Жанр: Любовные романы
Лев-триумфатор
....
— А что, если я решу увезти вас с собой?
— Моя сестра наблюдает за нами. Ее муж немедленно придет ко мне на
помощь.
— Почему я должен их бояться?
— Если вы хотите жениться на мне, вам не следует создавать ситуацию
настолько возмутительную, что они не смогут оставить ее без внимания. Они
решат, что вы — неподходящий жених.
— В тех обстоятельствах...
— В любых обстоятельствах, — прервала я. — Для такой семьи,
как наша, совершение скандального поступка, на который вы намекаете, может
означать только одно: какие бы ни были последствия, мы за него отомстим.
— Язычок у вас острый! Черт возьми! Пожалуй, вы окажетесь настоящей
мегерой!
— И докучной обузой в качестве жены!
— Для других мужчин, — да! Для меня — нет. Я выжму яд из вашего
языка и заставлю его источать мед!
— Вот уж не подозревала, что вы можете сочинять такие фразы!
— Вам еще предстоит открыть мои таланты!
— Но на сегодня я сыта ими по горло и возвращаюсь в дом.
Он стиснул мне пальцы.
— Если мы с вами должны пожениться, то вам придется научиться
обращаться со мной осторожнее. Вы чуть не сломали мне пальцы!
— Когда мы поженимся, — ответил он, — я буду обращаться с
вами, как вы того заслужите. И это — дело очень близкого будущего!
Я вырвала руку и направилась к дому.
Пенлайоны уехали в тот же вечер.
— Как стало спокойно, — сказала я Хани, — от сознания, что их
нет поблизости.
— Что ты будешь делать, Кэтрин? — озабоченно спросила она. —
Ты могла бы вернуться домой. Мы скажем, что твоя мать заболела. Пока их нет,
самое время уехать.
— Да, — ответила я, — самое время.
Но я подумала: если я уеду, он последует за мной. Или, еще хуже, выдаст
Томаса Элдерса. И все те, кто принимал у себя священника, предстанут перед
трибуналом.
Эдуард был владельцем многих богатых земель. Между тем чаще всего гонения
обрушивались именно на обладателей имений, которые можно было конфисковать.
Я напомнила об этом Хани, и она побледнела, зная, что это — правда.
— Я не убегу. Я остаюсь. Я найду выход. Клянусь, найду! Не волнуйся.
Это вредно для ребенка.
В глубине души я сознавала, что мои стычки с Джейком Пенлайоном доставляли
мне удовольствие. В этом было что-то извращенное. Хотя по временам меня
охватывал страх, но он походил скорее на сладкую жуть, которую испытывает
ребенок перед ведьмами и лесной нечистью: и боязно, и влечет неодолимо.
Я заявила, что остаюсь.
На третий день после отъезда Пенлайонов я сидела у окна, из которого
открывался вид на Мыс, когда прямо подо мной, во дворе, появилась Дженнет;
она крадучись шла по направлению к конюшням и что-то несла, прикрывая
передником.
Мне теперь прислуживала Люс — бедная, обиженная судьбой Люс, у которой левое
плечо было выше правого, а лицо сильно изрыто оспой. Мне немного недоставало
Дженнет. Люс была работящей, верной и послушной девушкой; Дженнет же предала
меня и дала начало всей истории с Джейком Пенлайоном, хотя, по-моему, он
нашел бы другие способы, если бы этот не удался. Но Дженнет с ее свежим
личиком, с мягкими, чувственными губами и густыми непокорными волосами
интересовала меня больше, чем Люс. Меня занимал вопрос, как далеко Джейк
Пенлайон зашел с Дженнет. Уж он не стал бы даром тратить время на ухаживание
за служанкой, в этом я была уверена.
Но с какой целью она прокрадывалась сейчас в конюшню? Свидание с одним из
конюхов? Мне захотелось это выяснить, и я спустилась вниз и выскользнула из
дома во двор через боковую дверь.
Подойдя к конюшням, я услышала голоса. Довольно пронзительный голос Дженнет
и другие, более тихие.
Я открыла дверь и сразу увидела их. Они сидели на ворохе соломы; Дженнет
расстелила салфетку, на которой лежали куски холодной баранины и половина
большого пирога. С ней были Ричард Рэккел и какой-то незнакомец.
Вскрикнув от неожиданности, Дженнет вскочила на ноги. Ричард встал и тот,
другой, тоже: темноволосый мужчина, на вид лет тридцати с небольшим. Мужчины
поклонились. Дженнет застыла в испуге, с широко открытыми глазами.
— Что это значит? — спросила я.
— Мистрис, — начала Дженнет. Но Ричард сказал:
— Это разносчик, мистрис. Он зашел со своим товаром, проделав долгий
путь, и очень голоден. Дженнет принесла ему из кухни немного еды.
— Разносчик? — переспросила я. — Как же он попал на конюшню?
— Он хотел войти в дом, но выглядел таким усталым, что я предложил ему
отдохнуть здесь, прежде чем показать товар господам.
В Ричарде чувствовалось какое-то внутреннее достоинство, которое выделяло
его среди других. Прибытие же коробейника всегда вызывало волнение, здесь
еще больше, чем в Аббатстве. Там мы были недалеко от Лондона и могли в любой
момент нанять гребную лодку до Чипа и сделать покупки непосредственно в
лавках купцов, торгующих шелком, бархатом, кружевами и заморскими товарами.
Разносчик вышел вперед и поклонился.
— Его зовут Джон, мистрис, — сказал Ричард, — он умоляет вас
о снисхождении. Человек поклонился снова.
— Он что, не может сам говорить за себя?
— Я могу, мистрис, — сказал Джон, и его голос показался мне
похожим на голос Ричарда.
— Вы пришли издалека?
— С севера, — сказал он.
— Вам следовало пройти на кухню. Там бы вас накормили. Совершенно
незачем было девушке брать еду украдкой и нести сюда.
— Девушка не виновата, — сказал мягким голосом Ричард. — Это
я послал ее за едой. Разносчик Джон натер себе ноги, и прилег на солому
немного отдохнуть.
— Ну что ж, пусть поест досыта. А ты, Дженнет, можешь пойти и принести
ему пива. Потом он может пройти в прачечную и там разложить свой тюк для
нашего обозрения. Дженнет, ты проводишь его в прачечную, когда он поест, а я
скажу мистрис Эннис, что к нам прибыл разносчик и хочет показать свои
товары.
Я нашла Хани и рассказала ей о случившемся. Она так же, как и я, загорелась
желанием увидеть, что принес коробейник. Он раскрыл свой короб. В нем были
шелк для шейных платков, всевозможные безделушки, коробочки, гребни. Я
присмотрела великолепный гребень, такой высокий, что, воткнув его в
прическу, можно было стать дюйма на три выше ростом.
Я схватила его и воткнула в волосы. Хани объявила, что он мне очень идет.
Оставив ее в размышлении над товарами, я побежала наверх примерять гребень
перед зеркалом, уже представляя себя в нем на церемонии обручения —
церемонии, которую я еще так недавно намеревалась избежать.
Я надела платье из золотисто-коричневого бархата, укрепила гребень в
прическе и осталась довольна результатом. Мне захотелось показаться Хани в
таком виде, и я уже было направилась в ее комнату, когда сообразила, что
она, должно быть, еще рассматривает содержимое короба разносчика. Я
выглянула из окна и увидела ее на дворе, стоящую рядом с разносчиком,
который уже упаковал свои вещи. Они были погружены в серьезный разговор.
Затем она повела его через двор и вошла с ним в дом, но не в ту дверь, что
вела на кухню, а в ее и Эдуарда апартаменты.
Это было странно. Когда приходили бродячие торговцы, их никогда не
приглашали в эту половину дома. Они показывали свои товары, подкреплялись на
кухне и немного отдыхали, пока их мулов кормили и поили на конюшне. После
того, как хозяйка дома сделает свои покупки, наступала очередь слуг.
Появление разносчика было событием и всех нас приводило в волнение, но
никогда их не принимали в господских комнатах.
Я решила, что, скорее всего, она нашла у коробейника какую-то вещицу,
которая, по ее мнению, могла заинтересовать Эдуарда, и мне стало страшно
любопытно, что это могло быть.
Я прошла в пуншевую, полагая, что, вероятнее всего, найду их там. Но их там
не было; я поднялась по каменным ступеням в соляр. Это был просторный зал,
поделенный занавесом надвое. Занавес был задернут, и, откинув его, я прошла
на другую половину. Там тоже никого не было. Однако я услышала голоса и
догадалась, где они находились. Дверь в дальнем конце соляра вела в
маленькую комнату, а в этой комнатке высоко в стене имелся смотровой глазок
— звездообразная дырочка, почти незаметная. Через нее можно было видеть, кто
находится в холле.
Дверь в эту комнатку была сейчас закрыта, и, подойдя к ней, я услышала их
голоса. Они были там.
— Хани, — позвала я, — ты здесь? Наступило краткое молчание.
Затем голос Хани произнес:
— Да, да, Кэтрин, мы... мы здесь. Я открыла дверь. Эдуард и Хани сидели
за столом, и разносчик сидел с ними. Хани сказала:
— Мы как раз собирались посмотреть этот короб. Мне хотелось кое-что
показать Эдуарду.
Я сказала, что хочу вместе с ними еще разок взглянуть на товары. Мне
приглянулся льняной батист на нижнюю юбку, а Хани купила несколько иголок и
нитки.
Ничего интересного для Эдуарда там не было, и я никак не могла понять, зачем
Хани привела коробейника в дом.
Эдуард держался как-то натянуто, и на его виске пульсировала жилка, чего я
не замечала у него раньше.
Три ночи спустя после прихода бродячего торговца я снова увидела галион.
Пенлайоны еще не вернулись, но ожидались со дня на день. Так же, как и в
прошлый раз, я проснулась среди ночи. Пробило три часа. Что-то меня
разбудило, но что именно, я не знала. Во сне я вроде слышала необычные звуки
— или это было уже наяву? Огромная, почти полная луна светила в окно. Я
встала и подошла к нему. И перед моими глазами предстал галион во всем своем
великолепии с четырьмя ясно различимыми в лунном сиянии мачтами — самый
высокий и величественный корабль из всех, что мне случалось видеть.
Вздыбленный лев
, который рядом с ним казался карликом, вызвал у меня
улыбку. Мне захотелось, чтобы в этот момент он был здесь. Пусть бы увидел
это другое судно! Но сама мысль о том, что его присутствие могло быть
желанно для меня по какой бы то ни было причине, настолько противоречила
моим стремлениям, что я посмеялась над собой.
Затем я увидела лодку на освещенной лунным светом воде. Она явно
направлялась к берегу. Я поняла, что в ней находился кто-то с галиона.
Я вспомнила слова Джейка Пенлайона:
— Ей-богу, вы описываете испанский галион!
Он не поверил, что я на самом деле видела то, о чем рассказывала. Он
отмахнулся от мысли, что испанский галион мог осмелиться войти в гавань.
Весельная лодка вдруг исчезла из поля зрения, как это случилось и в прошлый
раз. Но я не вернулась в постель, а продолжала сидеть и наблюдать.
Прошло полчаса. Галион все еще был там. Потом я услышала какое-то движение
внизу. Я выглянула и увидела свет во дворе. Интуиция подсказала мне, что это
было как-то связано с галионом. Что-то происходило, и мое любопытство
требовало удовлетворения. Закутавшись в теплый халат и надев домашние туфли,
я спустилась по винтовой лестнице и вышла на двор.
В прохладном ночном воздухе я услышала голоса, говорившие шепотом, и при
свете фонаря увидела Эдуарда и с ним незнакомого человека. С сильно бьющимся
сердцем я тихо проскользнула обратно в дом. Делом одной минуты было взбежать
по лестнице в соляр и прильнуть к смотровому глазку. Эдуард и незнакомец
вошли в холл. В тусклом свете мне было трудно их разглядеть. Они были заняты
серьезным разговором. Потом Эдуард повел незнакомца вверх по лестнице, и я
не могла их больше видеть.
Все это меня сильно озадачило, но я была убеждена, что кто-то прибыл с
испанского галиона на свидание с Эдуардом.
Я вернулась в свою комнату. Галион пришел в движение. Я стояла и смотрела на
него, пока он не скрылся за горизонтом.
Внезапно меня охватил страх. Эдуард, казавшийся таким безобидным, был
замешан в какой-то интриге; это было очевидно. К чему все это приведет нас?
Уже и так его связи с бродячим священником втянули меня в крайне неприятную
ситуацию, которая могла стать пугающей, если бы не была такой комичной. И
все же, комична она или нет, не так-то просто будет выпутаться из
Пенлайоновской сети.
Я улеглась в постель, но уснуть было невозможно. Меня мучила неясная догадка
о том, что кроется за этим ночным посещением.
Нет! — твердила я себе. — Эдуард не мог быть таким глупцом. Он
слишком кроток, в нем слишком много от мечтателя... Да, но как раз такие
люди, как он, и попадают чаще всего в опасные положения...
На следующее утро я имела разговор с Ханн.
— Что случилось вчера ночью? — строго спросила я. Она сначала
покраснела, а потом сильно побледнела, и я поняла, что она что-то знала. Я
продолжала:
— Я видела в гавани испанский галион.
— Испанский галион! Тебе приснилось!
— На этот раз нет. Я видела его, и здесь не могло быть ошибки. И это
еще не все! Кто-то с него сошел на берег, и этот кто-то пришел в наш дом.
— Тебе в самом деле приснилось!
— Нет, это не был сон. Я видела человека, который пришел сюда. Хани, вы
втянули меня в ваши безумства. Разве я не попала в отчаянное положение из-за
вас? Не оставляйте же меня в неведении!
Она внимательно посмотрела на меня и, помедлив, сказала:
— Я вернусь через минутку.
Она вернулась с Эдуардом. Он был очень мрачен, но губы у него были плотно
сжаты, как у человека, решившегося во что бы то ни стало продолжать то, что
начал.
— Хани сказала, что ты видела что-то этой ночью. Что именно?
— Испанский галион в бухте, лодку, направляющуюся к берегу, и то, как
вы провели в дом человека.
— И ты сделала вывод, что человек, которого ты видела, был тот, кто
сошел на берег?
— Я в этом уверена. И хотела бы знать, что происходит.
— Мы можем довериться тебе, Кэтрин. Я знаю, каким хорошим другом ты
была нам обоим.
— Что ты затеваешь, Эдуард? Кто тот человек, что приходил сюда прошлой
ночью?
— Он священник.
— А, я так и думала. Тебе еще не довольно священников?
— Это добрые люди, которые во имя Божье терпят гонения, Кэтрин.
— И навлекают гонения на других, — сказала я.
— Мы все должны пострадать за веру, если будем к этому призваны!
— Но в наши дни, по-моему, совершенно бессмысленно кричать на рыночной
площади о своей вере, особенно если эта вера противна той, которую
исповедуют и поощряют королева и ее министры!
— Я согласен с тобой, и ты имеешь право знать, что происходит. Хани и я
думаем, что тебе следует вернуться в Аббатство. Здесь становится
небезопасно.
— Опасность есть везде. Скажи мне, кто тот человек, что приходил сюда
ночью?
— Он иезуит, англичанин. Его преследовали за веру. Сейчас он прибыл из
Саламанки, что в Испании.
— И его доставили сюда на галионе? Эдуард кивнул.
— Он будет трудиться здесь на благо нашей веры. Будет посещать дома...
— Как это делает Томас Элдерс, — сказала я.
— Сначала он поживет у нас.
— И тем самым подвергнет нашу семью риску!
— Если на то будет воля Божья.
— Он и сейчас здесь?
— Он ушел из дома на рассвете, прежде, чем проснулись слуги. Сегодня к
вечеру он появится снова. Я поздороваюсь с ним как с другом, и он останется
погостить, пока его планы окончательно созреют. Он будет известен под именем
Джона Грегори, друга моей юности, и станет одним из домочадцев, пока не
придет ему время уехать.
— Ты всех нас подвергаешь страшной опасности.
— Может быть, это и так, но если мы будем соблюдать осторожность, то
ничего плохого не случится. Ты можешь уехать в Аббатство, Кэтрин, если
хочешь.
— А что станут делать тогда Пенлайоны? Ты подумал об этом? Что будет,
если я насмеюсь над ними? Если я уеду домой в то время, как они готовят
торжественный праздник обручения? Как ты думаешь, они смирятся с этим?
— Пусть делают, что угодно!
— А Томас Элдерс, и твой иезуит, и Хани, и ты сам?
— Мы должны сами о себе позаботиться. То, что здесь происходит, тебя не
касается.
Хани смотрела на меня глубоким серьезным взглядом:
— Мы не позволим тебе выйти замуж за Джейка, если ты так сильно
настроена против этого брака.
— Если я настроена против! Да я ненавижу этого человека! Как я могу
быть настроена иначе против этого брака?!
— Тогда мы должны придумать выход. Кажется, лучше всего тебе все-таки
уехать, и, как говорит Эдуард, если они причинят нам зло, значит, причинят,
ничего не поделаешь.
Я не ответила, уже решив, что не вернусь в Аббатство. Я не собиралась дать
Джейку Пенлайону повод думать, что сбежала от него. Я останусь и смело
встречусь с ним лицом к лицу. Уж я сумею его перехитрить. Все будет по-
моему!
Тем временем Эдуард и Хани все глубже ввязывались в интригу, и я боялась за
них.
Ближе к вечеру Джон Грегори явился в дом. Эдуард приветствовал его как
старого друга и поместил его в красную комнату для гостей с большой кроватью
под балдахином и с окном, из которого открывался вид на бескрайние дали.
Джон прихрамывал при ходьбе и на его левой щеке и запястьях были видны
шрамы. Он был высок и слегка сутул, и его глаза поражали каким-то загнанным
выражением.
Он произвел на меня впечатление человека, много страдавшего.
Фанатик, — решила я, — который еще не раз будет страдать
. Такие
люди вызывали во мне беспокойство.
Слуги, по-видимому, приняли как должное его пребывание в доме. Я очень
внимательно наблюдала за ними, пытаясь подметить, не возникли ли у них
подозрения, но мне не хватало Дженнет, которая была ужасной трещоткой и
часто ненароком выбалтывала мне секреты людской. Люс очень хорошо
справлялась с обязанностями горничной, но была неразговорчива, и я стала
подумывать о восстановлении Дженнет в ее правах. Она раскаивалась в
содеянном. К тому же я начала сомневаться в своих побуждениях: то ли ее вид
раздражал меня из-за предательства, то ли потому, что я не могла не думать о
том, как Джейк Пенлайон страстно обнимает ее, и гадать, соблазнил он уже ее
или еще нет.
Как бы то ни было, я взяла Дженнет обратно к себе на следующий день после
появления Джона Грегори, прочтя ей предварительно маленькую нотацию.
— Ты будешь прислуживать мне, Дженнет, — напомнила я. — Если
ты еще хоть раз соврешь, я прикажу тебя побить!
— Да, мистрис, — сказала она покорно.
— И, предупреждаю, ты не должна слушать росказни мужчин. Они тебя в два
счета обрюхатят, и, как ты думаешь, что тогда с тобою будет?
Она заалелась, и я сказала:
— Смотри, помни об этом!
Я не могла себя заставить разузнать у нее подробности о том, что произошло
между нею и Джейком Пенлайоном.
Это унизило бы мое достоинство
, —
говорила я себе. Но, признаться, мне очень хотелось это знать.
Прошел еще один день. Я знала, что Пенлайоны вот-вот вернутся. Передышка
подходила к концу.
Пенлайоны вернулись! Это почувствовалось сразу. Даже слуги казались
возбужденными, и в Труинде возникла напряженная атмосфера. С момента их
возвращения присутствие Джона Грегори в доме стало более опасным.
Джейк не замедлил прискакать в Усадьбу. Я ожидала его и приготовилась,
предупредив Хани, чтобы она ни в коем случае не оставляла нас наедине.
Он сидел в холле и пил вино. Эдуард, Хани и я внимательно следили за ним. Он
казался еще выше ростом и крупнее, чем в моих воспоминаниях, более властным,
более самоуверенным и убежденным в своей способности добиться всего, что
пожелает.
Я ощутила прилив ненависти, каждый раз вызывающий во мне острое возбуждение.
Джейк объявил, что церемония обручения состоится через три дня.
— Слишком скоро, — сказала я.
— Недостаточно скоро, — поправил он.
— Мне нужно время на подготовку.
— Для подготовки в вашем распоряжении было все время, пока я
отсутствовал. Сейчас у вас его больше нет.
Итак, он уже командовал мной!
— Свадьба будет через две недели, — сказал он тоном, не терпящим
возражений. — И через месяц после свадьбы я отплываю.
— Куда вы на этот раз держите путь? — вежливо осведомился Эдуард.
— Мы доставим груз тканей в Гвинею и надеемся вернуться с золотом и
слоновой костью. Постараюсь, чтобы рейс был недолгим. — Он наградил
меня своей усмешкой сатира. — Я буду скучать по моей женушке.
Эдуард сказал, что желает ему хорошей погоды и попутных ветров, и они стали
беседовать о морских делах. Глаза Джейка сияли; он говорил о море с той же
увлеченностью, что и о нашей свадьбе. Море пленяло его, потому что оно было
неукротимым и непредсказуемым; он часто вынужден был вступать с ним в
единоборство, напрягая все свои силы и умение. Для него смысл жизни
заключался в борьбе. Он должен был всегда покорять. Супружеская жизнь с ним
неминуемо станет вечным сражением, ибо стоит только ему победить, как он тут
же потеряет интерес. Но к чему мне размышлять о том, что сулит брак с
Джейком? Это — предмет заботы для какой-нибудь другой незадачливой особы
женского пола. Я собираюсь сыграть в игру не менее опасную, чем те, в
которые он играл в своих путешествиях. Возможно, между нами было какое-то
сходство, так как, наконец, я призналась сама себе, что получаю громадное
удовольствие от этой схватки.
Мы все вышли во двор, провожая гостя, и в этот момент из боковой двери
появился Джон Грегори. Ничего другого не оставалось, как представить их друг
другу.
Джейк Пенлайон окинул Джона быстрым взглядом.
— Мы где-то встречались, — сказал он. Джон Грегори казался
озадаченным.
— Я этого не помню, сэр, — ответил он. Глаза Джейка сузились, как
будто он пытался вглядеться во что-то, плохо различимое.
— Я уверен, что это так, — настаивал он — У меня хорошая память на
лица.
— Вы были когда-нибудь на севере? — спросил Эдуард.
— Никогда, — сказал Джейк. — Но я вспомню! Не могу сейчас
припомнить, но обязательно вспомню!
Джон Грегори морщил лоб и улыбался, как бы пытаясь порыться в памяти, но мне
показалось, что рубец на его щеке выступил еще заметнее.
— Я был очень рад увидеться с моим другом, — сказал Эдуард с
теплотой в голосе. — Он согласился погостить у нас неделю-другую.
Джейк уже смотрел на меня, забыв о Джоне Грегори. Он сказал:
— Мы с отцом надеемся, что вы приедете в Пенлайон заблаговременно. Не
годится, чтобы невеста опаздывала. Может создаться впечатление, что ее
неволят.
Он взял мою руку и поцеловал. Его губы, казалось, прожгли мне кожу. Я
вытерла руку об юбку. Он увидел жест и ухмыльнулся.
Затем он откланялся.
Мы вернулись в дом, и Эдуард спросил Джона Грегори:
— Что он имел в виду, говоря, что знает вас?
— Он что-то подозревает, — сказала Хани испуганно.
— Вы никогда с ним не встречались? — спросил Эдуард.
Джон Грегори нахмурил брови и, помолчав мгновение, очень твердо ответил:
— Нет.
Я одевалась для праздничного банкета в честь помолвки с величайшей
тщательностью. Мне хотелось выглядеть как можно красивее, для того
только, — уверяла я себя, — чтобы он еще больше разозлился, узнав,
что не сумел получить меня.
А после обручения? Что делать дальше? Я не видела иного выхода, как уехать
обратно в Аббатство к матушке. Не бросится ли Джейк в погоню? Но нет, он
должен уйти в плаванье и не сможет приехать за мной.
А Хани и Эдуард, неужели он их выдаст? Ведь ему еще нужно будет доказать,
что Томас Элдерс служил мессу в капелле. Но Томаса схватят и, возможно,
станут пытать, и тогда, кто знает, что из этого выйдет. Ему надо исчезнуть
еще до моего отъезда. Конечно, так я и должна поступить. Не могу же я
загубить мою жизнь из-за беды, которую они сами навлекли на свои головы!
Тем временем мне предстояли бал и банкет в честь моей помолвки, и я
намеревалась развлекаться вовсю, пока могла.
Дженнет помогала мне одеваться. Она лучше справлялась с этим, чем Люс.
Расчесав мои волосы щетками до блеска, она подала мне зеркало из
полированного металла, в котором отражались наши сияющие лица. Щеки у
Дженнет розовели, из-под чепчика выбивались непокорные пряди густых волос.
Она была не то что красивой, но очень соблазнительной девицей, даже на мой
взгляд. В ней было что-то мягкое и податливое. Рано или поздно она поддастся
искушению, и мне пришло в
...Закладка в соц.сетях
