Жанр: Любовные романы
Невероятный медовый месяц
... поверить
собственным глазам, а затем, медленно и четко выговаривая каждое слово,
произнес:
— Его светлость спрашивает, Эмилия, может ли он нанести нам визит
завтра в три часа пополудни. Он также сообщает, что, по его мнению, нам было
бы взаимовыгодно установить более тесные, чем до сих пор, отношения между
нашими семьями, и надеется иметь удовольствие познакомиться с нашей дочерью!
Граф, задумавшись, умолк, и в столовой воцарилась тишина.
Вдруг он заметил, что три женщины за столом глядят на него с раскрытыми
ртами, Весьма напоминая трех серебряных карасей в Пруду.
Первой пришла в себя графиня.
— Я не могу поверить! — воскликнула она. — Дайте мне письмо,
Эдуард. Должно быть, вы ошиблись!
— Никакой ошибки, — ответил граф, — если только мои глаза
меня не обманывают!
Он через стол перебросил письмо графине, но, не долетев до цели, бумага
плавно опустилась в блюдо с повидлом, откуда и была поспешно извлечена.
Графиня взяла письмо и, глядя на него с таким же непомерным удивлением, с
каким раньше смотрел ее супруг, застыла на своем месте.
— Почему герцог пишет, что хочет... что хочет встретиться со
мной? — с испугом спросила Фелисия, нарушив всеобщее молчание.
Графиня встрепенулась, вскинула голову и посмотрела на свою старшую дочь — в
ее глазах внезапно вспыхнул огонь решимости, которой она до сих пор никогда
не испытывала.
— Ты станешь герцогиней, Фелисия! — уверенно заявила она. —
Подумай только... Герцогиня Донкастер! Я никогда не предполагала... Я
никогда даже не мечтала о том, что мы можем надеяться подняться так высоко!
— Я готов был держать пари — даже сто к одному, — что моим зятем
никогда не станет Донкастер, — заметил граф.
— Но почему? Почему я? — взволнованно повторяла Фелисия.
— Видимо, он где-то видел тебя. И тогда он просто не смог в тебя не
влюбиться! — Графиня была вне себя от возбуждения.
— Дело вовсе не в этом, — резко оборвал супругу граф. — Всему
есть объяснение, здесь какая-то другая причина, а не любовь с первого
взгляда, и я обязательно узнаю, в чем дело. И раньше, чем вы думаете!
— Ты хочешь сказать, Эдуард, что герцог желает сблизиться с нами и
познакомиться с Фелисией по какой-то иной причине, чем женитьба на
ней? — тихо спросила графиня, бессильно откинувшись на высокую спинку
стула.
— Прочитав это письмо, я вовсе не утверждаю, что он не желает жениться
на нашей дочери, — ответил сэр Эдуард. — Однако я вправе полагать,
что он не просто влюбился, как какой-то безусый юнец. Донкастер — мужчина,
Эмилия, причем мужчина, пользующийся успехом у дам. Судя по разговорам,
вокруг герцога увивается больше женщин, чем у него имеется лошадей в
конюшне. И если он хочет жениться на Фелисии — во что я с трудом
верю! — то за этим желанием скрывается определенный интерес, более
того, герцог пытается осуществить некий замысел — голову д. но на отсечение!
— Эдуард, я терпеть не могу эти вульгарные выражения! В конце концов,
ты не в игорном доме! — вспылила графиня и тут же добавила:
— Но если герцог на самом деле намерен жениться на Фелисии, мы должны
возблагодарить Бога за подобное чудо, а не пытаться выискивать низкие мотивы
в поведении Донкастера.
Граф молча поднялся из-за стола.
— Куда вы? — забеспокоилась графиня, Пытаясь во что бы то ни стало
удержать супруга от опрометчивого шага.
— Я собираюсь ответить на его письмо, — сообщил граф, направляясь
к двери, — а потом поеду в Уайт-клуб. И если только старый Беддингтон
там, — а должно быть, это так, — он непременно расскажет мне о
самом громком скандале и о том, в чем был замешан Донкастер в последнее
время.
— Вы ведь не собираетесь упоминать о том, что герцог намерен завтра
нанести нам визит? — поспешно осведомилась графиня. — Возможно, вы
ошиблись. Возможно, у него совсем другие планы.
— Я не глупец, Эмилия, — возмущенно ответил граф. — Если кто-
то и проболтается, так это точно не я.
Он вышел из комнаты, дверь за ним громко захлопнулась, и три женщины,
оставшиеся за столом, посмотрели друг на друга.
— Не могу в это поверить! — опять воскликнула графиня.
— Но я не хочу выходить замуж за герцога, мама, — тихонько
промолвила Фелисия.
Графиня, казалось, не слышала ее. Сосредоточенно вглядываясь в послание
герцога, она словно пыталась выучить наизусть все, что было написано на
толстой пергаментной бумаге.
Фелисия готова была заговорить снова, но внезапно почувствовала резкий удар
носком туфли по лодыжке и поморщилась от боли.
Вскинув голову, она увидела, как сидящая напротив нее сестра предостерегающе
сдвинула брови, глядя на Фелисию, и слова, готовые уже сорваться с губ
девушки, так и не были произнесены.
— Нам нужно сейчас же подняться наверх, чтобы решить, как ты оденешься
завтра, когда приедет герцог, — после небольшой паузы заявила
графиня. — Полагаю, придется остановить выбор на бледно-голубом платье.
Оно очень тебе идет, подчеркивая удивительный цвет твоих глаз, Фелисия. Но и
белое с бирюзовыми лентами тоже подойдет.
Мать все же не удержалась от возгласа отчаяния, заметив:
— Совсем нет времени, чтобы купить тебе что-нибудь новое. Значит,
придется надеть одно из двух этих платьев! О, дорогая, я очень надеюсь, что
ты не испачкала их!
Поднявшись из-за стола, графиня торопливо покинула столовую, и ее дочери
последовали за ней.
Только очутившись перед дверью в спальню Фелисии, графиня вспомнила о
младшей дочери, повернулась к ней и резко заявила:
— Тебе нет необходимости присутствовать здесь, Антония. Я уверена, что
у тебя есть много дел, а если нет, то я найду, чем тебе заняться. Ты
прекрасно знаешь, что тебе надо помочь убрать в гостиной. Ты не можешь
полагаться на Жанет, она сама не справится со всеми работами по дому.
— Нет, конечно, нет, мама, — поспешно ответила Антония, тихонько
вздыхая.
Уходя, она ободрила Фелисию взглядом и легким прикосновением руки. Это
должно было придать уверенности сестре и заверить ее в том, что они
обязательно увидятся чуть позже.
В доме всегда было много работы, и дел для Антонии хватало. Немногочисленные
слуги не справлялись со всеми обязанностями, потому неизменно
предполагалось, что Антония возьмет на себя труд горничной, камеристки и
даже лакея.
Именно Антония, как никто другой, умела придавать гостиной респектабельный
вид. Когда в доме принимали гостей, именно Антония, как никто другой, умела
подать обычные бисквиты так, словно это изысканнейшее печенье. Антония также
следила за гардеробом матери и сестры, чистила, гладила и штопала их платья,
ибо и это она умела делать, как никто другой. Она же бегала с разными
поручениями по всем этажам огромного дома, за день преодолевая бесчисленное
количество лестничных ступенек.
Она давно привыкла к такому с ней обращению и не очень огорчалась по этому
поводу.
Тем не менее в это утро ей больше всего хотелось оказаться в спальне с
Фелисией, чтобы поддержать сестру, пока графиня будет выбирать платье для
завтрашнего приема. Антония переживала за сестру и боялась, как бы Фелисия,
расстроенная событиями сегодняшнего утра, невзначай не выдала себя.
Убедиться в том, что этого не случилось, Антония смогла лишь часом позже,
когда она наконец вернулась в спальню Фелисии.
Сестра, увидев Антонию, со вздохом облегчения кинулась к ней через всю
комнату, обняла ее и разразилась слезами.
— Что мне делать, Антония? Что мне делать? — в отчаянии спрашивала
Фелисия, даже не пытаясь сдерживать потоки слез, струящиеся по ее бледным
щекам. — Я не могу выйти за этого герцога... Ведь ты знаешь, что я не
могу!
Антония лишь крепче прижала к себе сестру, утешая ее, а затем сказала:
— Пойдем сядем, Фелисия, нам надо поговорить об этом. Ты же видишь, как
много значит для мамы с папой предстоящий визит герцога, сколько надежд
они...
— Знаю! Знаю! — всхлипывала Фелисия. — Они не станут слушать
меня... Что бы я ни говорила... Но я ведь люблю Гарри. Ты же знаешь... Я
люблю его, Антония!
— Да, дорогая, я знаю. Однако Гарри — не герцог, — спокойно
заметила Антония.
— И он тоже любит меня, — говорила Фелисия, не обращая внимания па
замечание сестры. — Я обещала ему, что стану его женой, а он лишь ждет
подходящего момента, чтобы просить у папы моей руки.
Антония слегка вздохнула, думая о том, как объяснить Фелисии, что граф не
станет слушать Гарри Стенфорда ни при каких обстоятельствах, тем более —
сейчас.
Гарри был сыном сквайра, владевшего хоть и привлекательным, но очень
скромным поместьем. Фелисия и Антония знали Гарри еще с тех пор, когда все
они были детьми.
Они встречались на ужинах и местных праздниках, а когда стали постарше — и
на охотах. Антония не могла припомнить, когда впервые заметила, что Гарри
влюблен в Фелисию, а девушка отвечает ему взаимностью.
Все они тогда понимали, что Гарри не может обратиться к графу и попросить
руки Фелисии, которой только исполнилось семнадцать. Сам Гарри был тремя
годами старше и, конечно же, не имел средств, чтобы содержать жену.
К настоящему моменту его положение не стало лучше. Однако, поскольку Гарри
был единственным ребенком в семье, после смерти отца он унаследует поместье
— в этом никто не сомневался, — и был еще у него дядя-бакалавр, который
всегда обещал, что все свое состояние он завещает племяннику. Вот и все, на
что Гарри мог надеяться в будущем.
Молодой человек намеревался попросить разрешения графа сначала сопровождать
Фелисию, когда все семейство отправится в Лондон, дабы принять там участие в
открытии светского сезона, а потом и руки его дочери, но Антония отговорила
влюбленных.
— Папа и мама давно говорят о том, что Фелисии пора провести светский
сезон в столице и быть представленной ко двору, — пояснила она. —
Как вы знаете, это должно было произойти еще в прошлом году, накануне ее
восемнадцатилетия, но тогда умер дедушка, и все мы надели траур. Поэтому
выход Фелисии в свет не состоялся. В этом году — другое дело.
— А вдруг она встретит там кого-то, кто ей понравится? — спросил
Гарри мрачно.
— Думаю, — ответила Антония, — что она никогда не сможет полюбить никого, кроме пас.
Как ни странно, но хотя Антония была на год моложе сестры, именно к ней
каждый шел со своими проблемами. И это, наверное, была главная роль, которую
Антония играла в семье. Даже мать спрашивала совета у нее, а не у Фелисии,
старшей своей дочери.
— Что же мне делать? — спросил Гарри Стенфорд, беспомощно глядя на
девушку.
— Спокойно ждать возвращения Фелисии из Лондона, — посоветовала
Антония. — Тогда вы сможете обратиться к папе со своим предложением. Я
уверена, что тогда он будет более склонен к разговору с вами.
В действительности Антония считала, что у Гарри появится шанс лишь в том
случае, если Фелисия не получит в Лондоне более выгодного предложения.
А это казалось Антонии маловероятным.
Все дело в том, что, хоть Фелисия и была чрезвычайно привлекательной и
мужчины обычно увивались вокруг хорошеньких девушек, как мотыльки возле
пламени, они все же не спешили предлагать руку и сердце бесприданницам, к
которым относилась и Фелисия — ведь за дочерью графа Лемсфорда не было
ничего, кроме перспективы получить в будущем пятьсот акров не слишком-то
плодородных хартфордширских земель.
И это, разумеется, лишь в том случае, если поместье не будет продано либо
поделено между дочерьми графа Лемсфорда, в чем Антония, кстати, всегда
сомневалась.
Младшая дочь графа во многом была права, ибо Фелисия до сих пор получала
лишь комплименты и никогда не испытывала недостатка в партнерах на балах, но
в то же время никто не обращался к ее отцу с конкретными брачными
предложениями, никто не предлагал ничего, кроме легкого флирта в саду.
И вдруг, как гром среди ясного неба, прогремело неожиданное заявление
герцога Донкастера о намерении посетить соседей, и Антония сразу поняла, что
этот визит неизбежно положит конец всем надеждам Гарри Стенфорда на брак с
Фелисией, которые он все еще питал.
— Я хочу выйти замуж за Гарри! Я люблю его! Я никогда не полюблю никого
другого! — в отчаянии рыдала Фелисия, пытаясь в объятиях сестры найти
утешение.
Но когда девушка подняла лицо, то, несмотря на покрасневшие глаза и ручьи
слез, струившиеся по щекам, она выглядела прелестно — и у Антонии защемило
сердце от жалости к сестре. Однако она сумела взять себя в руки и спокойно
проговорила:
— Считаю, что ты должна взглянуть правде в глаза, дорогая. Папа ни за
что не позволит тебе выйти за Гарри, раз уж у тебя появилась возможность
стать герцогиней. Такова родительская воля, и дети должны ей подчиняться.
— Не хочу я быть герцогиней, — безутешно плакала Фелисия. — Я
хочу только мирно жить с Гарри вдали от городского шума. Не отрицаю, что я
получила много удовольствия от лондонских балов и праздников в этом сезоне,
Антония, но я ни на минуту не переставала думать о Гарри и о том, насколько
мне приятнее дома. Я всегда предпочитала тишину в деревне городской суете.
Антония знала, что сестра искренна с ней, и она понимала, что Фелисия будет
глубоко несчастной, окажись она в непривычной обстановке, не говоря уже о
жизни при дворе, полной пышных церемоний, подчиненной этикету.
Кроме того, Антония намного больше, чем любой член их семьи, знала о
Донкастере и была в состоянии ответить на вопросы отца относительно мотивов,
которые побудили герцога сделать графу Лемсфорду известное уже предложение.
Она могла удовлетворить любопытство своего отца почти столь же компетентно,
как его старый закадычный друг, к которому граф отправился за консультацией
в клуб.
Поскольку поместья Донкастера и Лемсфорда разделяла лишь узенькая межа и при
этом герцогу принадлежало около десяти тысяч акров земли, Антония всегда
проявляла определенное любопытство к соседним владениям — и вовсе не потому,
что интересовалась их хозяином: ее внимание привлекли лошади герцога
Донкастера.
Прекрасные скакуны были единственной страстью в ее жизни, но, несмотря на то
что Антония каталась на лошадях с детства, ей разрешалось брать худших из
них — тех, в которых больше не нуждались ни отец, ни сестра.
И все же именно Антония обладала некой свойственной только ей чертой
характера, позволявшей девушке наполнить энтузиазмом даже самую ленивую (а
иногда и самую старую) клячу, вследствие чего она неизменно оказывалась
первой, когда охотники загоняли зверя или настигнутого зверя убивали.
Поэтому она не могла не замечать, причем уже давно, что тут же за межой
пасутся самые восхитительные и породистые кони, которые вызовут восторг у
самого требовательного и искушенного ценителя этих благородных животных.
То, что отец Антонии именовал
охотой
, всегда было стремительным галопом,
внезапно кончавшимся на границе владений графа Лемсфорда.
Та часть Хартфордшира, в которой располагались Донкастер-Парк, а также
постройки графского родового поместья, была холмистой, поросшей лесом, но в
большинстве своем отведенной под пахотные земли.
Охотничьи угодья, простиравшиеся на добрую четверть мили в глубь земель,
которыми сейчас владел граф Лемсфорд, пролегали всего лишь в миле от дома
герцога в Донкастер-Парке.
Ив, старший грум герцога, проживший в Хартфордшире всю свою жизнь, очень
скоро заметил маленькую девочку, которая издали всегда жадно наблюдала за
тем, как он и конюхи выводят лошадей на утреннюю прогулку.
Когда девочка подросла, они подружились, и эти дружеские отношения много
значили для обоих — и для Нее, и для пожилого человека.
В конце концов он даже как-то сказал:
— Маленькая леди знает о лошадях не меньше, чем я!
Антония с восторгом смотрела на старика.
— Как бы мне хотелось, чтобы так было, — ответила она ему и, озорно подмигнув, попросила:
— Ну а теперь расскажите мне про тот день, когда лошадь герцога
выиграла дерби.
Не существует человека, которому не доставила бы удовольствия беседа с
внимательным слушателем, и Ив не был исключением.
Своих детей у него не было, и те истории, которые он имел обыкновение
рассказывать Антонии и которые она слушала завороженно, не сводя глаз со
старого грума, доставляли обоим истинное наслаждение. Пока старик с живостью
описывал скачки, в которых в молодые годы сам принимал участие, а позже —
был их свидетелем, Антонии казалось, будто она тоже присутствовала на них.
Шло время, и девушка подружилась не только со старым грумом — ее друзьями
стали многие слуги герцога.
Миссис Меллиш, экономка, у которой частенько оказывалось много свободного
времени, с большим удовольствием водила благодарную маленькую мисс из
соседнего поместья до огромному дому герцога Донкастера.
Однако настоящим кладезем знаний был мистер Лоури — дворецкий в Донкастер-
Парке.
Тут необходимо пояснить, что отец Антонии не отличался художественным вкусом
и никогда не увлекался искусством, поэтому, если даже его предки когда-либо
и владели ценными картинами или старинной мебелью, он все это давно уже
распродал. Остались только весьма плохо выполненные портреты представителей
рода Уиндом, но и они сохранились скорее всего потому, что на них не нашлось
покупателя, а вовсе не потому, что ими слишком дорожили.
В Донкастер-Парке же, наоборот, хранилось множество картин, старинной
мебели, предметов искусства и всяческих фамильных сокровищ, которые
собирались столетиями, причем каждый предмет был приобретен лично кем-то из
семейства Донкастеров и каждый из них имел свою историю. И эти истории
казались Антонии захватывающими.
Из— за того, что мистер Лоури учил девочку пещам значительно более
интересным, чем не обладающие глубокими знаниями гувернантки, приставленные
графом к дочерям, Антония в свои пятнадцать лет предпочитала проводить время
в Донкастер-Парке в обществе дворецкого и экономки, нежели в школьной
комнате в родительском доме.
Гувернантки, прекрасно сознавая, что в доме графа с ними в любом случае мало
считаются, давно махнули рукой на отсутствие на занятиях младшей дочери
хозяина и все свои усилия направили на то, чтобы хоть чему-то обучить
Фелисию.
А поскольку Фелисия была очень хорошенькой, они, как и ее родители, пришли к
выводу, что ей не потребуется проявлять особые таланты, а следовательно,
образование для нее не слишком важно.
Однако был предмет, на изучении которого графиня неизменно настаивала: обе
ее дочери должны были бегло изъясняться по-французски.
— Каждая хорошо воспитанная леди обязана говорить по-французски, —
высокомерно заявляла графиня, — и теперь, когда люди все больше и
больше ездят за границу, а сюда приезжает все больше иностранцев, просто
необходимо, чтобы вы обе разговаривали с парижским акцентом.
Тот факт, что графиня с супругом оказались в числе приглашенных на прием в
честь Луи Наполеона и императрицы Евгении, прибывших в Англию в 1857 году,
еще больше утвердил ее в мнении о том, что обе ее дочери должны в
совершенстве овладеть французским языком, несмотря на серьезные пробелы в
других областях знаний.
Антония находила французский язык изящным и легким для обучения, к тому же
ей нравилась старенькая учительница —
мадемуазель
, как велела она себя
называть, — которая дважды в неделю приезжала из Сент-Альбана, чтобы
давать ей и Фелисии уроки.
— Я не могу запомнить все эти занудные глаголы, — порой плакала в
отчаянии Фелисия.
Но Антония не только справилась с глаголами, но уже вскоре свободно болтала
с
мадемуазель
, интересуясь множеством вещей, которые ей хотелось узнать о
Франции, и особенно о Париже.
В отличие от других гувернанток, которые со всем вниманием относились к
Фелисии, полностью игнорируя Антонию,
мадемуазель
посвятила себя младшей
дочери графа.
Поскольку Антония обладала врожденным музыкальным слухом, старая француженка
с большим удовольствием занималась ее обучением, позволяя Фелисии сидеть
молча, погруженной в свои мысли, которые, определенно, ничего общего с
уроками французского не имели.
— По крайней мере, есть две вещи, о которых я знаю довольно
много, — однажды сказала себе Антония. — Первая — это лошади, в
которых я разбираюсь благодаря Иву, и вторая — французский язык, за который
я должна сказать спасибо
мадемуазель
.
Мистер Лоури подыскал в библиотеке в Донкастер-парке ряд книг, способных
питать и развивать два этих предмета, столь захвативших Антонию. Поскольку
граф и графиня крайне мало разговаривали со своей младшей дочерью, они бы
очень удивились, узнай, какими знаниями она обладает, как много и
разносторонне начитана.
Так быстро, как только это было возможно, граф отказался от услуг
гувернанток, сэкономив тем самым на их мизерном жалованье и содержании. А
поскольку семейство находилось в стесненном финансовом положении, глава
семьи счел, что Фелисия, которой как раз исполнилось восемнадцать, больше не
нуждается в образовании — ей пора выезжать в свет.
Ни отца, ни мать нимало не беспокоило то, что Антония на год моложе сестры.
К тому времени графиня уже категорически заявила, что она не представит в
обществе сразу двух своих дочерей. Это было сказано таким тоном, что у
Антонии не осталось никаких сомнений относительно того, что ее мать, если и
постарается выдать замуж младшую дочь — и такое когда-либо
произойдет, — то за человека, совершенно незначительного.
Когда Антония попристальнее разглядела себя в зеркале, она перестала
удивляться родительскому нежеланию выводить ее в свет.
В отличие от Фелисии, она была темноволосой — или почти таковой. Но, к
сожалению, ее волосы вовсе не были
черными как смоль
, как любят выражаться
романисты, а имели несколько неопределенный цвет, слишком светлый, чтобы
подчеркнуть белизну кожи лица, столь модную среди молодых дам; и, как
казалось Антонии, положения не спасали даже прекрасные серо-зеленые огромные
глаза, опушенные густыми, длинными и действительно черными ресницами,
которые придавали ее взгляду таинственную глубину.
— Они какого-то непонятного цвета, — с грустью говорила Антония,
накручивая на палец длинную густую прядь своих волос. — Лучше бы уж они
были рыжими, а глаза — ярко-зелеными... Тогда, быть может, кто-нибудь и
обратил бы на меня внимание...
К тому же трудно было выглядеть привлекательной в тех платьях, которые она
носила. Это всегда были наряды, от которых отказалась Фелисия, и Антонии
совсем не шли цвета, подходящие для блондинок с кожей светлой и прозрачной,
словно дрезденский фарфор.
Но в этом отношении Антония была не слишком искушенной, не придавая особого
значения таким незначительным мелочам, поэтому она и не переживала, и не
сокрушалась из-за отсутствия модных нарядов.
Единственное, что ее заботило и казалось существенным в одежде, — так
это то, насколько она удобна для верховой прогулки.
Хотя ей не позволялось, как Фелисии, одеваться у лондонского портного,
местный мастер в Сент-Олбани изо всех сил старался выполнить все просьбы
Антонии, потому что любил всегда вежливую и милую девушку, которая с
подлинным интересом спрашивала его о детях и справлялась о здоровье супруги,
а однажды даже подарила ему горшочек меда, потому что жена портного кашляла
всю зиму.
О, Антония была вежливой и деликатной особой и никогда не сердилась, если
портной вынужден был ей сообщить, что не успел закончить ее наряд, поскольку
некий джентльмен — охотник на лис — срочно ждет свою пару бриджей и этот
джентльмен — более выгодный клиент и лучший плательщик, чем граф.
— Я все понимаю, мистер Дженкинс, — говорила Антония,
улыбаясь, — но вы уж постарайтесь, пожалуйста, сделать так, чтобы моя
талия казалась тонкой и изящной и чтобы жакет хорошо сидел в плечах. Это,
конечно, не столь важно, но представьте себе, как прекрасно смотрится лошадь
с элегантной всадницей в седле.
— Совершенно верно, мисс, — отвечал мня стер Дженкинс, опытным
глазом измеряя свою юную клиентку.
И вот Антония обнаруживала, что он провел над
Закладка в соц.сетях
