любовным пылом и красноречием, и
Астара находила, что огонь, горевший в их черных глазах, восхитителен.
Правда, временами они слишком увлекались и переигрывали, и тогда ей хотелось
расхохотаться им в лицо.
Французы были намного галантней.
Они осыпали ее утонченными комплиментами, на которые невозможно было не
отозваться. Они блистали изысканностью манер, а многие из них были весьма
элегантны.
Но хотя Астара и выслушивала их страстные речи, сердцем оставалась к ним
равнодушной. Когда же они покрывали поцелуями ее руки, она ловила себя на
мщсли о том, что их губы слишком жаркие и чересчур жадные, и в ее душе
шевелилось легкое отвращение к этой театральности, где отсутствовала всякая
искренность.
— Должно быть, я слишком самонадеянна, если мечтаю встретить такую же
любовь, какая была у мамы с папой, — сказала сама себе Астара.
И все-таки она догадывалась, что ее душе нужна любовь, каким-то образом
связанная с той красотой, которая открывалась сейчас ее взору, — с
мерцанием серебра на озере, с лиловыми тенями под деревьями и таинственной
темнотой сада, где, казалось, бродят призраки былых владельцев этого дворца.
— Что же такое настоящая любовь? Может, это тоже часть той, высшей,
красоты? Может, именно про это пытался рассказать мне папа, когда говорил о
необыкновенном мире, открывающемся за пределами нашего мира
?
Она задавала себе вопросы и не находила на них ответов. И внезапно
почувствовала, что озябла.
Возможно, когда-нибудь я пойму смысл папиных слов
, — с неясной
надеждой в душе подумала Астара, глядя на яркий лунный серп.
Затем она задернула шторы и нырнула в уютную шелковую темноту огромной
кровати.
Поділитися у соцмережах
