Жанр: Любовные романы
НЕУЛОВИМЫЙ ГРАФ
...ь!"
Голос ее был таким нежным и мелодичным. И потом она добавила: "И знать,
что тысячи и тысяч звезд, сверкающих в небе, - это чудесные светлячки,
которые исполнят все ваши желания, а желать вы будете только одного - дать
как можно больше счастья любимому человеку!"
"Я должен был еще тогда догадаться, - с отчаянием говорил себе граф, -
что это именно та девушка, которую я искал всю жизнь!"
Девушка, которая всегда будет думать не о себе, а о нем, для которой его
счастье будет дороже ее собственного. Каким же он был глупцом, говоря
Калисте, что брак их будет деловым соглашением!
Как мог он так глупо и напыщенно рассуждать о том, что "у них есть много
общего", что "их обоих интересуют лошади" или о том, что их брак "будет
основан на взаимном доверии"?
- Видно, какое-то затмение нашло на меня, я просто сошел с ума! - вслух
воскликнул граф.
Он понимал теперь, что Калисте необходимо было услышать совсем другие
слова; он должен был сказать ей, что она нужна, необходима ему, как никогда
не была ему нужна ни одна другая женщина, что она для него - все на свете, и
он просто не может без нее жить!
Раньше ему никогда не приходилось говорить таких слов, потому что он не
ощущал еще ничего подобного и не хотел лгать. Но теперь граф готов был
сказать эти слова юной девушке с чудесным греческим именем Калиста, которая
бежала от него, не желая стать его женой.
Дверь открылась, на пороге появился дворецкий.
- Харвелл хотел бы поговорить с вами, милорд, если вы можете уделить ему
минутку.
- Что ему надо? - нетерпеливо спросил граф. Он был слишком погружен в
свои мысли, и неожиданное вторжение раздосадовало его.
- Харвелл, насколько я понимаю, милорд, пришел сказать вам о необычной
лошади, которую оставили в вашей конюшне.
Граф выпрямился в кресле.
- Необычная лошадь? - повторил он - Да, милорд.
- Немедленно пришли ко мне Харвелла! Граф поднялся, ожидая, пока
дворецкий введет в библиотеку Харвелла - его старшего конюха, мужчину
средних лет, досконально изучившего все повадки лошадей.
Дворецкий прикрыл за ним дверь.
- В чем дело, Харвелл? - спросил граф.
- Я подумал, что надо доложить вашей светлости о том, что произошло, -
около часу назад в конюшню привели чужую лошадь.
- Кто привел ее?
- Мальчишка-оборванец, милорд, - тот самый, который вечно вертится тут,
на площади, в надежде заработать пару монет.
- Ты спросил у него, откуда он взял лошадь?
- Конечно, милорд. Он сказал, что молодая леди дала ему два пенса и
попросила отвести ее лошадь в конюшни. Я еще спросил, знает ли он, кто она,
и он ответил, что как-то раз уже носил для нее сюда записку.
Граф вспомнил о письме, которое Калиста прислала ему, назначая встречу у
моста через Серпентин.
- Что-нибудь еще? - спросил он.
- Ничего, милорд. Лошадь в хорошем состоянии, но голодная.
На мгновение граф застыл.
Затем, дав Харвеллу указания по содержанию Кентавра и отправив его, он
подошел к окну и посмотрел на улицу, на деревья и кусты, росшие посреди
Беркли-сквера.
"Как случилось, что я не увидел Калисту?" - думал он, глядя на площадь.
Почему судьба оказалась столь жестока и немилосердна, что не позволила ему
встретиться с ней, увидеть ее хотя бы мельком, когда он возвращался после
проведенного в седле длинного и бесплодного дня поисков? Ему без всяких
объяснений было понятно, что, только дойдя до крайней степени отчаяния, она
могла расстаться с Кентавром.
Конь был голодным!
Ему невыносима была мысль, что Калиста, без сомнения, гораздо больше
страдала от голода, чем ее любимая лошадь.
Вероятно, она уже истратила все деньги, которые взяла у него взаймы, или,
возможно, их украли у нее.
Как могла она уберечься от бесчисленных воров, мошенников, мелких
карманников, которыми кишел Лондон, особенно во время коронации?
- Голодает! Она голодает! - прошептал граф, и во взгляде его отразились
боль и страдание, неведомые ему никогда прежде.
Бесконечно длинная служба в Вестминстерском Аббатстве подходила к концу,
и зрители, присутствовавшие на коронации, чувствовали себя столь же
усталыми, как и королева.
Весь Лондон проснулся в четыре часа утра от орудийного салюта в
Гайд-Парке; заснуть снова было просто немыслимо - шумел народ, толпившийся
на улицах, гремели оркестры, раздавался топот сапог - войска проходили по
городу торжественным парадным маршем.
Специальная государственная королевская карета, поднявшись на холм
Конституции, проехав по Пикадилли, затем вниз, по Сент-Джеймс-стрит и через
Трафальгар-сквер, ровно в десять часов утра должна была доставить королеву в
Вестминстерское Аббатство.
Лорды, пэры и их супруги прибыли на место задолго до этого момента; на
всем пути, вдоль улиц, толпа радостно приветствовала их сверкающие золотом,
украшенные фамильными гербами кареты.
Герцога Веллингтона встречали восторженными криками не только на улицах,
но и в самом Вестминстерском Аббатстве; когда он шел по проходу к своему
месту на возвышении, ему устроили такую овацию, что он был тронут до слез.
Граф поехал на коронацию неохотно, но он знал, что пропустить такое
великое и радостное для всех событие было бы чревато большими неприятностями
и вызвало бы много ненужных толков.
Он подумал, что его отсутствие на коронации, в довершение к тому, что его
две недели не было в Лондоне, могло быть истолковано лордом Пальмерстоном и
лордом Джорджем Бентинком как отказ выполнить свой долг чести и обвенчаться
с Калистой.
А посему, облачившись в парадные одежды и гордо неся свою корону пэров,
он прибыл в Вестминстерское Аббатство. Вид у него был такой мрачный и
хмурый, что некоторые из его друзей с опаской покосились на него, не
понимая, в чем дело, но предчувствуя недоброе.
Граф ожидал, что на церемонии будет невыносимо скучно, но, как и все
остальные, он был зачарован царившей тут торжественной атмосферой,
великолепием золота и пурпура, точно гигантской волной захлестнувшими
Аббатство.
Величественное зрелище представляли выстроившиеся друг против друга пэры
и их жены: первые в темно-вишневых одеждах, с мантиями, отороченными мехом
горностая; вторые - ослепительно сверкающие всеми своими бриллиантами;
великолепные, праздничные ризы епископов; алтарь, уставленный золотыми
сосудами, - все это не могло не произвести впечатления; дух захватывало от
царившего в Аббатстве многоцветья и пышности!
Когда появилась королева - детская хрупкая фигурка в глубине нефа, - граф
забыл все едкие, язвительные слова, которые он говорил о ней раньше; в ее
нежном, словно едва распустившийся бутон, лице было что-то очень
трогательное и беззащитное. Она лишь недавно переступила порог детской, и
вот теперь на ее неокрепшие плечики ложился тяжкий груз ответственности за
судьбу целой нации.
Образ ее почему-то связывался у графа с образом Калисты; возможно,
потому, что обе они были еще очень юные, чистые и неопытные, в обеих
чувствовалась пронзительная незащищенность, ранимость, вызывавшая у мужчины
непреодолимое желание защитить, уберечь их от всех жизненных опасностей и
невзгод.
Луч солнца вспыхнул в волосах Виктории в тот момент, когда она стала
королевой Англии. Все пэры и их супруги надели свои короны, запели
серебряные трубы, и архиепископ представил королеву народу, повернув ее
поочередно лицом ко всем сторонам света - к востоку и западу, к северу и
югу.
В воздух взвились тысячи разноцветных вымпелов, флажков и шарфов, и
оглушительные, радостные крики восторга и ликования завершили торжественную
церемонию.
Медленно в толпе других пэров граф стал продвигаться к западным дверям.
При выходе он столкнулся с лордом Пальмерстоном.
- Не могли бы вы оказать мне небольшую любезность, Хелстон? -
поинтересовался тот.
- Ну, конечно, с удовольствием, - ответил граф.
- Не будете ли вы столь добры, чтобы поехать со мной сегодня вечером, в
шесть часов, в Гайд-Парк? - Граф удивленно взглянул на него, и лорд
Пальмерстон объяснил:
- Я обещал присутствовать при подъеме Чарльза Грина на его воздушном шаре
"Королевская коронация".
Разговор пришлось на минутку прервать, так как лорду Пальмерстону нужно
было отцепить свои бархатные одежды, край которых запутался в пышных
одеяниях другого пэра. Затем он продолжал:
- Я присутствовал при первом подъеме воздушного шара Грина, три года
назад, в Садах Воксхолла. Я был там с графом Д'Орсэем, и мы оба были
потрясены этим величественным зрелищем. Возможно, вам известно, что Грин -
первый воздухоплаватель, который стал использовать обычный светильный газ.
- Да, помнится, я слышал об этом, - заметил граф.
- После этого Грин перелетел через Ла-Манш и приземлился в герцогстве
Нассау, в Германии. Сегодня вечером он поднимется в воздух, чтобы доставить
в Париж особое послание о коронации ее величества. - Улыбнувшись, лорд
Пальмерстон добавил:
- Будь я помоложе, я, кажется, полетел бы с ним! Однако мне придется
удовольствоваться тем, чтобы отправить моему парижскому коллеге, министру
иностранных дел Франции, официальное сообщение.
- Грин, без сомнения, выдающаяся фигура среди воздухоплавателей, - сказал
граф, - хотя французы, к сожалению, опередили нас в небесах; они достигли
замечательных успехов.
- До сих пор Грину везло больше, чем всем другим английским аэронавтам, -
ответил лорд Пальмерстон, - поэтому мне хотелось бы сегодня напутствовать
его и пожелать ему удачи. Надеюсь, вы составите мне компанию? Мне не
хотелось просить женатых мужчин, они, конечно, захотят провести сегодняшний
вечер в кругу своей семьи.
- Вашим предложением вы оказываете мне большую честь, - ответил граф
общепринятой формулой.
- В таком случае, я заеду за вами приблизительно без четверти шесть, -
сказал лорд Пальмерстон. Толпа людей, хлынувшая из дверей Аббатства,
разделила их; началась всеобщая сутолока, каждый стремился поскорее найти
свой экипаж.
Поскольку Харвеллу не в первый раз приходилось доставлять графа на
подобные празднества, его господину не пришлось искать свою карету слишком
долго, и вскоре он был уже у себя дома.
Всю дорогу он думал только о Калисте, с тревогой представляя себе, как
она, одинокая и беззащитная, бродит по запруженным народом улицам, где кого
только не встретишь сегодня; он боялся за девушку, воображая, какие
опасности могут ее подстерегать.
Его беспрерывно точила мысль о том, до какого отчаяния она должна была
дойти, чтобы расстаться с Кентавром.
Он знал, как сильно она была привязана к своей лошади; все же для него
было своеобразным утешением сознавать, что она отдала Кентавра на попечение
ему, а не матери; при этой мысли боль в его сердце немного утихала.
Еще до того как поехать в Аббатство, граф зашел в конюшни. Ласково,
похлопывая Кентавра по холке, он жалел, что тот, если верить Калисте, всего
лишь наполовину человек; ах, если бы он умел говорить!
Как и сказал ему Харвелл, конь был в хорошем состоянии, разве что слегка
похудел - и граф раздумывал, сколько времени могло пройти с того дня, как
Калиста, покинув гостиницу в Поттерс-баре, лишилась всех денег, что были у
нее с собой.
- По-моему, с лошадью все в порядке, - заметил граф, обращаясь к груму.
- Так и есть, милорд. Она только вчера вечером была ужасно голодная,
больше ничего.
- Корми ее как следует.
- Обязательно, милорд. Вы что-нибудь знаете о ней, ваша светлость? Откуда
она появилась?
- Этого жеребца зовут Кентавр, - ответил граф.
Теперь, возвратившись с коронации и сбросив свою длинную, отороченную
горностаевым мехом мантию на руки дворецкого, граф в глубине души надеялся,
сознавая в то же время всю тщетность этих надежд, что дома его ждет письмо
от Калисты. Однако никакого письма не было.
Коронация закончилась довольно поздно - только в половине пятого, и пока
граф добрался от Аббатства до дома, у него оставалось время только на то,
чтобы переодеться и быть готовым к без четверти шесть, когда, как они
договорились, лорд Пальмерстон заедет за ним.
Оба джентльмена в карете министра иностранных дел в молчании проехали по
Хилл-стрит, пока наконец лорд Пальмерстон не задал вопрос, который все время
вертелся у него на языке:
- Когда состоится ваша свадьба, Хелстон?
- До конца лета.
- Я надеялся увидеть Калисту на королевском балу, - заметил лорд
Пальмерстон, - но так как вас обоих не было, я решил, что вы уехали из
города.
- Вы были правы.
- Передайте Калисте, что я с нетерпением жду дня ее свадьбы, и, надеюсь,
вам обоим понравится тот подарок, который я уже приготовил для вас.
- Я уверен, что это будет нечто восхитительное, - ответил граф.
Он был рад, что до Гайд-Парка не так уж далеко.
Ему не хотелось отвечать на бесконечные вопросы лорда Пальмерстона или
вызвать его подозрение своими невразумительными ответами.
По случаю коронации Гайд-Парк Превратился в огромную, шумную,
разноцветную ярмарку.
Здесь знаменитый театр Ричардсона показывал драмы Шекспира, в которых
участвовали лучшие актеры того времени, здесь расположились бесчисленные
зверинцы и Цирки, павильоны восковых фигур и театры марионеток, не считая
разного рода каруселей и народных представлений, палаток с различными
чудесами и редкостями, прекрасно демонстрировавшими изобретательность своих
владельцев, всеми возможными способами извлекавших деньги из карманов
любопытной, охочей до зрелищ публики.
Пробираясь сквозь толпу, заполнившую ярмарку, вместе с лордом
Пальмерстоном к месту запуска воздушного шара, граф, поглядывая по сторонам,
скользил глазами по вывескам, призывавшим народ посмотреть на удивительных,
невиданных толстяков и толстух, на пятнистых мальчиков-леопардов и
прекрасных черкешенок, на готтентотскую Венеру, уродливых карликов и даму с
двумя головами, на Живого Скелета и дрессированных свинок, а также узнать
свою судьбу, которую предсказывали любому, кто пожелает, маленькие ученые
лошадки-пони.
- Единственное зрелище, которое всегда приводит меня в восхищение, - это
Дама с лицом свиньи! - заметил лорд Пальмерстон.
- А я слышал, что на самом деле это бурый медведь, которому тщательно
выбривают морду и лапы, - ответил граф.
- Весьма вероятно, что это действительно так, - задумчиво сказал лорд
Пальмерстон. - Мне кажется, кожа под мехом у медведей должна быть белой и
напоминать человеческую.
- Придется нам следить за собой, - улыбнулся граф.
Они как раз вышли на большую открытую площадку, в центре которой стоял
громадный, бросающийся в глаза своими яркими - красными и белыми полосами,
воздушный шар Чарльза Грина.
Вид у него было более нарядным, чем у большинства воздушных шаров;
обычную плетеную корзину заменили изящной обтекаемой формы ярко-красной
гондолой, украшенной золотыми головами орлов на носу и на корме. Над ними
развевались флаги Соединенного Королевства и Франции.
Поскольку полет предстоял необычайно важный, шар наполнили большим, чем
всегда, количеством светильного газа, и кроме обычных удерживавших его на
земле пятидесяти шести фунтов груза, его держали специально вызванные для
этого тридцать шесть полицейских и двадцать рабочих.
"Королевская коронация" - шар, известный прежде под названиями
"Королевский Воксхолл" и "Нассау", - производил удивительное впечатление,
покачиваясь на туго натянутых веревках, грозя вот-вот сорваться с них и
взмыть в небо. Две тысячи ярдов самого лучшего шелка, вывезенного из Италии
в виде сырца и обработанного в Англии, колыхались от малейшего дуновения
ветерка.
Когда министр иностранных дел и граф, дойдя до площадки, подошли к
помосту, установленному перед воздушным шаром, их приветствовал лорд-мэр
Лондона и другие сановники; затем их представили Чарльзу Грину.
Ему явно льстило всеобщее внимание, которое, по мнению графа, он
полностью заслужил.
Он не только бесчисленное количество раз поднимался в воздух с
пассажирами, но в последнее время проводил также и научные эксперименты по
определению предела высоты, поставив в предыдущем году рекорд и поднявшись
на своем шаре на двадцать три тысячи триста восемьдесят четыре фута.
Во время своего первого перелета через Ла-Манш он за пять минут поднялся
на высоту тринадцать тысяч футов.
- Каковы ваши планы на будущее? - поинтересовался у него лорд
Пальмерстон.
- Я надеюсь пересечь на шаре Атлантический океан, милорд, - ответил
воздухоплаватель.
- От всей души желаю вам удачи, - сказал министр иностранных дел. - Ваш
перелет, если только вы совершите его первым, впишет еще одну незабываемую
страницу в славную историю Британской империи.
Они еще немного поговорили, после того как лорд-мэр представил их
собравшимся, и лорд Пальмерстон вручил Чарльзу Грину письма, которые он
приготовил для министра иностранных дел Франции, а лорд-мэр дал ему статьи и
заметки о коронации для парижской прессы.
Когда все официальные речи закончились и были произнесены все
полагающиеся в таких случаях приветствия и напутствия, граф спустился с
помоста, чтобы осмотреть воздушный шар.
Гондола показалась ему очень просторной; граф заметил, что обхватывающие
ее железные крепления снабжены специальными, изготовленными в Париже
резиновыми лентами, которые должны были смягчить удар при посадке.
Граф обошел вокруг шара; желая увидеть его с другой стороны, и обратил
внимание, что удерживающие его веревки протянуты к лужайке на берегу
Серпентина.
Глядя на чуть колышущуюся серебристую воду, он живо вспомнил тот день,
когда, получив письмо от Калисты, ждал ее на южной стороне моста, и она,
примчавшись галопом, на всем скаку слетела с Кентавра к его ногам.
Кому, кроме нее, спрашивал себя граф, могла бы прийти в голову столь
простая и оригинальная мысль - притворно упасть с лошади, и иметь, таким
образом, возможность поговорить с ним с глазу на глаз, так, чтобы" мать
ничего не узнала об их встрече?
Он никогда не знал, чего ожидать от нее, она всегда была непредсказуема,
и граф внезапно ощутил острое, точно боль пронзившее желание увидеть ее
вновь, смотреть в лицо, в эти чудесные, серо-зеленые глаза, слышать голос,
рассказывающий разные интересные истории про лошадей, которых она так
любила.
Он вспомнил, как дрожал и прерывался ее голос, когда она рассказывала ему
о тяжелой жизни Шама, какое было в нем сострадание и сочувствие.
Именно такой и должна быть настоящая женщина, подумал граф, она должна
чувствовать боль других, как свою собственную, ее должна тревожить и ранить
чужая жестокость, всей душой она должна откликаться на страдание людей;
однако все это отнюдь не было свойственно его знакомым, утонченным и
искушенным в жизни дамам высшего света.
Теперь, когда он потерял ее, граф вдруг осознал, насколько выше, чище и
умнее всех окружавших его до сих пор светских дам была эта юная, совсем еще
неопытная девушка. А он? Куда он смотрел?
Как мог он быть настолько туп, чтобы с самого начала не понять, какую
редкую, какую чудесную женщину он встретил?
Самовлюбленный слепец! Как мог он с первого же мгновения не заметить,
какая она особенная, необыкновенная, совсем не похожая на других?
Всю жизнь он сознательно, а иногда и бессознательно искал женщину,
которая была бы чем-то похожа на его мать, и могла бы занять ее место в его
сердце и в его доме.
Женщину, которая обладала бы не только внешним очарованием и
привлекательностью, но чем-то более тонким, скрытым в глубинах ее души и
сердца, чем-то, к чему он стремился всем своим существом, но чего уже не
надеялся обрести.
Калиста была с ним так долго, они были вместе все то время, пока он
поправлялся, но он не понял, что она и есть та, которую искал, что в ней
заключено все, о чем он так страстно мечтал, что желал найти в женщине; он
был слеп, пока не потерял ее.
"Глупец! О, какой же я был глупец!" - проклинал себя граф, понимая, что
ему нет оправданий.
Граф шел, ничего не видя вокруг, погруженный в свои мысли, не сознавая,
куда он идет, пока не обнаружил вдруг, что ноги сами привели его на берег
Серпентина, к мосту, где он ожидал Калисту тем светлым майским утром,
казавшимся теперь таким далеким!
Он вспомнил, как Орест тогда не мог устоять на месте и как, не встретив
Калисту у моста, он хотел уже было повернуть лошадь и ускакать.
Выть может, лучше было бы, если бы он так и сделал: тогда их встреча не
потянула бы за собой длинную цепь неприятностей, тревог и несчастий; ничего
бы этого не случилось!
И все же, несмотря на то, что любовь к Калисте смиряла его гордость,
открывая ему, как он был слеп и недальновиден, как глупо и нелепо вел себя,
она в то же время наполняла его душу чувством бесконечного восторга и
ликования: он был горд и счастлив, что любит и что любимая его так
прекрасна!
Граф решил, что, вероятно, из-за той боли, которая постоянно мучила его
после схватки с Мандзани, когда он лежал в деревенской гостинице,
прикованный к постели, он не видел в Калисте желанной, восхитительной
женщины, замечая только ее доброту и отзывчивость, глядя на нее просто как
на девушку, которая все время была рядом, развлекала, не давая скучать, и
рассказывала ему разные истории, которые заставляли его забыть о болезни и
неудобствах.
Тогда ему даже в голову не пришло, как удивительно то, что он совсем не
скучал там, в этой сельской глуши, в жалкой гостиничной комнатушке, не
стремился вернуться в Лондон, к привычному комфорту собственного дома.
Ему было хорошо, но он не осознавал этого, точно так же, как не понимал и
того, что все это только благодаря Калисте.
По мере того, как дни проходили, он становился только все более
нетерпеливым и нервничал, ожидая, когда же она наконец вернется после
выездки Кентавра и Ореста. Часы ее отсутствия казались ему бесконечно
долгими.
Но он и тогда еще ничего не понял, не догадался, почему то и дело
поглядывает на часы, когда ее нет, почему в душе его поднимается волна
радости, когда она входит в комнату в своем зеленом платье для верховой
езды, и щеки ее горят после быстрой скачки, а легкие рыжевато-золотистые
завитки волос, слегка растрепавшиеся от ветра, выбиваются на белый лоб.
Казалось, с нею вместе в комнату всегда входило солнце.
"Как вы думаете, что произошло сегодня утром?" - спрашивала она своим
нежным, мелодичным голоском, и слова ее звучали, точно ласковая веселая
песенка.
И граф чувствовал, как незаметно исчезало его раздражение, и с
удовольствием слушал то, что она рассказывала ему. Она так ярко и живо
описывала все маленькие происшествия, случавшиеся во время прогулок, что
графу казалось - он сам ездил вместе с ней и видел все это своими глазами.
И он все еще не понимал, откуда в нем эти чувства!
Размышляя так, граф дошел до моста через Серпентин.
Здесь почти не было народу; все толпились сейчас вокруг площадки, на
которой стоял воздушный шар, ожидая, когда он начнет подниматься в небо.
На берегу озера было совсем тихо; слышен был только легкий плеск воды.
Музыка духовых оркестров и шум ярмарки доносились сюда лишь приглушенно,
издалека.
И в этот момент граф увидел ее - он увидел Калисту!
Она стояла у самого края воды, и что-то было во всем ее облике такое, от
чего у него перехватило дыхание.
Она была без шляпки, в одном из тех простеньких муслиновых платьев,
которые так хорошо были знакомы ему.
Она стояла под мостом, ее рыжеватые волосы ярко вспыхивали на фоне серого
камня, а вся ее тоненькая фигурка казалась очень беззащитной и трогательной.
Вдруг граф увидел, как она слегка наклонилась вперед, к воде; страх,
точно острый нож, внезапно пронзил его насквозь - он понял, что она
собирается сделать.
- Калиста! - крикнул он, и голос его, срываясь, зазвенел.
Она выпрямилась и оглянулась. Лицо ее было очень бледным, и огромные
глаза, казалось, заполняли его целиком.
Оцепенев, она смотрела, как он приближается.
- Калиста! - снова произнес граф, и на этот раз в его голосе прозвучала
почти мольба.
Граф подошел к самому краю обрывистого, крутого берега, под которым
стояла девушка, и тут, вскрикнув, она бросилась бежать по кромке воды, а
затем, взобравшись по травянистому склону, как безумная понеслась к
площадке, где толпился народ и где стоял в ожидании запуска воздушный шар.
- Калиста, стойте! Остановитесь! - кричал граф.
Потом, увидев, что она не слушает его и не собирается останавливаться, он
бросился за ней.
Она успела уже значительно опередить его, пока он стоял так, застыв от
неожиданности и удивления; к тому же ему мешали цилиндр и трость, которую он
держал в руке.
Тем не менее он бежал очень быстро и понемногу нагонял ее.
Она была уже на площадке, прорываясь вперед, прокладывая себе путь среди
зрителей.
Проскользнув сквозь толпу и добежав до людей, державших веревки
воздушного шара, девушка наконец остановилась и оглянулась.
Граф все еще был ярдах в двадцати от нее.
- Калиста! - снова позвал он. - Остановитесь! Подождите меня!
Несмотря на гул и гомон толпы, она должна была бы услышать его.
Но она отвернулась и побежала вперед еще быстрее, слепо пытаясь уйти от
него, спастись; она остановилась только тогда, когда наткнулась на гондолу
воздушного шара.
Девушка ухватилась за ее бо
...Закладка в соц.сетях
