Жанр: Любовные романы
Прекрасная монашка
... все эти годы считала, что монастырь и есть мой дом.
Я была очень счастлива в обществе сестер-монахинь. За все прошедшие годы они
ни разу не дали мне почувствовать, что я хоть в чем-то отличаюсь от них.
Подавляющее большинство остальных послушниц, — продолжала свой рассказ
девушка, — оставались в обители лишь до тех пор, пока не получали
образования, после чего покидали монастырь. Наверное, только одна или две из
них в конце концов решали для себя, что не имеют желания снова возвращаться
к мирской жизни. В этом случае они подавали прошение о том, что хотят
остаться в монастыре и принять постриг. Но правила все эти годы оставались
неизменными, и эти послушницы должны были дожидаться окончательного решения
своей участи до тех пор, пока им не исполнится восемнадцать лет.
И ни одной из них, — продолжала девушка, — так и не разрешили
принять обет, пока они не отпраздновали свое восемнадцатилетие; преподобная
мать-настоятельница была непреклонна в этом вопросе. Даже в тех случаях,
когда послушница умоляла мать-настоятельницу, та не давала своего
разрешения. Никогда! Вы ведь понимаете, что отречение от мира — это очень и
очень серьезный шаг.
— Разумеется, — прошептал герцог.
— Мать-настоятельница всегда говорила о том, что каждая из нас должна
сначала глубоко прочувствовать смысл своего шага, ощутить внутри себя
уверенность, что впоследствии она никогда не будет сожалеть о свершившемся.
И хотя мне исполнится восемнадцать лет через три месяца, я непрестанно
размышляла, часто беседовала с сестрами-монахинями, обсуждала этот вопрос со
своим духовником, и все они говорили мне:
Жди и прислушивайся к тому, что
происходит в тебе. Не торопись принимать решение, Аме. Если господу будет
угодно чтобы ты посвятила ему жизнь, тебе обязательно будет подан какой-
нибудь знак
. Так я и продолжала жить в монастыре, ожидая этого момента. Я
постоянно размышляла об этом, молила всевышнего и все-таки никак не могла
принять окончательного решения, как распорядиться своей судьбой.
И вот сегодня, — продолжала свой рассказ девушка, — когда я шла в
церковь при монастыре, ко мне подошла одна из сестер-монахинь и сообщила,
что меня немедленно хочет видеть мать-настоятельница. Я тут же отправилась к
ней. Войдя в ее комнату, я увидела, что та не одна, там находились еще два
священника, которых я раньше никогда не видела. Когда мать-настоятельница
здоровалась, мне показалось, что она чем-то встревожена, это состояние
выдавали ее глаза.
Мать-настоятельница взяла меня под руку, — рассказывала Аме, —
словно для того, чтобы подбодрить, подвела к святым отцам и проговорила:
Господа, вот и Аме
.
Один из священников, человек с суровой внешностью, как мне показалось,
сообщил, что, согласно воле кардинала, я должна принять постриг немедленно,
не дожидаясь совершеннолетия.
Похоже, я выглядела настолько пораженной его словами, — продолжала
девушка, — настолько обескураженной, что, думаю, они с беспокойством
ждали моего ответа. Оба святых отца дали мне понять, что это — приказ и я
должна неукоснительно подчиниться ему. Все то время, пока священники
убеждали меня в необходимости предстоящего шага, мать-настоятельница хранила
полное молчание, хотя у меня создалось впечатление, что она была против. Из
фразы, оброненной одним из священников, я поняла, что до моего появления в
этой комнате она упорно противилась их решению. Вели они себя высокомерно.
После того как святые отцы рассказали, что мне предстоит и что я должна
сделать, я покинула их.
Девушка замолчала. Герцог не видел ее лица, но услышал, что дыхание Аме
стало неровным, словно рассказ о происшедшем событии заставил ее гнев
разгореться с новой силой.
— И тогда вы приняли решение совершить побег из монастыря! — после
небольшой паузы проговорил герцог.
— Вы правы! Сейчас представить себе не могу, как только я осмелилась
совершить этот поступок, — ответила Аме, — но тогда я ощутила
внутренний протест. Одного взгляда на лицо святого отца, который сообщил мне
новость, для меня оказалось достаточно, чтобы ощутить собственную
незначительность. Кардинал отдает распоряжение, и оно должно быть исполнено,
чего бы мне это ни стоило.
— А вам известно имя кардинала, который таким образом распорядился
вашей судьбой? — спросил герцог.
— Ну разумеется. Кардинал де Роган, он же принц де Роган, —
сказала Аме.
— Вы когда-нибудь встречались с его преосвященством? —
поинтересовался он.
— Нет, никогда! Но наш духовник время от времени бывает у кардинала.
— А вы не думаете, мадемуазель, что ваш духовник однажды мог рассказать
ему о вас?
— Конечно, я не могу целиком исключить это, не могу представить себе,
чтобы духовник мог посоветовать мне принять постриг раньше, чем это обычно
делали другие послушницы, наоборот: отец Пьер был одним из тех, кто
настоятельно советовал мне подождать своего часа, ни в коем случае не
торопиться, сначала обрести полную уверенность в правильности окончательного
решения.
— Тогда в вашей истории, несомненно, присутствуют весьма странные
обстоятельства.
— Теперь я знаю точно, что мне следует предпринять, — ответила
девушка. — Я намереваюсь пожить некоторое время в миру. И обязательно
собираюсь увидеть те вещи, которых прежде никогда не видела, а только
слышала о них от других девушек, живших в нашем монастыре. Мне хочется
пожить в миру как обычному человеку, а если после этого я сочту для себя,
что правильным будет принять постриг, я обязательно вернусь в монастырь и
стану монахиней.
— Но как вы представляете себе выполнить задуманное? — довольно
сухо поинтересовался герцог. — Кроме того, если ваши опасения
подтвердятся и монастырское начальство действительно организует погоню за
вами, вам вряд ли удастся уехать далеко от обители.
— Пока они меня еще не схватили! — ответила девушка. — И если
вы, монсеньор, увезете меня подальше от этих мест — ну хотя бы до Шантильи,
то тогда я, возможно, найду кого-нибудь, кто направляется в Париж, Реймс или
Орлеан. Мне все равно, куда ехать.
— Дорогое дитя, — возразил ей герцог, — вполне возможно, что
вам не удастся так просто разъезжать по всей стране. Для этого вы слишком
очаровательны.
— Очаровательна? — удивилась Аме. — Вы считаете меня
очаровательной? Я никогда не думала об этом.
Правда, девушки в монастыре говорили мне иногда, что мои волосы красивы.
Девушкам в обители не полагается уделять слишком большое внимание своей
внешности.
— В монастыре это, возможно, и не имело особого значения, —
согласился с ней герцог, — но в мирской жизни наружность человека
играет большую роль.
— Но каким образом?
— Приятная наружность или отсутствие таковой является главным объектом
волнения для любой женщины, — ответил герцог. — Вы рассказывали
мне, что вас подбросили в монастырь. Неужели вы настолько наивны, что ни
разу не задумались о том, что, коль вы красивая женщина, все мужчины —
независимо от того, что вы сами думаете о них, — обязательно будут
влюбляться в вас и добиваться от вас взаимности?
— Я не поддамся соблазну, — ответила девушка, — а если они
осмелятся доставить мне хлопоты, можете не сомневаться, я к этому
подготовилась.
— Подготовились? — изумился он.
— Да! Чувствуете?
Герцог ощутил прикосновение к своей руке и ощутил укол острым предметом через бархат своего камзола.
— Что это?
— Кинжал, — ответила девушка. — И я всегда буду носить его с
собой на тот случай, если кто-нибудь вздумает поступить со мной не должным
образом. Этот кинжал принадлежал одной девушке, приехавшей в монастырь из
Италии. Она сказала мне, что это старинная вещь, она принадлежала ее роду в
течение многих лет, и что этим кинжалом уже убивали людей. Сначала я даже не
хотела брать его, но потом решила, что он может пригодиться мне для вышивки,
а сейчас я очень довольна, что у меня есть эта вещица. Так что, монсеньор,
можете сами убедиться в том, что я вооружена, разве не так?
— Да, определенно, вы можете при случае постоять за тебя, —
серьезно подтвердил герцог.
— Уверена, что смогу сделать это, — ответила Аме. — Меня в
данный момент беспокоит только одно обстоятельство — у меня нет никакой
одежды.
— Как так?
— Разумеется, кроме той, которая на мне и которая в конце концов может
выдать меня. Я одета в белую рясу послушницы и черный плащ, который мы в
монастыре обычно носим, когда должны петь на хорах в холодную погоду. К
большому сожалению, я не взяла с собой ничего из одежды, так как
окончательно не знала, что решусь на побег.
— Вы хотите сказать, что решились на этот отчаянный шаг только в тот
момент, когда увидели мой экипаж? — спросил у девушки герцог.
— Именно так, хотя вам, может быть, трудно в это поверить, —
ответила Аме. — Представьте себе, монсеньор, что в монастырском саду у
ограды растет грушевое дерево. Иногда, развлекаясь в свободное время, мы
забирались на него и смотрели, что делается в миру за монастырской стеной. В
этот вечер я должна была уже находиться в своей келье и спать. Но я так
разволновалась, что после сигнала отхода ко сну выскользнула из кельи и
направилась в сад погулять.
В этот час в саду никого не было, — продолжала свой рассказ
девушка, — я уже говорила вам, что очень нервничала: говорят,
рыжеволосые очень темпераментны и нервны, и, чтобы как-то вывести себя из
этого состояния, забралась на грушевое дерево и посмотрела на дорогу за
монастырской стеной, тогда-то я и увидела вашу карету, монсеньор, которая в
этот момент подъезжала к нашей обители. Сейчас я и сама не могу понять, что
заставило меня поступить именно таким образом, :
— то ли;. злость, то ли нечистый попугал, — но я спустилась по
стене и подобралась, насколько могла, поближе к карете, чтобы постараться
выяснить, о чем будут говорить стоявшие вокруг нее люди.
Я увидела, как вы, монсеньор, вышли из экипажа и направились к обочине,
чтобы побродить в лесу, — рассказывала девушка. — Потом я
заметила, что ваши люди начали выпрягать захромавшую лошадь. Никто из слуг
особо не следил, дверца кареты все время оставалась открытой. Я не могла
поверить в то, что мои действия могут увенчаться успехом, до тех пор, пока
не оказалась на полу вашего экипажа, накрывшись для безопасности пледами.
— Совершенно очевидно, что вы, мадемуазель, весьма импульсивная
особа, — проговорил герцог. — Мне даже трудно представить себе,
что может случиться с вами теперь, когда вы оказались в миру, вне
монастырских стен.
— Я только об этом и думала все время, пока мы разговаривали с вами,
монсеньор. И считаю, что все достаточно просто.
— Что именно? Каковы дальнейшие ваши действия? — поинтересовался у
девушки герцог.
— Я собираюсь отправиться с вами независимо от того, куда вы
направляетесь. Думаю, что в этом случае мне ничто не будет угрожать.
— Это невозможно.
— Почему же?
— Это невозможно ни при каких обстоятельствах, — резко ответил
герцог. — Я еду в Париж.
— А мне как раз очень хотелось бы посмотреть этот город. Сколько помню
себя, всегда мечтала побывать когда-нибудь в столице. И могу обещать, что не
доставлю вам абсолютно никаких хлопот.
— А теперь послушайте меня, — строго заметил ей герцог. — Я
готов довезти вас до Шантильи и там высадить, думаю, в этом не будет ничего
дурного. А если вы, мадемуазель, исчезнете из моей кареты сразу, как только
мы доберемся туда, я могу поклясться, что на все вопросы о вас буду отвечать
всем, что ничего не видел и ничего не знаю.
— Но ведь это будет ложью, — с упреком возразила ему девушка.
— Не думаю, что нам с вами при сложившихся обстоятельствах следует
беспокоиться по поводу того, где правда, а где ложь, — ответил
герцог. — Кроме того, я дам вам немного денег, чтобы приобрести себе
что-нибудь подходящее из одежды. После этого вы сможете какое-то время —
думаю, очень короткое, мадемуазель, — наслаждаться свободой, пока вас
не вернут назад, в монастырь.
Поймите, что рано или поздно они все равно вас отыщут, а может статься, вы
сами решите, что наилучшим выходом из создавшегося положения для вас будет
возвращение в обитель; но дальнейшее меня уже не интересует.
Как только доберемся до Шантильи, мы с вами расстанемся. Вполне возможно,
что когда-нибудь, вспомнив, я буду сожалеть о том, что так и не узнаю, чем
же в конце концов закончилось ваше приключение.
— Для меня лучше всего было бы добраться до Парижа в вашем
обществе, — настаивала на своем Аме.
— Никак не могу согласиться с вами, что все это так просто, —
ответил герцог. — Едва ли мне было бы прилично въехать в Париж в
обществе монахини, сбежавшей из монастыря. Пожалуй, они там еще решат, что
это я увез вас из монастыря, да еще против вашей воли. Это вызвало бы
скандал и ни для кого из нас добром не кончилось.
— Но ведь я еще не монахиня — в настоящее время я являюсь только
послушницей; а, кроме того, кто может обвинить вас в насильственном
похищении человека, которого вы до этого дня не видели в глаза, —
возразила герцогу девушка. — К тому же кто вдруг узнает обо всем? Ведь
я, монсеньор, без особого труда могла бы сойти за вашу служанку или еще за
кого-нибудь.
— В мои привычки, мадемуазель, не входят путешествия в сопровождении
служанок, — возразил девушке герцог. — Все слуги, которые
сопровождают меня в поездках, — исключительно мужчины, а женщины,
необходимые для ведения хозяйства, будут наняты мной на месте, в Париже.
— В таком случае есть еще один выход: я переоденусь в мужское платье.
Какую роль мне лучше исполнять?
— Вы говорите глупости.
— Право, это не глупости. Я могла бы сойти за вашего пажа. Ну конечно
же, я могу быть вашим пажом! Одна из новых послушниц в нашем монастыре как-
то рассказывала мне о том, что ее брат был пажом у короля. Ему не
исполнилось тогда еще и пятнадцати лет, а он уже три месяца находился при
королевском дворе в Версале. Если могут быть пажи у короля, то может быть
паж и у вас — вы ведь герцог, а герцогу по титулу допускается иметь пажей?
— У меня уже есть паж, — резко ответил герцог.
— А где же он?
— Он сейчас находится в другой карете, которая едет следом за нами. И
когда мы доберемся до Шантильи, он через некоторое время появится там. Этот
паж — мой кузен; он хрупкий мальчик и всю дорогу, пока мы пересекали Ла-
Манш, страдал от морской болезни; он до сих пор жалуется на недомогание,
вызванное морским путешествием.
— В таком случае он совершенно непригоден для выполнения обязанностей
пажа, — решительно заявила девушка. — И его следует
незамедлительно отправить обратно домой, а его обязанности могла бы
выполнять я.
Герцог приложил руку ко лбу — терпение его иссякло.
— Послушайте, дитя мое, предложенная вами идея совершенно нелепа. У
меня не осталось ни малейших сомнений относительно того, что ваше богатое
воображение совершенно несовместимо с пребыванием в монастыре, но все это
меня, простите, совсем не касается. Я помогу вам, я уже говорил, но ни при
каких обстоятельствах не возьму вас с собой в Париж. Ну что, мадемуазель,
надеюсь, теперь вам все ясно?
— Но, монсеньор, как вы можете быть таким жестоким!
Вырвавшиеся у девушки слова прозвучали с оттенком возмущения, даже
укоризненно, и вдруг герцог почувствовал, как на его руку легла маленькая
теплая ладошка Аме.
— Прошу вас, помогите мне, — взмолилась девушка. —
Пожалуйста! Прошу вас!
— Не могу, — ответил герцог. — Вы сами должны понимать, что
это выше моих возможностей.
— Но почему? Обещаю, что не доставлю вам за все время пути абсолютно
никаких хлопот. Я буду выполнять все, о чем бы вы ни попросили, буду
подчиняться во всем, не приказывайте покинуть вас в Шантильи. Прошу вас,
монсеньор, разрешите мне остаться. Пожалуйста!
Наступила непродолжительная пауза, и, прежде чем герцог успел вымолвить хоть
слово в ответ, девушка вновь заговорила:
— Никогда бы не подумала, что люди могут быть такими непреклонными и
жестокими. Сначала кардинал, затем святые отцы, сообщившие его распоряжение
в таких выражениях, что заставили меня буквально возненавидеть их, а
сейчас...теперь... вы! Когда я увидела вас впервые, не могла и подумать, что
вы окажетесь таким.
— А чего вы, собственно говоря, ожидали от меня, мадемуазель? —
спросил герцог, удивляясь тому, что он все еще сохраняет спокойствие.
— Вы мне показались таким сильным, как... ну, как человек, способный
отомстить за любую несправедливость, который... как бы это поточнее
сказать... который всегда защищает слабых. И еще мне показалось, когда я
рассматривала вас, что вы очень красивы.
И тут совершенно неожиданно герцог расхохотался.
Это несчастное дитя, дрожащее от страха и умоляющее его о милости, накрепко
вцепившееся в его руку с самого начала их совместного путешествия,
естественно, вызывало в нем жалость, но ситуация казалось ему забавной.
Он смеялся, но чувствовал, что ее пальцы все крепче сжимают его руку, как
будто она в отчаянии цепляется за нее, как за последнюю надежду.
Герцог вспомнил свое первое впечатление об этой девушке, когда она поднялась
с пола кареты, стоявшие в ее глазах слезы, ее прекрасные волосы в свете
фонаря, а вместе с мыслями о девушке ему вспомнилась последняя встреча с
кардиналом де Роганом.
Принц был в Опере и сидел в ложе напротив той, которую занимал герцог.
Величественность фигуры кардинала, одного из самых могущественных людей
Франции, выгодно подчеркивало его одеяние. Но его фривольные речи, морщинки
вокруг плутовских глаз, все свидетельствовало о разгульном образе жизни, не
чувствовалось и следа святости.
В тот вечер принц де Роган был окружен несколькими привлекательными
женщинами, еще тогда герцог вспомнил, что кто-то рассказывал ему, как о
широко известном факте, что любовница кардинала разъезжает с ним повсюду под
видом аббатисы. Герцогу кардинал де Роган не понравился. Было в его облике
что-то порочное, от чего приличных людей должно коробить, даже если на нем и
была мантия.
Но без малейшего сомнения, этот человек обладал огромным влиянием, с которым
приходилось всем считаться, а тут еще Аме против принца Людовика де Рогана
эта девчонка без имени, которая решилась потягаться с ним.
Герцог усмехнулся. Создавшаяся ситуация показалась ему комической. Он
выглянул в окошко кареты. Они подъезжали к Шантильи. Вдали показались первые
домики городской окраины, стали слышны удары лошадиных копыт о булыжники,
которыми были вымощены улицы городка.
Если герцог и собирался принимать какое-либо решение, это следовало делать
немедленно.
— Пожалуйста, помогите мне, прошу вас, возьмите меня с собой! Только вы
можете спасти меня, — снова взмолилась Аме, ее лицо было обращено к
нему, губы дрожали.
Карета поехала медленнее. Прямо перед ними показался постоялый двор. В
десятках окон ярко горели огни, а из двери поспешил навстречу хозяин, чтобы
приветствовать знатных гостей.
И в это мгновение герцог принял окончательное решение.
— Хорошо, — коротко бросил он, — я беру вас с собой.
Закладка в соц.сетях
