Девушки для утехи

Аннотация

Ги де Кар — один из самых популярных писателей послевоенной Франции. Его героини молоды и обаятельны, но их чистота оказывается безоружной против темных сторон жизни огромного Парижа. Драматизм повествования достигается писателем соединением внешне динамичной фабулы и внутреннего психологического напряжения, борьбой противоположных сил: любви и самоотверженности с одной стороны и порока, переходящего в преступление, — с другой. Но моральная победа всегда за силами добра.

1

ДВЕ НЕВОЛЬНИЦЫ Приоткрыв зарешеченное окно двери портала, выходящего на авеню дю Мэн, сестра Агата, узнав посетительницу, удивленно воскликнула: — Это вы, мадемуазель Аньес? Так рано? Что-то случилось? — Пожалуйста, сестра, откройте скорее! Скажите, могу я увидеть Элизабет? — Конечно! Вы так давно не приходили к нам! Вчера она вспоминала о вас и очень беспокоилась! Да на вас просто лица нет! Что же все-таки произошло? Надеюсь, с вами все в порядке? — Да, сестра Агата. Мне непременно нужно встретиться с Элизабет! — воскликнула Аньес. В голосе девушки было столько мольбы, что сестра-привратница сразу же открыла ей дверь и пропустила во внутренний двор большого приюта для обездоленных, не переставая при этом повторять: — Вы ведь знаете, сестра Элизабет в это время очень занята! Больные уже начинают просыпаться, и она должна оказать им помощь... Сейчас я предупрежу ее... Она непременно выйдет, но имейте в виду, вы не должны задерживать ее слишком долго... Подождите в приемной. Надеюсь, вы не забыли, как пройти туда... Каждый раз, попадая в эту приемную, Аньес непроизвольно обращала свой взгляд на статую Святого Жозефа — единственное украшение этих стен. Ей было любопытно узнать: привязана ли сегодня к шее покровителя общины розовым шнурочком какая-нибудь фигурка, вырезанная из картона, или просьба, нацарапанная на клочке бумаги. Вначале Аньес удивляли столь наивные проявления веры, которые, как ей казалось, граничили с непочтительностью, но Элизабет объяснила ей: — Наш добрейший святой Жозеф к этому привык! Разве не он уже больше века заботится о стариках в наших монастырях? А знаешь, сколько их по всему свету? Если нам что-нибудь нужно, мы пытаемся изобразить это на кусочке картона и привязываем к его шее, например, в те времена, когда продовольствие нам доставляли на лошадях, на шее святого Жозефа в течение шести дней висела картонная лошадка. Это означало: Дорогой покровитель, нам очень нужна лошадь! Наша совсем захромала; мы не можем больше ее запрягать и не знаем, как ежедневно доставлять продукты для пятисот наших стариков и старух! На седьмой день после этой просьбы, обращенной к нашему добрейшему святому, один зеленщик из окрестностей Парижа, неизвестно откуда прослышавший о нашей беде, привел нам молодую и крепкую лошадь. Аньес слушала с восхищением и некоторым недоверием. — Три года назад, — продолжала Элизабет, — на шее у нашего покровителя висел картонный грузовичок, потому что требования прогресса обязывали нас заменить лошадь более современным средством передвижения. Через несколько дней одна великодушная благодетельница подарила нам небольшой грузовик, который всегда водил Арсен, самый бодрый из наших стариков, шофер по профессии... Но бывает и так, что святой Жозеф не спешит выполнить наши просьбы! Случилось даже такое: настоятельница нашего приюта, Преподобная мать Мари-Мадлен, когда покровитель не пожелал заступиться за нас там, наверху, без колебаний велела в наказание повернуть статую лицом к стене... Она добилась своего: наказание принесло ожидаемые результаты. Человек, нуждающийся в финансовой поддержке, получил ее в тот же день! Преподобная мать-настоятельница во всеуслышание заявила: Несомненно, наш великодушный святой Жозеф не любит показывать спину посетителям. Теперь он сразу же выполняет все наши просьбы. Сейчас же взгляд Аньес рассеянно блуждал по строгому помещению: по стенам, выкрашенным эмалевой краской, по светлой деревянной мебели, покрытой лаком. Сюда она приходила очень часто с того дня, когда в письме ей сообщили о том, что ее сестра Элизабет после окончания испытательного срока приняла пожизненное монашество в главном монастыре Сен-Жозеф, который находился в городке Иль-и-Вилен, и была направлена в Париж на авеню дю Мэн. В это утро лицо Аньес, выражавшее последние несколько месяцев глубоко скрытую тревогу, выглядело печальным. И, когда в приемную вошла радостная и немного возбужденная Элизабет, контраст был поразительным. С того дня, как Элизабет стала монашенкой, она навсегда распрощалась с робостью, которая раньше была ее неизменной спутницей. Каждый раз, когда они встречались, Аньес говорила мало и всегда находила большое удовольствие, слушая чистый голос Элизабет, рассказывавшей о бесчисленных маленьких происшествиях, сменяющих друг друга в повседневной жизни приюта. Элизабет вкладывала в свои рассказы столько энтузиазма, что малейшие подробности становились захватывающими. Несмотря на довольно ощутимую разницу в поведении и. характерах, Аньес и Элизабет внешне очень походили друг на друга... Фигуры их были одинаково стройны. К тому же Аньес была очень красивой и безупречно элегантной молодой женщиной. Что же касается Элизабет, то, став сестрой милосердия в приюте для обездоленных, она начала стыдиться своей длинной тонкой талии и своей красоты. Если бы не разница в одежде (бежевый английский костюм на одной и строгое черное платье на другой), если бы лицо Аньес не было открытым, а лицо Элизабет строго обрамленным белым чепцом, то было бы очень трудно сказать, которая из них Аньес, а которая Элизабет. Глаза их — зеркало души, были одного и того же непостижимого серо-голубого цвета и, казалось, таили в себе самые прекрасные в мире мечты... Нос, слегка вздернутый, придавал обоим лицам выражение одухотворенности и живости... Очертания губ говорили о чувственности. Сестра Элизабет была избавлена от необходимости тщательно подкрашивать их помадой, как это делала Аньес... Запястья рук были одинаково тонкими, что говорило о благородном происхождении. Интонация голоса, улыбка, движения были абсолютно одинаковыми и можно было предположить, что спрятанные под чепец волосы сестры Элизабет не острижены, а вьются такими же золотистыми локонами, как у Аньес... Такое внешнее сходство объяснялось просто: посетительница приемной и смиренная служанка обездоленных были близнецами. Ожидая в приемной, Аньес впервые с того памятного дня, когда сестра ее постриглась в монахини, задумалась о самоотверженности и мужестве, которыми обладала Элизабет, выполнявшая ежедневную трудную и, как казалось Аньес, неприятную работу, никогда не жалуясь и всегда улыбаясь. Очень часто Элизабет брала сестру в монастырскую больницу, где она должна была ухаживать за больными, и зрелище человеческой немощи всегда наполняло молодую женщину инстинктивным отвращением. Может быть, и она, Аньес, когда-нибудь посвятит себя служению какому-нибудь благородному делу, но никогда, как ей казалось, она не сможет ухаживать за больными и беспомощными стариками. Никогда Аньес не ощущала в себе такой потребности в милосердии. Она увлеклась совсем другим. Впервые в жизни, совсем отчаявшись, Аньес ощутила глубину той пропасти, которая отделяла ее от сестры. Интуитивно, а может быть, желая почерпнуть мужество, недостающее для страшного признания, которое она собиралась сделать, Аньес снова посмотрела на статую святого Жозефа, которому в этот день повезло: он не был наказан. И хотя статуэтка, раскрашенная в стиле Сен-Сюльпис, почти ничем не отличалась от множества других, встречающихся в таких же приютах для обездоленных, Аньес как будто увидела ее другими глазами. Святой Жозеф с белой бородой протягивал руки к посетителям, как будто говоря: — Вы видите, как я беден... Руки, которые мне дали, слишком хрупки для того, чтобы вновь вернуться к тяжелому плотничьему ремеслу. Помогите! Внесите свою лепту, хотя бы самую скромную, для наших стариков. Глаза Аньес наполнились слезами: она не могла внести другой лепты, кроме ужасного признания... Святой Жозеф протягивал к ней руки, безмолвно глядя на эти жемчужины печали, называемые слезами... Когда Элизабет вошла в приемную и взглянула на печальное лицо сестры, она сразу поняла, что предчувствия, терзавшие ее в течение последних месяцев, не обманули ее. Обняв сестру, Элизабет взволнованно сказала: — Расскажи мне обо всем... Губы Аньес приоткрылись и задрожали. Но она не произнесла ни слова. Ей хотелось сказать все сразу. Она понимала, если не скажет сейчас, то уже не наберется смелости сказать о том, что угнетало ее в течение трех лет всегда, когда она приходила в эту приемную. Внезапно она поняла, что, сделав страшное признание, она не только нарушит безмятежную тишину святой обители, но и нанесет тяжелый удар той, которая была для нее воплощением любви и милосердия. Аньес молчала, изо всех сил стараясь скрыть свое смятение под жалкой улыбкой. Элизабет, продолжавшая внимательно и с нежной обеспокоенностью всматриваться в нее, сказала: — Мне не нравится твоя улыбка... Я уверена, что за ней скрывается что- то серьезное... Ты больше не доверяешь мне? — Я доверяю только тебе... Поэтому и решила прийти в неурочное для наших встреч время. Еще несколько месяцев назад я хотела сказать тебе правду... — Это настолько тяжело? Ты поэтому стала реже навещать меня? — Да... — Я слушаю тебя, дорогая. Аньес попыталась снова заговорить, но лишь бесконечное страдание отразилось на ее лице, и она прошептала едва слышно: — Я не могу! — Я понимаю, — сказала Элизабет, — есть вещи, о которых трудно говорить даже с родной сестрой. Может быть, ты доверишь их Богу? — Разве он меня услышит? Она произнесла это таким подавленным голосом, что Элизабет спросила с ужасом: — Аньес, веришь ли ты в Бога? — Я не знаю, — ответила она нерешительно. — Пойдем скорее в часовню... ты обо всем расскажешь Всевышнему. В часовне они опустились на колени одна возле другой, чтобы помолиться. Боже милосердный, — шептала Элизабет, — сделай так, чтобы моя сестра — единственное, что у меня осталось от моей семьи, смогла найти в этом мире такое же счастье, какое Ты подарил мне, взяв в невесты! Защити ее! Я знаю, Ты объединил нас, еще совсем юных, в тот горестный час, когда мы лишились наших родителей... Господи, я люблю Тебя, но я люблю и Аньес! Она нужна мне, без нее я не мыслю своего существования. Выслушай ее, великодушный Боже. Но в любом случае, да исполнится Воля Твоя! А в это же время истерзанная душа Аньес молила: Господи, я виновата в том, что выбрала совсем другую, чем Элизабет, дорогу. Но не дай мне такого тяжкого существования, которое привело бы меня в среду этих стариков! Ты сам, Боже, предпочел умереть молодым на кресте и знаешь, что старость — это ужасно. Знаешь, что не может быть двух монахинь в одной семье! Но мне нужна моя сестра, даже если мы и встречаемся очень редко, и я не нахожу смелости все рассказать ей! Я очень боюсь, что она осудит меня при всей своей любви ко мне с суровостью, которой я, может быть, не заслуживаю... Если я потеряю ее, единственную родную душу на этой земле, я погибну, я больше не смогу верить в Твое всепрощение... Боже милосердный, Ты единственный, кто знает правду, Ты мой высший судья. Несмотря на все мои грехи, я продолжаю надеяться... Разве не сказал Ты: Оттого, что она много любила, ей будет многое прощено? Элизабет бесшумно поднялась и тихо сказала сестре: — Я ненадолго оставлю тебя, Аньес. Мне нужно возвратиться в больницу к моим старикам. Подожди меня здесь. Это самое лучшее место для размышлений... Мягкими, неслышными шагами она вышла из часовни, оставив Аньес наедине со своими невеселыми мыслями. Молодая женщина, терзаемая угрызениями совести, попыталась восстановить в своей памяти путь малодушия, который в конечном итоге завел ее в тупик. Аньес, как и Элизабет, всегда знала, что она красива: им было достаточно посмотреть в зеркало. Но если юная Элизабет в день своего торжественного причастия решила посвятить свою красоту Божественному Супругу, то Аньес, напротив, готовила себя совсем к другому. Она хотела устроить свою жизнь так, чтобы ее красота нашла достойное место в столь заманчивом, но вместе с тем пугающем мире. Закончив учебу и став бакалавром первой ступени, Аньес, которую только что оставила сестра, чтобы перед самым совершеннолетием пройти испытательный срок и стать монахиней, направилась из провинции прямо в Париж с единственным своим багажом — неопытностью и честолюбивыми планами юности. С дерзостью, свойственной ее молодости, она направилась в школу манекенщиц, адрес которой узнала, случайно прочитав в газете многообещающее объявление: Вы станете манекенщицей всего за несколько уроков. Работать манекенщицей в престижном доме моделей, где ее красота могла бы получить всеобщее признание, показалось Аньес очень заманчивым. Ей не у кого было спрашивать совета, кроме Элизабет, которая, нежно любя сестру, одобрила ее выбор, сказав: — Считаю справедливым то, что одна из нас пойдет в монастырь, а другая, наоборот, попытается стать элегантной женщиной. То крохотное состояние, которое оставили нам родители, не позволило бы нам двоим продолжить образование. Теперь мы должны работать обе: ты, чтобы стать независимой, а я, чтобы помогать другим... Окончив курсы манекенщиц, Аньес поступила на работу в известный дом моделей, где ее красоту сразу же заметили. Но судьба распорядилась так, что французская От кутюр, больше любой другой отрасли производства товаров люкс, познала на себе жестокий кризис. Даже очень солидные дома моделей, слава которых была к тому времени мировой, должны были закрыть свои двери, и Аньес, после двух лет, в течение которых она умела оставаться благоразумной, несмотря на многочисленные предложения всевозможных поклонников, оказалась в весьма неопределенной ситуации временной манекенщицы. Никогда она не осмелилась признаться Элизабет в том, что работала теперь не в престижном доме моделей, а, в зависимости от сезона и потребностей коллекций, для разных фирм, большей частью второго разряда. Быть временной манекенщицей нисколько не зазорно само по себе. Нужно было всего лишь записать свой адрес и номер телефона на специальных бланках, которые время от времени просматривали менее значительные дома моделей, или дома готовой одежды, когда возникала потребность в хорошеньких девушках для показа их продукции. Иногда контракт заключался на несколько часов, в течение которых демонстрировались модели. Случалось, что временных манекенщиц посылали в провинцию или за границу, чтобы демонстрировать там французский вкус и несравненную парижскую моду. Временная манекенщица нанималась не только для демонстрации одежды клиентам; она получала хорошие гонорары, позируя фотографам иллюстрированных журналов или журналов мод. Она тоже продавала свое лицо или фигуру согласно установленного тарифа, рекламируя какой-нибудь крем или аксессуары женской элегантности: туфли, сумки, шарфы, шейные платки, шляпки, меха... Когда у молодой женщины возникают трудности с оплатой своей скромной квартиры или отеля, она не может отказать в блеске своей улыбки, своих зубов и волос для упаковки зубной пасты или шампуня. Все контракты хороши, если они дают средства к существованию. Настоящей драмой для манекенщиц становятся периоды спада, когда фирмы сокращают средства на рекламу. Безработица неотступно преследует молодых женщин, которые, будучи приученными к определенной элегантности и зная только одно средство, чтобы свести концы с концами, крутятся, как могут, не пренебрегая работой, которая называется у них особыми услугами или работой с галантной клиентурой. Аньес, нежнейшая, чистейшая Аньес, сумела остаться временной манекенщицей, избегая подобной работы, до того самого дня, когда она встретила мужчину, которого теперь боялась больше всего на свете. Однажды вечером она зашла вместе с подругой, тоже временной манекенщицей, выпить тоник в довольно приветливый бар на улице Понтье. Для обеих молодых женщин день выдался трудным. Им пришлось стоять несколько часов подряд у кутюрье на авеню Матиньон, который готовил свою новую весеннюю коллекцию и нанял дополнительный персонал для окончательной подгонки на ногах, то есть, на манекенщицах. Когда они вошли в бар, там, кроме бармена, был один-единственный посетитель, сидевший у стойки. Подруга знала этого месье и познакомила с ним Аньес. Час спустя Жорж Вернье, так звали нового знакомого, пригласил подруг пообедать в Сен-Клу, в плавучем ресторане, пришвартованном к набережной. Красивым мужчиной Жоржа Вернье нельзя было назвать, но он обладал определенной природной элегантностью, которую дополнял комфортабельный автомобиль с открывающимся верхом американского производства. Он был немногословен и говорил лишь в том случае, когда хотел сказать что-то важное. Могла ли Аньес удержаться, чтобы не испытать к этому незнакомцу чувство инстинктивного уважения, которое совсем молодая женщина неизбежно питает к мужчине намного старше себя, но которого она никоим образом не считает пожилым, потому что ощущает его силу и власть над своими желаниями. Ужин был приятным. Вечер закончился на Вилле д'Эсте, где деловой мужчина (так охарактеризовала Жоржа Вернье приятельница Аньес) танцевал поочередно со своими очаровательными гостьями. Впрочем, танцевал он прекрасно. В два часа ночи американская машина доставила Аньес к двери дома на бульваре Курсель, где она жила в бывшей комнате прислуги, обставленной ею со вкусом, и помчалась дальше с Жоржем и Сюзанн, которая жила на левом берегу Сены. На следующий день подруги снова встретились для очередного сеанса подгонки у кутюрье. — Ты очаровала Жоржа, — сказала Сюзанн, подойдя к подруге. — Он этого вовсе не показал вчера вечером, — ответила Аньес. — Ты знаешь, он сдержан... Ты не находишь его симпатичным? — вдруг спросила Сюзанн. — А чем же все-таки он занимается? — поинтересовалась Аньес, не ответив подруге. — Я тебе уже об этом говорила. Он деловой человек, занимается импортом- экспортом. Во всяком случае, у него много денег. — Вы знакомы уже давно? — снова поинтересовалась Аньес. — Да, давно... — Не задумывалась ли ты над тем, Сюзанн, что он мог бы стать очень подходящим мужем для тебя? — Жоржу — жениться? Во всяком случае, не на мне! Мы хорошие друзья, не более. Ты — единственная, кого он хотел бы снова увидеть. Когда он сказал мне об этом вчера вечером, я почувствовала, что ты могла бы стать для него подругой, в которой он нуждается сейчас. — Почему я? — недоверчиво спросила Аньес. — Потому, что у тебя есть качества, которых нет у других. — Ты сумасшедшая, Сюзанн. — Напротив, я очень серьезна... Знаешь ли ты, что я люблю тебя, как родную сестру? — Я не нуждаюсь в сестрах, — холодно ответила Аньес. — Ты говоришь, как все те, которые были единственным ребенком в семье, но у тебя слишком добрый характер, чтобы не страдать от одиночества, о котором ты стремишься забыть, пытаясь прослыть эгоисткой. Аньес не ответила: зачем рассказывать Сюзанн, которая была всего лишь приятельницей по работе, и которую она встретила всего несколько месяцев тому назад, о существовании Элизабет? Разве нет у близнецов секретов, в которые не должны быть посвящены другие? Голос Сюзанн стал более убедительным: — Ты не хотела бы снова увидеться с Жоржем? — Я не знаю. — Жорж — свободный мужчина. Он никогда не был женат. — Почему ты хочешь, чтобы я им заинтересовалась, ведь он не собирается жениться? — Ты все еще об этом? Тебе нужна женитьба сейчас же, или никогда вообще! Мое воспитание запрещает мне думать о другом. — Твое воспитание! Куда оно тебя завело? В полное одиночество! Я часто задаю себе вопрос: чем ты занимаешься по вечерам? — Я читаю, слушаю радио, шью, занимаюсь хозяйством... — Оказывается, под внешностью роковой женщины скрывается всего лишь маленькая обывательница, мещанка. Ты разочаровываешь меня, Аньес! Я считала тебя более современной... Неужели тебе никогда не хотелось блистать в свете? Веселиться, танцевать, как мы это делали вчера вечером, ощущать, как желают тебя мужчины, жить, наконец? Во второй раз за время разговора Аньес не ответила. Сюзанн показалось, что в этом молчании кроется завуалированное признание, и она продолжила: — Повстречать друга? Узнать мужчину? — Замолчи! — оборвала ее Аньес. Но Сюзанн не унималась. — Несмотря на твое воспитание, к тебе это придет, как и ко всем другим... В тот день ты почувствуешь себя самой счастливой из женщин! Ты будешь упрекать себя, что не испытала этого раньше! Не собираешься же ты остаться старой девой или пойти в монастырь, в конце концов? — Я тебя прошу: не говори больше ничего. — Хорошо, один последний вопрос... Скажи, у тебя был когда-нибудь любовник? Аньес подняла глаза — удивительно красивые серо-голубые глаза, но лицо ее оставалось непроницаемым. Сюзанн растерялась: — Ты, должно быть, думаешь, что я вмешиваюсь не в свое дело, но я просто хочу помочь тебе выйти из этой дурацкой тюрьмы, куда ты добровольно себя заточила. Я с удовольствием передаю тебе это послание: Жорж непременно хочет увидеться с тобой снова. Я думаю, он очень огорчится, если ты не ответишь ему. Он попросил меня передать тебе, что сегодня в семь часов вечера снова приедет в тот же симпатичный маленький бар, где мы встретились с ним вчера. Еще он добавил, что, если бы тебе это доставило удовольствие, и если ты не придумаешь себе лучшего занятия, он был бы счастлив пригласить тебя поужинать. Поручение выполнено, а ты решай! Если ты туда пойдешь, я не думаю, что такой вечер слишком ко многому тебя обяжет. Но ты можешь, по меньшей мере, найти в этом человеке надежного друга, способного быть тебе полезным. Я знаю его достаточно давно и могу тебя заверить, что у него большие связи и длинная рука. Кто знает, может быть, он будет тем, кто найдет для тебя положение более стабильное и лучшее, чем то, в котором ты находишься! — Я не понимаю, почему ты не используешь эту возможность, чтобы попытаться улучшить свою собственную жизнь? — По двум причинам, моя дорогая: во-первых, я не такая эгоистка, как ты, а, во-вторых, мы скоро с тобою расстанемся. Я оставляю эту профессию! Я сыта ею по горло! — Что же ты собираешься делать? — Ничего: я нашла парня, который меня любит. — Ты счастлива? — Очень! — Ты выйдешь за него замуж? — Ты становишься такой смешной сейчас! Пойми же, я гораздо меньше, чем ты, озабочена проблемой замужества... Замужество — слишком опасная лотерея! Я не говорю, что если мы поймем друг друга во всех отношениях, то я не подумаю о законном браке. Но не нужно торопиться! Всему свое время! Ты это поймешь, как и я... Поразмысли все-таки о сегодняшнем вечере... В семь часов вечера Аньес вошла в бар, где ее ожидал Жорж, сидя на том же табурете у стойки. Взгляд его был прикован к входной двери. Аньес не могла объяснить себе, почему она все-таки сделала этот первый шаг... То ли потому, что устала от одинокого существования, где не находилось места другому чувству, кроме любви к набожной сестре, с которой она могла видеться только время от времени и с которой ее всегда разделяли строгие правила монастыря? То ли из-за слов Сюзанн, которые продолжали странно звучать в ее голове: У тебя никогда не возникало желания повстречать друга? Узнать мужчину? Или, наконец, потому что почувствовала на себе притягательную силу этого сорокалетнего мужчины? В этот день с Аньес происходило что-то необычное. Почти бессознательно она поочередно то оставалась часами неподвижной, то ходила, подчиняясь капризам модельеров и кутюрье, по десять раз меняла платья, совсем не интересуясь их линиями и расцветками, чего с ней никогда не случалось с тех пор, как она стала манекенщицей. Сюзанн была права! Впервые работа показалась ей скучной, даже отвратительной... Мысли ее постоянно возвращались к Жоржу Вернье, который, она даже не могла сказать почему, настойчиво и властно напоминал о себе. В первый раз подобное приключение неожиданно вторглось в монотонную жизнь Аньес и мгновенно преобразило ее. Осторожность, застенчивость, недоверчивость оказались сломленными. Если бы Элизабет смогла увидеть Аньес в ту минуту, она бы обрадовалась. Ведь во время их коротких встреч на авеню дю Мэн она постоянно спрашивала: — Есть ли у тебя, по крайней мере, друзья? Это необходимо для тебя. Милостивый Господь не создал нас для того, чтобы мы все жили отшельниками! Я ощущаю себя счастливой только тогда, когда нахожусь в окружении людей. В этом обширном доме — нас, с нашими стариками и сестрами, около шестидесяти человек. Здесь я не чувствую себя одинокой... Но ты, ты совсем одна! Каждый раз Аньес отвечала: — Ты зря беспокоишься обо мне. Просто я не могу легко дарить свою дружбу... И все-таки она остановила свой выбор на Жорже, не затрудняя себя долгими размышлениями. И за это Элизабет наверняка упрекнула бы ее. Второй вечер, проведенный в компании Жоржа, пролетел незаметно. Сидя в уютном погребке Сен-Жермен де Пре, они болтали о разных пустяках, но каждый из них уже осознавал, что необходим друг другу. Приехав ранним утром домой, Аньес почувствовала себя счастливой. Она не испытывала ни малейшего желания искать себе оправдания. Случившееся казалось ей нормальным и само собой разумеющимся. Когда Жорж в первый раз обнял ее в машине, у нее закружилась голова, и волна сладостных чувств захлестнула ее. Очень скоро — она об этом уже догадывалась, не слишком боясь признаться себе в новом открытии — Вернье сделает ее своей. У нее не было мужества сопротивляться, но она и не хотела этого. Все принципы, которых она придерживалась годами, были нарушены ею в одну ночь. Она поняла, что это судьба — быть рядом с Жоржем, который, однако, не говорил с ней о браке. Но самое странное заключалось в том, что она сама не придавала этому никакого значения, всецело отдавшись чувству. Вопреки прежним представлениям, она не видела теперь необходимости в том, чтобы узаконить их союз. Она думала только о той минуте, когда будет принадлежать Жоржу. Впрочем, он недвусмысленно намекнул ей, что желает ее, ничего не обещая взамен. Возможно, именно это больше всего привлекало Аньес. Когда она работала манекенщицей, мужчины столько раз обещали ей золотые горы, если она согласится стать их любовницей, что постепенно она начинала склоняться к мысли о случайной встрече с незнакомцем, который, не произнося пышных фраз, казался бы искренним. Жорж был похож на такого мужчину. Была ли это любовь? Она верила, не умея еще отличить истинное чувство от желания. У Аньес появилась безрассудная потребность быть с мужчиной. Уже с половины седьмого он ожидал ее у входа в дом моделей. С почти детской гордостью она уселась с ним в американский автомобиль-кабриолет под удивленные и завистливые взгляды своих приятельниц по работе. По-видимому, только ее подруга Сюзанн находила это нормальным. С понимающей улыбкой она бросила ей в тот момент, когда машина тронулась с места: — Желаю приятно провести вечер! Могла ли Сюзанн после разговора, который состоялся между ними накануне, понять, что Аньес по-настоящему чувствует себя счастливой. Под конец ужина в маленьком модном ресторанчике на острове Сен-Луи она призналась своему новому приятелю, считая это необходимым: — Мне кажется, мы смогли бы узнать счастье вместе. Но я полагаю, Вы достаточно опытны, чтобы понять, что до этого дня я не принадлежала никому. Это, наверное, должно показаться смешным такому мужчине, как Вы? — Напротив, это прекрасно. Вы будете только моей... с этого вечера! — Вы хотите этого, Жорж? — Может ли быть иначе? Когда он провожал ее домой на рассвете, она уже не была прежней Аньес, она была женщиной... Счастливой женщиной. В чем же все-таки заключается счастье женщины? Аньес спрашивала себя в тишине перед алтарем, действительно ли она была виновата в том, что так легко поддалась искушению плоти? Разве каждая женщина не имеет права на это счастье, разве она не должна принимать его, когда оно приходит, пусть даже это и противоречит морали, в которой она воспитана? Сколько женщин, не осмелившись нарушить определенные законы общества, потом горько сожалели об этом в продолжение всего своего бесцветного существования. Нет, не стоит раскаиваться в том, что она подчинилась главному закону природы. Вдруг Аньес подняла голову... Она заметила двух маленьких старушек- пансионерок из женского корпуса монастыря, которые зашли в хор через низкую дверь, расположенную позади главного алтаря. Одна держала в руке метелку из больших перьев и тряпку, другая с трудом тащила приставную лестницу. Одну из них Аньес сразу узнала, потому что видела ее каждый раз, когда Элизабет приводила ее с собой в часовню. Несмотря на свои семьдесят пять лет, женщина с усердием исполняла обязанности ризничей. Ее звали Фелиция. Вторая, помоложе, была, вероятно, случайной помощницей, которой Фелиция громким голосом давала указания. Это могло показаться неуместным возле светильника, который был постоянно зажжен у дарохранительницы. Но Фелиция не обращала внимания ни на светильник, ни на присутствие незнакомки в часовне. Да и с чего бы этим утром она изменила своим привычкам и сделалась молчаливей, чем обычно? Разве она была не у себя дома в этой часовне? Эти канделябры, эта вышитая скатерть, покрывающая алтарь, этот колокольчик для служения мессы, поставленный у основания третьей гранитной ступени, общинный стол, кафедра, бедно украшенная резьбой, суровые исповедальни — разве не стало все это для нее домашней обстановкой?! Ведь находила же она нормальным сказать своим кисловатым голосом помощнице: — Особенно хорошо держите лестницу, мадам Эдокси, когда я буду вытирать младенца Иисуса! Мать-настоятельница сказала мне вчера, что это настоящий позор — позволить ему покрыться таким слоем пыли в руках Пресвятой Девы! Я ей ответила, что мне никогда не удавалось прилично почистить его без лестницы! Я его очень люблю, этого маленького Иисуса, но я не хотела бы сломать ногу из-за рвения к чистоте! Младенец Иисус тоже этого не выдержит! Мадам Эдокси собрала все силы своих семидесяти лет и вцепилась в лестницу, по которой начала взбираться ее старшая подруга. Глядя на этих двух старух, служительниц Божьего Дома, Аньес не могла не задать себе вопрос: испытали ли Фелиция и Эдокси в то время, когда были молодыми и красивыми, ту же слабость перед желанием? Узнали ли они радости любви? Какие секреты, какие драмы, может быть столь же мучительные, как та, которую теперь переживала Аньес, прятались за их почти что детской безмятежностью? Не обращая больше внимания на старух, Аньес спросила себя с тревогой, каким чудом ей удастся освободиться от мутного прошлого, неотступно ее преследовавшего? Уже прошлое, очень нелегкое прошлое, в ее-то возрасте... В одну ночь Жорж стал для нее всем. Проходили счастливые недели. Она жила только для него. Инстинкт плоти развивался в ней с такой неистовой силой и необузданностью, что она совершенно теряла голову. Изо дня в день она все больше отдавалась удовольствию, даже не задавая себе вопрос, кем был на самом деле тот, чьей любовницей она стала? Значительная разница в возрасте (он был почти на двадцать лет старше ее) лишь придавала этому мужчине авторитет, который она не собиралась оспаривать. С первых дней их связи он настоял на том, чтобы она оставила профессию манекенщицы, тактично, но твердо дав понять, что у него достаточно средств, чтобы удовлетворить ее нужды. Аньес пыталась протестовать: — Жорж, любовь моя, я не хочу, чтобы ты содержал меня! Я должна продолжать зарабатывать себе на жизнь: ни за что на свете я не хотела бы быть обузой для тебя... Я люблю тебя! — Я это знаю... Он знал всегда все. Он все угадывал. Она чувствовала, что не способна спрятать от него что-либо, кроме, пожалуй, одного секрета: даже ему она никогда не говорила об Элизабет. Много раз она хотела рассказать ему о сестре, но всегда в последнюю секунду какая-то сила удерживала ее. Она сама не знала, почему у нее возникало ощущение, что в таком признании было что-то кощунственное. Жорж не исповедовал никакой религии, он не понял бы того величия духа, которое несла в себе смиренная жизнь маленькой служанки бедных. К тому же, он был слишком избалован успехом, чтобы суметь проникнуться сочувствием к обездоленным старикам. Аньес сказала ему, что она сирота и у нее совсем нет родственников. Было похоже, что это доставило ему настоящее удовлетворение: значит, она будет полностью принадлежать ему. Но Аньес, храня молчание, продолжала втайне регулярно приходить на авеню дю Мэн. И Элизабет, всегда заботящаяся о счастье и благополучии своей сестры, не могла не заметить: — Аньес, ты похорошела в последнее время и выглядишь веселее. Ты довольна своим домом моделей? — Очень! Зачем признаваться, что она не работала там уже несколько недель? Пришлось бы назвать причину, а причиной был запрет Жоржа. Как объяснить сестре существование любовника? Элизабет могла допустить присутствие мужчины в жизни сестры, только если бы этот мужчина был ее супругом. Аньес оказалась стиснутой двойным обетом молчания по отношению к двум самым близким для нее людям. Она пробовала убеждать себя, что такое существование продлится только до того дня, когда Жорж, который, казалось, все сильнее и сильнее влюблялся в нее, однажды скажет: — В конце концов, не свободны ли мы оба? Наша любовь сильна, почему бы нам не пожениться? Этот день стал бы самым прекрасным в жизни Аньес: она смогла бы, наконец, объявить Элизабет счастливую новость о своем браке с мужчиной, которого любит, а Жоржа познакомить со своей единственной сестрой. Но проходили недели, месяцы, а любовник ничего не хотел менять в их отношениях. Они по-прежнему встречались по вечерам в маленькой комнате- мансарде, с которой Аньес решила не съезжать по совету Жоржа. Он говорил: — Оставайся здесь, пока я не найду квартиру, о которой мы мечтаем. По крайней мере эта комнатка создает иллюзию своего угла. Собственного жилья у Жоржа не было. Он жил в отеле. Вначале это удивило Аньес, но он быстро успокоил ее: — До того, как мы повстречались, я всегда вел жизнь холостяка. Отель для меня удобен: там мне не о чем заботиться. Ведь это невыносимо для одинокого мужчины — возиться с домашними делами! Ты первая женщина, которая в моей жизни — больше, чем приключение. До нашего знакомства у меня был непреложный принцип — иметь только очень короткие связи... Здравствуй — до свиданья, — и больше мы не знаем друг друга! С тобой, я сразу понял, это будет иначе, ты не такая, как другие... Ты меня понимаешь? — Да, дорогой. — К тому же я начинаю менять свой взгляд на уклад нашей семейной жизни. Я прекрасно знаю, что нам нужно будет найти квартиру. Одна проблема: это нелегко! — Почему ты всегда был против того, чтобы я приходила к тебе в отель? — Я предпочитаю встречаться с тобою здесь: это так романтично. — Но ведь, моя комната для прислуги не имеет ничего общего с дворцом! — Может быть... Но, несмотря ни на что, ты все прекрасно устроила: это настоящее гнездышко влюбленных. — Это единственная причина? После короткого раздумья он ответил: — В этом отеле я встречался со многими женщинами, которые приходили туда только на одну ночь... Не хочешь же ты, чтобы с тобой обращались, как с ними, и служащие отеля или ночной консьерж провожали тебя взглядами, принимая за одну из них? — Мне все равно, что подумают другие! Я тебя люблю и этого достаточно... И, потом, ты мог бы поменять отель... — Скоро будет три года, как я живу в этом отеле, в конце концов, мы свыклись друг с другом! У Аньес было только одно право: звонить в отель и просить комнату номер 24. Она не отказывала себе в этом праве: у нее, как и у всех настоящих влюбленных, было чувство, что мужчина был очень далек от нее, если он не был рядом. Со странным чувством удовлетворения она, набрав номер отеля, говорила стандартные фразы: — Соедините меня с месье Вернье. Это его жена. Жорж так и советовал ей: — Когда ты мне звонишь, бесполезно называть имя: оно не касается никого в отеле. Для меня намного важнее, что они тебя считают моей женой. Ни одна женщина до тебя не имела права назваться мадам Вернье. Разве это не доставляет тебе удовольствия? Аньес так быстро усвоила привычку быть его женой, что в конце концов поверила в то, что она действительно ею стала. Переходы из одного дома моделей в другой позволили ей обзавестись хорошим гардеробом. Но мода менялась так стремительно, что в каждый новый сезон она готова была сказать, как все француженки, которые хотят оставаться элегантными: Мне нечего одеть! Элегантность была необходима Аньес по трем причинам: во-первых, это было ее врожденным свойством, во-вторых, она не должна была разочаровывать Элизабет и сестер-монахинь в каждый из своих приходов, в-третьих, и это было главным, она хотела нравиться Жоржу, который смотрел только на хорошо одетых женщин. Разве его жена не должна выглядеть лучше, чем все остальные? Для Аньес было трудным делом — постоянно обновлять свой гардероб. Сбережения, которые ей удалось скопить благодаря множеству маленьких ежедневных жертв в те годы, когда она жила одна, таяли с неумолимой скоростью. Она должна была также признаться себе в том, что, несмотря на значительные финансовые средства, которыми, по-видимому, располагал ее любовник, он совсем не был щедр с ней. Впрочем, он не был щедрым ни с кем: его натура побуждала его думать о себе прежде, чем думать о других. Эгоист? Скорее это проявлялось у него бессознательно... Скупец? Только не в тех случаях, когда речь шла о посещении шикарных ресторанов или модных ночных кафе в обществе своей очаровательной подруги. Тогда он тратил без счета, вынимая из кармана пачки денег. Он раздавал чаевые налево и направо, как будто стремился прежде всего завоевать уважение официантов. На этом его щедрость заканчивалась: наряды Аньес, плата, даже очень скромная, за квартиру на бульваре де Курсель, текущие расходы по хозяйству полностью ложились на плечи молодой женщины. Жорж проводил все ночи в постели Аньес, но ему никогда не приходила в голову мысль спросить свою подругу, не испытывает ли она недостатка в деньгах. А ведь это он настоял на том, чтобы она оставила свою работу. Положение Аньес стало критическим. Но ни за что на свете она не хотела признаться в своих трудностях любовнику: Аньес была убеждена, что мужчина перестает любить женщину, когда она становится для него обузой. Жорж никогда не дарил ей никаких подарков, никогда не посылал ей даже самых скромных цветов. Аньес и не думала упрекать его в этом, никогда ни на что не жаловалась: она чувствовала себя счастливой рядом с ним! Однажды вечером он очень удивил ее, сказав, оплачивая большой счет в ночном клубе: — Возьми: это тебе. Я провернул сегодня выгодное дело. — И он опустил в ее сумочку пачку банкнот. Она хотела вернуть деньги, протестуя: — Я люблю тебя не ради денег, дорогой! — Ты меня любишь ради меня. Ты мне это уже говорила, и я тебе верю. Ну, а если мне приятно сделать тебе маленький подарок? Возвратившись к себе, она обнаружила в сумочке сто тысяч франков. Возникшее было чувство стыда отступило перед другим, более приятным чувством. Тот, кого она называла мой Жорж, любил ее не только в постели, он заботился о ней. И она упрекнула себя в том, что втайне плохо судила о нем, по достоинству не оценив его любви. Две недели спустя при обстоятельствах, почти аналогичных, он снова сунул в ее сумочку пачку денег. В этот раз речь шла о двухстах тысячах франков. Наконец, в третий раз он вручил ей еще один подарок такой же значимости, как и предыдущий: в сумме это составило полмиллиона. Она не могла удержаться от вопроса: — Ты, наверное, считаешь меня девушкой люкс? — Это тебе льстит? — Конечно, нет! — Ты не права, поверь мне! Нет такой честной женщины, которая не мечтала бы быть похожей на нее хоть раз в жизни. Ты увидишь, что станешь менее непреклонной... — Это было бы удивительно для меня! Во всяком случае, дорогой, я запрещаю тебе разоряться ради меня. — Ты забавная девочка, моя малышка Аньес! Такую, как ты, сейчас редко встретишь! Ты нравишься мне все больше и больше! Пятьсот тысяч франков позволили Аньес обновить гардероб. Но главным было не это. Она была особенно счастлива ощущать деликатность своего любовника, который, ни о чем не спрашивая, помог ей поправить ее денежные дела. Но одна мысль все-таки не давала ей покоя: — Послушай, дорогой, когда же я смогу вернуть тебе все эти деньги? — Неужели ты действительно собираешься мне их возвращать? Я же тебе сказал, это были подарки... Если в один прекрасный день ты разбогатеешь, ты поступишь точно так же, вот и все! — Скажи, почему ты все-таки настаиваешь на том, чтобы я ничего не делала? Ведь так я быстро разленюсь и буду думать только о любви. — Это только потому, что я люблю тебя! — Если бы я работала, я могла бы не только покрывать свои расходы, но и помочь тебе в покупке квартиры. — Ты долго еще будешь надоедать мне своей профессией манекенщицы? Я считаю, это не профессия вообще. Она не приносит никакого дохода в сравнении с потраченными часами и той усталостью, без которой у вас не обходится. Если действительно будет нужно, чтобы однажды ты снова устроилась на работу, то позволь мне найти для тебя что-нибудь прибыльное. Гордись моим здравым смыслом и доверься мне. Шли месяцы. Аньес не получила больше ни одного подарка. Почти каждый вечер они посещали такие места, где люди собирались, чтобы потанцевать, выпить, но, главным образом, чтобы показать себя. — Ты заметила, каким пользуешься успехом? — сказал он ей однажды. — Все мужчины смотрят на тебя, а все женщины завидуют... — Это благодаря тебе, дорогой... В один из вечеров Аньес заметила, что Жорж впервые (раньше он всегда платил наличными) подписал ресторанный счет, который представил ему метрдотель, говоря: — Вы меня знаете давно, с того времени, как я появился у вас впервые! Передайте вашему шефу, чтобы он предоставил мне его в следующий раз. На следующий день он повторил то же самое в ресторане, где они ужинали, и в ночном баре, куда они пошли потом. Всю неделю Жорж поступал таким же образом: подписывал счета, но всегда в разных местах. Похоже было, что, поставив свою подпись где-нибудь на счете, он больше не собирался показываться в этом заведении. Аньес начала испытывать от этого некоторую неловкость. Но доводы Жоржа всегда были настолько убедительными, что она не осмеливалась высказать ему даже малейшего сомнения. Если он выбрал этот метод отсрочки платежей, значит на это у него были свои причины. Тем не менее, она чувствовала, что он очень озабочен. Его озабоченность не давала покоя и ей. В последние вечера он казался ей еще более хмурым, чем обычно, и их отношения становились все более напряженными, несмотря на все усилия, которые она прилагала, чтобы казаться веселой и счастливой. Когда они возвращались в квартиру на бульваре де Курсель, он делал вид, что она надоела ему. После того, как она в течение последних недель щедро расточала ему свои ласки, ставшие для нее привычными, и с которыми она не могла больше расстаться, он, казалось, больше не придавал никакого значения своему присутствию в постели возле нее. Она видела, как он угрюмо поворачивался на другой бок, засыпая, в то время, как она, внезапно лишенная телесного наслаждения, грустно охраняла сон того, кто дарил ей минуты счастья. Наконец, не в силах больше выносить это безразличие, отчаявшись и не сдерживая себя больше, она спросила его: — Я тебе уже надоела? — Дело не в этом, — ответил он спокойно. — Тогда в чем же? — Ты непременно хочешь знать? — Разве ты не повторял мне много раз, что я твоя жена? Разве я не должна разделять твои печали и твои радости? У тебя неприятности в делах? — Пожалуй... — Чем я могу тебе помочь? — Ты действительно хочешь мне помочь? — Я готова сделать все, что угодно, лишь бы вернуть себе твою любовь. Я так в ней нуждаюсь! Разве ты не понимаешь, что я сойду с ума, если ты меня разлюбишь? — Тогда слушай... Мои дела — дрянь. Таможенные барьеры постепенно отменяют, а значит, моему экспорту-импорту приходит конец. Таким образом, я на пороге... — На пороге чего? — Разорения, вот чего! — Но не думаешь же ты, что это серьезнее, чем если бы мы перестали любить друг друга? — Любовь в мансарде, даже в такой хорошенькой, как твоя, — этого недостаточно в наше время. Ты прекрасно знаешь, я не романтик, а человек, который твердо стоит на земле и который может любить только тогда, когда у него есть деньги. Нам нужны деньги... И как можно быстрее! Иначе у меня будут большие неприятности... У меня долги... — Если бы только я могла вернуть те деньги, которые ты мне дал! К несчастью, я их уже потратила, чтобы быть элегантной и нравиться тебе. — Ты могла бы вернуть мне их быстро и без особого труда. — Как? — Если ты сделаешь то, о чем я тебя попрошу, мы очень быстро выйдем из этого неприятного положения, и я смогу поправить свои дела... Слушай! Сейчас у тебя есть все необходимое, чтобы быть элегантной и нравиться не только мне, но и другим... Ты будешь не первой женщиной, которая помогает таким образом своему мужу в трудный момент... Этим, в большей или меньшей степени, занимаются сегодня все умные женщины. Главное — не слишком утруждаться. Например, если ты завтра оденешься пошикарнее, я смогу представить тебя одному человеку, с которым меня связывают деловые отношения. Этот господин сказочно богат, и я знаю, что он меня уважает. Этот мешок с деньгами мог бы выдать мне кредит на новое дело, которое я хочу запустить. — Какое дело? — Снек-бар. Они повсюду пользуются успехом, эти заведения! В них полно народу! Мы могли бы управлять делами, ты и я. Тогда мы работали бы вместе и не расставались целый день. Тебе это нравится? — Конечно! — Но у этого господина есть один недостаток: у него другие заботы. Нужно, чтобы ты убедила его в необходимости подписания соглашения со мной. Можешь не сомневаться: тебе это удастся! Ты без труда одержишь над ним верх, не заходя слишком далеко, конечно. В нужный момент ты скажешь ему: Если бы я была на Вашем месте, я не колебалась бы... Я дала бы кредит Жоржу Вернье... Это замечательный парень и он знает толк в деньгах. А если ты повторишь это еще раз, когда почувствуешь, что он взволнован тобой, я уверен, что все закончится тем, что он тебя послушает... — Но то, о чем ты меня просишь, не очень порядочно! — Не порядочно! А что ты скажешь на то, что этому человеку все равно нужно поместить свои деньги куда-нибудь, как всем тем, у кого их слишком много? Что же плохого в том, что ты посоветуешь ему вложить деньги в дело, которое начинает твой муж? Не мошенник же я, как ты думаешь? — Нет, дорогой... Но если он влюбится в меня? — Я на это и рассчитываю! Разве ты не очень хорошенькая женщина? Нужно, чтобы он влюбился в тебя. Это необходимо! И тогда мы сделаем все, что захотим... Она посмотрела на него с ужасом: — Но ты ведь не попросишь меня стать его любовницей? — Я же говорил, что берегу тебя только для себя одного! Единственное, что ты могла бы сделать, так это несколько раз выйти с ним в свет: вы могли бы пойти пообедать или поужинать, даже потанцевать в ночном кафе... Но, само собой разумеется, ты будешь избегать тех заведений, где нас видели вместе... — А ему не покажется странным, что ты позволяешь мне бывать с ним в свете? — Да нет же... Он не будет знать, что мы живем вместе! На этот раз она оцепенела, утратив способность говорить. Сделав вид, что не замечает ее состояния, он продолжал: — Если бы он узнал, что ты моя жена, он отнесся бы к нам с недоверием. Завтра я представлю ему тебя просто как хорошенькую женщину, свою знакомую. — Значит, ты публично отречешься от нашей любви? — Я ни от чего не отрекаюсь, моя малышка Аньес. Наши отношения никого не касаются, вот и все! Эх, не нужно было нам появляться вместе там, где проходят деловые встречи... Я подумал о Фуке, вот подходящее место. Там бывает весь Париж... Я мог бы назначить ему встречу на пять часов, чтобы тщательно обсудить с ним мое дело... Ты войдешь в ультрашикарном туалете в шесть часов и станешь искать столик по соседству с нашим. Узнав тебя, я поднимусь, чтобы поприветствовать и представить месье Дамэ, это его фамилия... В это время наверняка не окажется свободного столика, и я предложу тебе сесть за наш. Ты согласишься. По воле случая, именно в этот вечер у тебя не будет ни с кем встречи: ты будешь свободной женщиной! Я тебя представлю как манекенщицу. Дамэ — один из тех мужчин, которые приходят в восторг, услышав это слово, которое считают магически красивым: манекенщица! Мы поболтаем втроем о том, о сем минут десять; я посмотрю на часы и быстро встану, внезапно вспомнив, что мои дела обязывают меня покинуть вас! Как хорошо воспитанный человек, я оплачу счет перед тем, как откланяться, и вы останетесь тет-а-тет. Этот добрый малый будет восхищен и пригласит тебя поужинать. Несколько секунд ты будешь в нерешительности, но, в конце концов, согласишься. Затем вы могли бы прекрасно посидеть в каком- нибудь ночном ресторане. — А потом? — Потом? Он проводит тебя до самой двери этого дома. У него прекрасная машина. А ты позаботься о том, чтобы дать ему понять, что живешь одна, но что ты серьезная женщина. Узнав твой адрес, как хорошо воспитанный человек (а я его считаю таким), он пришлет тебе цветы перед тем, как позвонить и вновь пригласить поужинать в тот же вечер. — Что мне ответить? — Что ты согласна, разумеется! — А ты? Где ты будешь весь этот вечер? — Я буду ждать тебя здесь, читая детективный роман. — Ты давно уже мечтаешь о новом деле? — Довольно давно... — И ты убежден, что тебе не справиться без моей помощи? — Дамэ упрям в делах, но в присутствии хорошеньких женщин он теряет голову. Какое-то мгновение она молчала перед тем, как спросить: — И как долго я должна буду оставаться с ним? — Ну, я не знаю... Это не так важно, поскольку я буду ждать тебя здесь... Не делай слишком озабоченного вида, когда будешь расставаться с ним! — Сколько лет этому мужчине? — Это тебя очень интересует? Он еще довольно молод, не вульгарен, и его разговор не лишен занимательности. У него великолепная квартира на авеню Фош. Я был там два раза: она шикарно обставлена! Если вы станете друзьями, и он пригласит тебя в гости, не раздумывай! Ты ведь обожаешь хорошие вещи, а то, что ты увидишь, приведет тебя в восторг! — Дорогой... А не опасно ли то, о чем ты меня просишь? — Прежде всего, я не прошу тебя ни о чем! Я просто подсказал средство, которое позволило бы нам выйти из затруднительного положения... А в чем, собственно, по-твоему, заключается опасность? — Этот человек может узнать, что мы любим друг друга и живем вместе. — Он об этом не узнает... Я говорил ему как-то, что живу в отеле, ему известен мой адрес. О существовании нашего гнездышка он даже не подозревает. Видишь, как полезно иметь два дома! — Вижу... Хотя Жорж предусмотрел все до мельчайших подробностей, Аньес волновало предстоящее свидание. Она пыталась убедить себя в том, что ничего страшного не произойдет. Несколько встреч с незнакомцем ни к чему ее не обяжут. А она окажет неоценимую услугу любимому человеку, который в трудную минуту помог ей. Но ни на секунду она не задумывалась над тем, что: Если Жорж требует от нее подобного, значит не любит ее, а только приятно проводит с ней время, что все то, что их связывает — это не любовь, а всего лишь увлечение, страсть, что он одержал над ней полную моральную и физическую победу: она не могла уже больше обойтись без него. Когда Жорж замолчал, она сказала ему с безропотной покорностью, которую изо всех сил старалась спрятать под улыбкой: — Я тебя очень хорошо поняла, дорогой... Завтра в шесть часов я буду в Фуке. Встреча прошла так, как и предвидел Жорж. Через полчаса после знакомства Аньес осталась наедине с богатым мужчиной... Жорж лежал в постели и читал детектив, когда вошла Аньес. Он посмотрел на часы. — Три часа утра. Ты не скучала? И добавил приветливо: — Добрый вечер, дорогая... Он внимательно оглядел ее и сразу же увидел: ничего из того, что он ожидал, не случилось. Но выражение лица молодой женщины изменилось: оно выражало тоску. Долгим взглядом Аньес посмотрела на него и заплакала. Внезапно она упала на колени перед кроватью и сказала умоляюще: — Не проси меня больше встречаться с этим человеком! Знаешь, чего он хотел только что? Чтобы я легла с ним в постель в доме свиданий. Это омерзительно! За кого он меня принял? — Я вижу, — сказал Жорж, — ты заставила его влюбиться, поэтому он и потерял голову... Ты ведь отказала? Тогда зачем эти слезы? — Я боюсь этого человека... — Боишься? — Очень! Он пытался уговорить меня... Я чувствую, он готов на все, лишь бы я ему принадлежала. — Короче говоря, он пообещал много! — заключил Жорж. — Но ты, по крайней мере, говорила обо мне? — Когда ты ушел, я сказала, что тебе нужен инвестор для начатого тобой дела, что ты заслуживаешь поддержки. Больше я не возвращалась к этой теме... Он очень подозрителен... — Ты прекрасно сделала. Завтра снова поговоришь с ним обо мне. — Завтра? — Он назначил тебе свидание? — Да... — В котором часу? — После обеда, в три часа... — И где же? — В Фуке... — Снова? Ему там понравилось! — Я не пойду! — Никто тебя не заставляет, дорогая! Ты можешь делать все, что тебе захочется. Хотя, если ты с ним не встретишься, я потеряю всякую надежду на получение кредита... — Жорж, этот человек мне неприятен! — Тогда не стоит об этом больше говорить! Будем считать, что это дело мертвое... Жаль! Оно могло бы нас спасти... Мне нужно будет подыскать что- нибудь другое... — Ты, наверное, смог бы найти еще одного вкладчика... — Но не такого солидного! Кстати, я не успел сказать тебе вчера: чтобы возвратить часть долга и успокоить некоторых кредиторов, я должен был продать машину... К сожалению, я продал ее невыгодно... Так бывает всегда, когда поджимает: покупатель чует это сразу! — У тебя нет больше машины? — Нет. — О Жорж! Тебе ее, должно быть, ужасно не хватает! — Мне нужно привыкать ходить пешком или ездить в метро... — Я этого не хочу! Тебе так шло сидеть за рулем американского автомобиля! И я любила этот автомобиль... Он так много значил для меня! Ты помнишь: в нем ты меня обнял в первый раз... — Не будем больше говорить о прошлом, ладно? — Я клянусь тебе, я устроюсь так, чтобы ты смог купить себе другой... — Правда? И как тебе это удастся? — Я не знаю... — Есть только один выход: получить кредит у Дамэ. Но не будем больше говорить об этом! А сейчас, моя малышка, быстро раздевайся! Я жду тебя... Он любил ее так, как не любил никогда раньше. Удовлетворенная, уставшая, счастливая, снова обретя в нем любовника, она прошептала прежде, чем заснуть: — Я думаю, ты прав, любовь моя... Нужно, чтобы я пошла завтра в Фуке... — Спи... Мы так счастливы! На следующий день Аньес вернулась только к 9 часам вечера. Он встретил ее словами: — Я закончил читать детектив. Это потрясающе! Нужно, чтобы ты тоже его прочитала... Продолжая говорить, он снова, как и накануне, внимательно осмотрел ее: она выглядела уставшей. Упав в кресло, Аньес сказала: — Дай мне сигарету... Поднося зажигалку, он произнес, чеканя каждое слово: — Надеюсь, он вел себя корректно? Она явно колебалась перед тем, как ответить: — Да... — Тебе удалось поговорить с ним о моем проекте? — Да... Думаю, он финансирует тебя, но при одном условии... — Каком? — При условии, что я стану его любовницей... — Как? Я не понимаю... Я не понимаю, зачем он ставит подобное условие, ведь он не заподозрил, что мы с тобой любовники? — Это моя вина, дорогой... Поскольку я практически ничего не знала о твоем деле, я расхваливала тебя... Увлеченная желанием убедить его, я перечислила все твои качества... Внезапно он прервал меня вопросом: Мне кажется, Вы проявляете живой интерес к этому парню... Вы, случайно, не влюблены в него? Начиная с этого мгновения, его поведение резко изменилось... Он дал мне понять, что находит тебя симпатичным, но этого недостаточно, чтобы он вкладывал в твое дело деньги, ведь он тебя хорошо не знает... Очевидно, — добавил он, — если такая женщина, как Вы, настаиваете, чтобы я финансировал этого Жоржа Вернье, я мог бы прислушаться к ее мнению, но при условии, что она сама сумеет проявить себя очень понятливой по отношению ко мне... — Наглец! Ему выпало счастье провести два вечера подряд в обществе такой восхитительной женщины, как ты, и ему этого недостаточно? Месье нужно все, абсолютно все!.. Прекрасно! Он не получит больше ничего, потому что ты не встретишься с ним в третий раз: все кончено! — Дорогой, я поступила глупо, я это знаю... — Глупо? Напротив, ты сделала все, что было в твоих силах. — Так ты на меня не сердишься? — Почему я должен на тебя сердиться? Я сердит на этого наглеца... Мужчины гнусны: когда у них есть деньги, они воображают, что им все позволено! Однако, заметь, мы не первая пара, стесненная финансово, которая оказывается перед подобной дилеммой: или жена жертвует собой в полном согласии со своим мужем, который закрывает на это глаза, и они спасают дело, или они предпочитают не наносить ни малейшего ущерба супружеской верности и остаются в нищете... — Но как поступить нам, чтобы выжить? — Этого я не знаю... Вдруг она заметила два чемодана, плохо скрытые за занавеской гардероба. — Что это за вещи? — Это все, что у меня осталось! — ответил он, улыбаясь. — Личные вещи, которые удалось спасти: три или четыре костюма и белье... Я должен был оставить остальное в отеле под залог, пока смогу оплатить счет. — У тебя там счет, бедный Жорж! — Я хотел скрыть это от тебя, но решил, что ты упрекнешь меня в этом. Мне даже послышалось, что ты говоришь: Они выгоняют тебя из отеля, потому что у тебя нет больше денег? Тогда живи у меня, Жорж! Не превратилось ли у меня за несколько месяцев в у нас? И я решил прийти до того, как ты мне это скажешь! Я хорошо поступил, правда? А разве плохо, что мы больше не расстанемся и теперь будем жить всегда вместе, как настоящие муж и жена... Ведь это то, чего ты хотела, правда? — Должен сказать тебе, что мне нужно ненадолго уехать... — Уехать? Куда? — За границу, чтобы попытаться там поправить свои дела... Во Франции так мало возможностей выкарабкаться! — Ты меня увезешь с собой? — Я не думаю, что это возможно, особенно вначале... Может быть, через три или четыре года, когда я снова буду обеспечен финансово, ты сможешь приехать ко мне. — Три или четыре года?! И ты думаешь, что я смогу прожить их без тебя? Это невозможно! Мысль о том, что они могут расстаться, потрясла ее. Она решительно посмотрела на него. — Почему ты смотришь на меня так? — спросил он. — Потому что я готова на все, только бы не потерять тебя! — Не говори глупостей, дорогая... Завтра утром я встречусь с одним своим другом, это действительно друг, он поможет мне устроиться на одном предприятии, которое открывается в Камеруне. — Жорж, ты не сделаешь этого! — Я должен это сделать, моя малышка Аньес!.. На следующее утро он вышел раньше обычного. Уходя, он сказал: — Я вернусь поздно... Время шло, а Жорж не возвращался. Аньес приходила в ужас от одной мысли, что он ушел от нее навсегда, лишив ее возможности наслаждаться его ласками, его прикосновениями, его телом. Ее природная чувственность, которую она подавляла годами, повинуясь морали, не могла больше сдерживаться. Она нуждалась в любви человека, которого боготворила, без которого жизнь ее теряла всякий смысл. Когда он вошел, она бросилась, охваченная трепетом, в его объятия и закричала: — Наконец! И добавила тихо, почти шепотом: — Я так боялась, что ты не вернешься... — Признаюсь, я думал об этом... Но я тебя слишком люблю! И он пылко обнял ее. Она заметила, что лицо его осунулось, выглядел он очень усталым. — Садись, — сказала она. — Осталось немного виски: это должно тебя подбодрить. Пока он пил, она сидела у его ног, положив голову ему на колени, как рабыня, влюбленная в своего хозяина: — Расскажи мне, как прошел день. — Катастрофически! Представь себе, мне сказали, что я слишком стар для Камеруна... Она подняла голову, пораженная: — Слишком стар? Ты? — Да... Они больше не хотят посылать туда людей старше тридцати пяти лет... Минуту спустя она улыбнулась: — Так будет лучше, потому что ты останешься со мною... — Без единого франка в кармане? — Мы станем богатыми! Я много передумала, пока ждала тебя... Ты помнишь, я рассказывала тебе об одной моей подруге, ее зовут Клод? — Нет... — Ну вспомни! Я тебе говорила, что она работала манекенщицей со мной в те годы, когда я только начинала работать... — Возможно... И что же? — Представь себе, я узнала несколько дней назад, просматривая журнал мод, что она открыла новый дом моделей... Я хочу сходить к ней завтра... — Я запретил тебе даже думать о профессии манекенщицы! — Речь вовсе не об этом. Я знаю, что ты не хочешь видеть меня снова манекенщицей... Я и сама не хочу этого! Напротив, если бы я смогла заняться поставкой одежды клиентам, меня бы это вполне устроило... Я бы справилась с этим; почему бы не попробовать? — Если так, то это меняет дело... Только ты заблуждаешься, думая, что твоя давняя подруга ждет тебя одну! Она, должно быть, не испытывала недостатка в подругах! — Но мы очень хорошо ладили с ней... Я пойду к ней завтра... — В данной ситуации я не могу тебе помешать... На следующий вечер она вернулась с сияющим лицом: — Все в порядке, дорогой! Я виделась с Клод. Она обрадовалась моему приходу и сказала, что само Небо послало ей меня, что ей действительно нужна знающая женщина, потому что она перегружена. Дела ее дома моделей пошли в гору. И знаешь, почему? У нее хватило разума сделать цены доступными... Я начинаю завтра в десять часов и буду свободна все вечера, начиная с семи часов, плюс суббота и праздничные дни. Это мечта! — Она тебе уже сказала о твоем жалованьи? — Для начала у меня будет стабильный оклад, не очень высокий, но все- таки сносный: восемьдесят тысяч франков в месяц. К этому нужно добавить проценты от продажи, которую я буду осуществлять. Она мне сказала, что если меня не испугают трудности, то я легко смогу заработать двести тысяч, а если я не поленюсь, то смогу увеличить эту сумму в летние и весенние сезоны до четырехсот тысяч... Ты можешь себе представить? Четыреста тысяч в месяц! Мы будем спасены! И если только тебе снова удастся найти работу, мы будем сказочно богатыми! Он посмотрел на нее со странным выражением лица: его гримаса выражала легкое недовольство. — В общем и целом, — сказал он, — ты будешь в большом выигрыше? Она покачала головой и принужденно улыбнулась: — Иногда такое удается! — Ну, хорошо, — сказал он, пожимая плечами, — ловим удачу, поскольку она улыбнулась нам. А как называется дом моделей твоей подруги? — Клод Верман. — Не очень известное имя. — Не беспокойся: она быстро добьется успеха! — Короче говоря, нам ничего больше не остается, как пожелать удачи фирме Клод Верман. И какую должность ты будешь занимать? — Я буду принимать клиентов. — Я начинаю верить, дорогая, что ты сможешь добиться успеха... Пролетел первый месяц, в конце которого Аньес принесла сто восемьдесят тысяч франков. — Это только начало, — объяснила она радостно. — В ближайший месяц я заработаю намного больше. Заработок будет подниматься по мере того, как я буду расширять свою клиентуру... Как ты находишь это платьице из набивной ткани? Он улыбался: он выглядел довольным. — Оно очаровательно... — Оно от Клод... — Почему на нем нет ярлычка? — спросил он, скорее шутливо, чем подозрительно. — Потому что она передала мне его тайком! Ты увидишь, я буду выглядеть прекрасно, не слишком обременяя наш бюджет... Я смогу отдавать тебе все, что заработаю. — Но я не прошу у тебя столько, дорогая! — Нам нужно поторопиться погасить долги... Скажи мне правду: сколько ты еще должен? — Около миллиона... — Мы его добудем. Затем мы подумаем о машине, которую я тебе обещала. — Ты серьезно, дорогая? — У тебя обязательно должна быть машина, мой любимый! Это тебе поможет занять видное положение в обществе. Ты видел в газетных объявлениях, как много людей желает иметь автомобили? Еще через месяц Аньес положила на маленький столик в мансарде триста тысяч франков, в третий раз — четыреста и, с этого времени, она легко держала взятый темп. В четвертый она уже могла спросить своего любовника: — Надеюсь, мы рассчитались с долгами? — Почти... — Теперь мы можем начать откладывать на машину. Сколько нам придется заплатить за такую, какая была у тебя? — Это зависит от того, новая она или подержанная. — Почему бы и не новая? — Но, дорогая, не охвачена ли ты манией величия? — Нет. Я просто считаю, что кет ничего слишком хорошего для мужчины, которого любишь... — Аньес, ты удивляешь меня все больше и больше! — Не надо удивляться, Жорж! Скажи мне, сколько стоит новая американская машина с открытым верхом? — Самой подходящей для нас будет новая Шевроле. Ты ее видела: она такая изящная! Но стоит очень дорого, около двух с половиной миллионов... — Аньес сделала вид, что цена ее не сильно волнует. Она только спросила: — Заплатить нужно всю сумму сразу? — Можно заключить сделку, внеся задаток под заказ, вторую сумму — в день доставки и остаток суммы — в рассрочку или по векселям. — А это не опасно, векселя? — Это совершенно неопасно, когда можешь покрыть их сразу по представлению... К несчастью, в моем теперешнем положении я не смогу взять на себя подобный риск... Нужно, чтобы кто-то дал за них поручительство... — Что это означает? — Что это лицо взяло на себя обязательство, если я не смогу уплатить по одному из них, заменить меня. — Могла бы я быть этим лицом? — Разумеется... Только я не хочу впутывать тебя в это. — Разве я не твоя жена? — Да, дорогая, но... — Завтра мы внесем этот задаток... Пятьсот тысяч, этого будет достаточно? — С лихвой! Он посмотрел на нее, состроив гримасу удивления с оттенком насмешливости. Как бы выражая сомнение, он спросил: — Но... где ты возьмешь еще и эти деньги? Это невозможно... Ты же их не печатаешь? — Это один из маленьких сюрпризов, которые я для тебя приготовила... Я провернула в последнюю неделю очень выгодное дело для моего дома моделей с иностранными покупателями и получила свои комиссионные... Завтра, дорогой, ты пойдешь заказывать машину. Что бы ты сказал о лазурно-голубой! — Рядом с ней ты будешь выглядеть еще прекраснее. — Решено, наша машина будет лазурно-голубой... Десять дней спустя, в субботу, они сделали первый торжественный выезд на их Шевроле, на уик- энд в Туке. Погода была прекрасная. На Аньес был светлый костюм, великолепно гармонировавший с цветом машины. Это был самый лучший день в ее жизни. Ничего его не омрачило, за исключением, правда, замечания, которое сделал Жорж на обратном пути к столице: — Моя малышка Аньес, я чувствую себя стесненным... — В такой день? Что же с тобой случилось? — Я не могу смириться с тем, что вот уже несколько месяцев ты одна работаешь, зарабатывая нам на жизнь. Это унизительно для мужчины. Мне почему- то кажется, что те, кто за нами наблюдают, думают бог знает что. — Они совсем ничего не думают, мой дорогой, они не знают, что я содержу тебя! — Ты меня содержишь — прекрасно сказано! — Дорогой, прости меня! Я не так выразилась... — Да... Но те буржуа, которые будут завидовать нам, не станут стесняться в выражениях! Это все равно, что пустить на ветер репутацию мужчины! Она закрыла его рот рукой, говоря: — Замолчи! У тебя возникли трудности, и я тебе помогла, как когда-то помогал ты... Я тебя очень люблю и не надо портить из-за пустяков такой чудесный день! Аньес замечала, что несмотря на прекрасную Шевроле, вынужденное бездействие все больше тяготило Жоржа. Если так будет продолжаться дальше, все может закончиться нервным потрясением, а, может быть, и новым разрывом в их любовных отношениях. Этого Аньес не могла допустить. Однажды, когда они возвращались из очередной поездки в Туке, она сказала ему: — Жорж, ты не будешь возражать, если мы снова вернемся к твоей идее завести снек-бар? Это не помешало бы мне продолжать днем зарабатывать деньги в доме моделей, а ты в это время работал бы в снеке... Я присоединялась бы к тебе около семи часов вечера, к ужину, а после мы могли бы выезжать в театр... — Просто удивительно, что ты мне это говоришь... Именно об этом я думал вчера. А ты смелая женщина, должен тебе сказать! И последовательная в достижении своих целей. — Сколько нужно денег, чтобы начать подобное дело? — Около трех миллионов... — Это не так уж много! Через два месяца мы рассчитаемся за машину, и я смогу каждый месяц пополнять семейную кассу. Таким образом, мы сможем очень быстро собрать необходимые деньги... А ты, Жорж, должен как можно быстрее заняться поисками подходящего для снек-бара помещения. — Что было бы со мной, моя малышка Аньес, если бы тебя не было рядом, кто бы вселял в меня надежду?.. — Ты снова за старое? Разве ты не счастлив? Ты умный и сильный, ты самый чудесный из любовников, у тебя есть женщина, которая только и делает, что желает тебя, ты обладаешь прекрасной машиной и мы уже выбрались из нищеты... Что же тебе еще нужно? — Ты права: у меня есть все... Я последую твоему совету: с завтрашнего дня отправляюсь на поиски. Знаешь, как мы назовем наш снек? У Аньес и Жоржа! В тот же вечер он вернулся домой сияющий: — Дорогая, кажется, я нашел то, что нам нужно. Это небольшое кафе, хозяин которого согласен продать его... Боюсь только, что обойдется оно нам немного дороже. Но какое место! Она ответила, улыбаясь: — Я уверена, Жорж, ты тоже добьешься успеха. Я так счастлива, когда вижу тебя радостным! Сейчас, стоя на коленях в часовне, Аньес со стыдом вспоминала о том лихорадочном периоде в ее жизни, когда изо дня в день растущая алчность к деньгам затмила все вокруг. Она думала лишь о том, как скопить побольше денег. Каждый месяц Аньес приносила пачки банкнот и выкладывала их перед Жоржем. Избыток материального благополучия настолько затмил его щепетильность, что он стал принимать их как должное, с небрежным удовлетворением... Кровь застучала у нее в висках, румянец разлился по щекам. Аньес огляделась украдкой — часовня была пуста. Женщины-ризничие давно ушли, сделав свое дело... Когда миллионы, необходимые для покупки снек-бара, были собраны, Жорж неожиданно объявил: — Я думаю, с нашей стороны было бы безумием продолжать это дело. В Париже слишком много снек-баров. Они вырастают, как грибы, на каждом углу! Не считаешь ли ты, что было бы целесообразнее продолжать собирать деньги, чтобы купить квартиру? Разве мы с тобой не мечтали найти приличную квартиру, чтобы пожениться? При одном упоминании о браке глаза Аньес радостно заблестели: ее никогда не покидала надежда узаконить свое положение. Не было ли это самым надежным средством привязать к себе мужчину, который удовлетворял ее чувственность? И чем больше она приносила ему денег, тем больше росло ее убеждение, что и он испытывает в ней такую же необходимость. Поэтому она с радостью приняла его предложение. И уже не какие-нибудь четыреста, а целых шестьсот, а иногда и больше, тысяч удавалось ей приносить каждый месяц. Несмотря на упорство, ей потребовался целый год, чтобы недостающая для покупки квартиры сумма оказалась, наконец, в руках Жоржа. Цель была достигнута: он купил роскошную трехкомнатную квартиру на восьмом этаже на улице Фезандери. Кроме вестибюля, она включала в себя будуар, спальню и обширную гостиную с открывающимся сверху видом на Булонский лес. Жорж сам занялся ее благоустройством, проявив при этом хороший вкус, что совершенно покорило Аньес. Несомненно, все лучшие качества мужчины: спокойствие, элегантность, вкус, авторитет, мужественность — были у ее любовника. Они решили отпраздновать новоселье в последние дни сентября: воздух был еще теплым, и окна могли оставаться широко открытыми на Булонский лес, который уже оделся в нежно-золотой наряд. Аньес сияла. Она попросила у Жоржа разрешения пригласить свою подругу Клод Верман, владелицу того дома моделей, в котором она зарабатывала такие большие деньги... Немного поколебавшись, Жорж согласился. У него хватит обаяния, чтобы очаровать такую важную особу. Аньес приготовила Жоржу еще один сюрприз, о котором объявила накануне новоселья. — Дорогой, чтобы восстановить нарушенное равновесие за столом, нужно пригласить четвертого гостя. Угадай, кого я имею в виду? Он помрачнел, его лицо сделалось жестким. — Это некто, чей визит доставит тебе большое удовольствие. Впрочем, мы ему очень обязаны. — Я не знаю... — сказал он неуверенно. — Ты забыл ту, которая нас познакомила? Он не проговорил, а скорее пробормотал: — Сюзанн? — Да, дорогой! Сюзанн. Мы встретились совершенно случайно на Елисейских полях... Я переходила улицу, а она ехала в машине, в такой очаровательной маленькой зеленой спортивной машине! Я ее даже не узнала за рулем; это она меня окликнула... — Она? — Ну да. Она предложила мне сесть к ней в машину, а потом мы вдвоем посидели в баре. — В каком баре? — Я не запомнила его названия, но это было на улице Марбёф. Жорж насторожился. — Что она тебе рассказала? — Что она очень счастлива. У нее есть друг. — И чем он занимается? — Не знаю... Но выглядит она прекрасно, к тому же у нее великолепная машина марки Эм-Жи. — Неужели? А ты, что ты ей сказала? — Что у меня тоже есть друг... что я его обожаю! И добавила, что она знает этого человека, поскольку это ты! Я ей очень благодарна за то, что она познакомила нас тогда... Мне показалось, она обрадовалась, узнав, что мы живем вместе и любим друг друга... Она даже поинтересовалась, не собираемся ли мы пожениться? Я ответила, что мы уже давно об этом думаем, но сначала нужно было найти квартиру. Сейчас она у нас есть, и завтра мы празднуем новоселье... Действительно, почему бы на наше новоселье не пригласить Сюзанн? Разве не было бы чудесно снова встретиться всем вместе через два года? Если бы ты видел очаровательную улыбку, с которой она мне ответила: Ты права, малышка Аньес... Это будет еще восхитительнее для меня, чем для тебя! Какая милая девушка, эта Сюзанн! Я сожалею о том, что не попыталась отыскать ее раньше. Пригласив ее на наше новоселье, мы сможем отблагодарить ее за все, что она для нас сделала. — Ты уверена, что она придет? — Я в этом не сомневаюсь! Она согласилась с восторгом и сказала мне, что встреча с тобой доставит ей огромное удовольствие. — Она так сказала? — Да... Ты удивлен? — Нет, но... — Я дала ей понять, что она может прийти со своим другом, если он согласится. Она ответила, что он сейчас находится за границей. Жорж задумался. — Что с тобой, дорогой? — встревоженно спросила Аньес. — Со мной? Ничего... — рассеянно ответил Жорж. В дверь позвонили. — Это, наверное, ока! — воскликнула радостно Аньес и побежала открывать. Жорж нервно закурил сигарету. Его правая рука, в которой он держал зажигалку, слегка дрожала. В соседней комнате раздались голоса. Лицо Жоржа нервно передернулось, и в эту же минуту на пороге появились Аньес и Клод Верман. Знакомство состоялось. Аньес было приятно ощущать себя хозяйкой. — Ты что-нибудь выпьешь, Клод? — Фруктовый сок, если можно... Ты ведь знаешь: я противница алкоголя. Внимательно рассмотрев гостью, Жорж, приблизившись к ней, любезно произнес: — Должен признаться, я очень рад знакомству с вами... В последнее время Аньес мне столько говорила о вас! Я очень благодарен вам за то положение, которое вы ей дали... Клод выглядела очень уверенной в себе; она ответила не колеблясь: — Но это так естественно! Аньес — моя подруга. В дверь снова позвонили. — Это Сюзанн, — воскликнула Аньес и снова побежала в вестибюль. Это действительно была она. Радостная и пленительная, она приблизилась к Жоржу и сказала: — Я рада снова встретиться с вами, Жорж! На долю секунды в глазах его появился стальной блеск, но почти тотчас же взгляд его снова стал безмятежным и даже смеющимся. Он ответил: — По-моему, Сюзанн, — это больше, чем радость: это удивительный сюрприз... Что поделываете? — Люблю... Не правда ли, этого достаточно? Жорж ничего не ответил. — Дорогая, — обратился он к Аньес, — ты забываешь об обязанностях хозяйки дома! Ты еще не представила друг другу наших гостей. — Клод Верман? Но мы давно знакомы, — сказала Сюзанн непринужденно. — Когда-то мы все трое были манекенщицами... Вечер прошел прекрасно. В окружении трех прелестных женщин, Жорж, любезный и светский, исполнял свои обязанности за столом: подавал блюда, наливал шампанское, всегда галантно- внимательный. Проводив гостей, он сказал Аньес: Вечер удался на славу, на меня твоя подруга Клод произвела хорошее впечатление: она действительно женщина с головой. — Я очень рада, что она тебе понравилась, дорогой... А Сюзанн? Как ты ее нашел спустя столько времени? — Выглядит она прекрасно! Есть только одна вещь, которая мне не нравится в ней: эта замечательная девушка стала ужасно грубой! — Ты думаешь? — Это бросается в глаза! В ней все вульгарно: голос, походка, смех, манера курить... Жаль! Насколько я нахожу прекрасным, что ты продолжаешь работать с Клод, настолько мне не нравится твоя дружба с Сюзанн... Эта дружба была хороша в то время, когда вы были манекенщицами, но продолжать встречаться с ней сейчас было бы ужасно. Сюзанн больше не подходит тебе! — Ты сердишься, что я пригласила ее? — Нет. Ты поступила хорошо: мы обязаны были поблагодарить ее за наше знакомство... Но теперь, когда все счета оплачены, ты не должна больше встречаться с ней. Два дня спустя, Аньес впервые покинула новую квартиру, чтобы вернуться к своим обязанностям. Взяв такси у Порт Дофин, она заметила, что зеленая Эм- Жи следует за ней... Уже на площади Трокадеро маленькая машина ее обогнала. Девушка за рулем притормозила, поравнявшись с ней, и спросила: — Куда ты едешь? Аньес, вспомнив слова Жоржа, поспешила ответить: — В дом моделей. Я уже очень опаздываю... — Я тебя подброшу... А заодно немного поболтаем по дороге. — И до того, как Аньес успела отреагировать, Сюзанн дала знак шоферу такси остановиться у тротуара. Эм-Жи была рядом с такси. Сюзанн протянула шоферу деньги: — Сдачи не надо... Она тут же открыла низкую дверцу кабриолета, сказав своей подруге: — Садись! Тон был жестким; это было больше, чем приглашение. Через несколько мгновений зеленая машина тронулась, увозя двух подруг... Сюзанн сразу заговорила: — У тебя много времени забирает работа у Клод? — Ужасно... — Удели мне пять минут, чтобы выпить со мною кофе. — Пожалуй, я не смогу... — Придем! Не упрямься! Я знаю Клод лучше тебя: она даже не заметит, что ты опоздала... — Сюзанн, из-за тебя я рискую попасть в историю! — Какую историю? Сейчас я тебе действительно расскажу историю... Она тебя заинтересует чрезвычайно... Мы поедем в то же кафе, что и позавчера: там нам будет спокойно... Минуты три спустя они сидели за уединенным столиком в баре на улице Марбёф. — Ах, — усмехнулась Сюзанн в полумраке бара, — ты воображала себе, что он был твоим, твой Жорж? Ты воображала, что его зовут Жорж? Прекрасно! Нет, это Боб, и это мой Боб! Хотя в глубине души я не очень уверена, что он мой. Он вообще не может принадлежать никому: он ничей, он хозяин, главарь, ты поняла? Это Месье Боб! Вот так, будто сорвавшись с тормозов, Сюзанн выставила напоказ все бесчестье своей собственной жизни, жизни так называемого Жоржа Вернье и жизни Аньес, до которой она опустилась, сама не подозревая того. Неприглядность картины этого чудовищного разоблачения и сегодня внушала отвращение, тем более, что она возникла в памяти Аньес здесь, в том месте, где все взывало к бескорыстию, жертвенности, милосердию, искренности чувств и чистой любви. — Итак, ты воображаешь, что, когда я представила тебя ему, все было чинно и благородно? В течение двух лет я исправно работала на него, но месье этого было недостаточно. Я крутилась хорошо, но не могла принести больше, чем приносила! Тогда он заставил меня найти себе в замену бывшую манекенщицу, вроде меня (он любит этот жанр), и я подумала о тебе. Боб тебя сразу оценил. Он сказал мне: У нее, есть данные, но нужно будет проделать этот трюк осторожно, чтоб у нее не возникло подозрений, иначе она выскользнет из наших рук. Мне дорого обойдется ее обучение. И это правда, моя девочка, ты стоила нам дороговато: я кое-что знаю об этом, потому что это я добывала бабки! Как бы вы жили вдвоем в вашем любовном гнездышке, если бы я не обеспечивала ваши тылы? Я с тобой расплачусь позже, — ворковал он, — тогда она будет работать на тебя. Ты всегда будешь для меня настоящей! Когда дело пошло с Дамэ (идеальный клиент для дебютантки), он улыбался: Она в наших руках, но, черт возьми, чего мне только не пришлось наговорить ей, чтобы она сделала свой первый неверный шаг! Разорение, Камерун и все эти грандиозные сцены! Но, вот что стоит труда, так это запустить эту девчонку в высший свет. Я представляю ее, работающую на Елисейских полях, в пристойной маленькой машине, впрочем, элегантной, что- нибудь вроде Аронд, и снимающую солидных клиентов! Это был момент, когда я начала завидовать тебе. Я сказала ему: А мне ты предоставляешь ходить пешком? — Нет, — ответил мне он, — у тебя тоже будет маленькое авто, только более вызывающее, чем у нее. В твоем стиле. Что ты скажешь об Эм-Жи? Так и появилась у меня моя зеленая Эм- Жи, а тебе он дал твою Аронд... Он вполне мог бы нам подарить эти машины, ты начинала приносить немало. Боб мне рассказывал о твоих ухищрениях: Представь себе, крошка Аньес прикидывается, что работает в доме моделей у Клод Верман. Ситуация потрясающая! Двести кусков в месяц, изо дня в день, как по волшебству! Мы смеялись над твоими небылицами. Что ты хочешь, — говорил он, — она стремится сохранить престиж честной женщины в глазах достойного Жоржа Вернье! Я не должен знать, что она спит с другими. Она настолько пытается создавать видимость приличия, что даже бывает время от времени на улице Лорда Байрона в доме моделей Клод Верман: это ее алиби. Клод Верман, впрочем, имеет репутацию, которая склоняет меня к мысли, что она ни в чем не отказывает такой хорошей девочке, как Аньес... Мне становится смешно, когда подумаю, что ты воображала, что водишь его за нос! Но ты не знаешь этого человека! Ему — позволить ученице одурачить себя? Да он видит все, он знает все! Он посчитал всех мужчин, которых ты снимала, он знал тарифы, а расчеты мы делали вместе. Он говорил: Дела идут неплохо: она приносит много. И в том положении, в которое она сама себя поставила, так будет продолжаться еще долго. Эта девчонка — просто клад. Через некоторое время, когда я раскручу ее на полную катушку, я дам ей боевую кличку Ирма; она очень ей подойдет. Я его спросила: Ты не пустишься с ней в любовь? Он мне ответил, что нет, что ему противны жеманницы в твоем духе и что он предпочитает мой тип. Представь себе, что в интимной обстановке он называет меня Сюзон. Когда я слышу, как этот мужчина, этот властелин с его телосложением, с его седеющими висками, с его манерами светского льва, зовет меня Сюзон, своей Сюзон, я трепещу от счастья. Даже если он зовет меня только для того, чтобы забрать у меня бабки. Он так говорит Сюзон, дон!, что я выкладываю ему все содержимое моей сумочки, жалея о том, что мне нечего больше ему подарить. Если он требует больше, если он вгоняет меня в долги, я выкручиваюсь, я вкалываю, я занимаю у случайных подруг, но я выкладываю и этот долг и все, что он хочет. Когда он делает мне выговор, я брюзжу сквозь зубы, я все сношу и люблю его все так же сильно. Вот это, моя девочка, и называется любить мужчину всей кожей. Боб! Мой Боб!.. Аньес все еще слышала голос Сюзанн, его пронзительные нотки, еле сдерживаемые, чтоб не привлечь внимание посетителей бара. Боб! Мой Боб! — звучал в ушах дрожащий голос Сюзанн. Но разве сама Аньес была уверена в том, что ее не постигнет та же участь? Что она так же рабски не привяжется к тому же господину и повелителю? Аньес закрыла лицо руками и зарыдала. Ужас пережитого и угрызения совести сжимали ее сердце. Внезапно она вздрогнула. Чья-то рука слегка дотронулась до ее плеча, и в это же время тихий голос раздался в часовне: — Вы нуждаетесь во мне, дитя мое? Она подняла голову и, узнав того, кто обращался к ней с такой нежностью, ответила: — Нет, отец мой... — Однако, дитя мое, у Вас, кажется, большое горе? Вы знаете, как все мы здесь любим и ценим Вас. Как и дорогая сестра Элизабет, Вы стали частью нашего большого семейства. — Благодарю Вас, отец мой, но никто не сможет мне помочь! — Не произносите таких слов в Храме Божьем! Он указал на дарохранительницу. — Вы знаете: он Высший утешитель. И если Вы пришли преклонить колени перед Ним, Бог сможет для Вас все! Повернув к нему лицо, омытое слезами, она ответила: — Он тоже меня покинул! — Скорее Вы забыли его заповеди! Почему бы Вам не исповедаться? — Нет, отец мой, я не смогу... — Но ведь это не я буду Вас выслушивать, а Бог... И Вы ничего не можете открыть Ему: Он уже знает все! То, о чем Он Вас просит, это совершить акт смирения... Не ответив, она снова опустила голову. — Я всегда к Вашим услугам, дитя мое... Продолжайте молиться: это лучшее, что вы можете сделать... Он пошел по направлению к ризнице. В какой-то момент она чуть не сорвалась с места и не побежала вслед медленно удаляющейся сутане; она готова была крикнуть: Отец мой, сейчас я Вам все скажу! Но она не нашла в себе мужества для признания и осталась неподвижной. Она думала о другой исповеди: той, которую Сюзанн начала в баре на улице Марбёф и продолжила, провожая ее на улицу Фезандери в плавно катящей Эм-Жи... — Я понимаю, в каком состоянии ты сейчас находишься, — сказала тогда рыжеволосая девушка. — Однако, мой долг — рассказать тебе правду. Я это сделала, рискуя иметь серьезные неприятности: после вашего новоселья, когда я пришла без его разрешения, он мне категорически запретил с тобой встречаться. А запрет Боба нельзя нарушить без серьезного риска... Он может меня убить, если узнает, что я посвятила тебя в курс дела, но я не могла молчать. Теперь ты можешь поступать так, как найдешь нужным. Но я могу дать тебе один совет: освободись от него, не признаваясь в том, что ты знаешь: он не станет колебаться, чтобы заставить исчезнуть и тебя тоже... Самое лучшее для тебя — уехать сейчас же за границу. Я могу тебе помочь и клянусь, что он никогда не узнает, куда ты скрылась... Аньес сделала над собой большое усилие, чтобы ответить: — Ты, должно быть, права: мне больше ничего не остается, как убежать... А что будет с тобой? Сюзанн посмотрела на нее с удивлением: — И тебя еще интересует, что будет со мной после того, что я тебе рассказала? — Меня научили в юности, что нельзя платить злом за зло. Это почти единственно хорошее, чего я не забыла... По-моему, ты просто несчастна... — А ты? — Я? Я сказала бы, что я всего лишь жертва, если это слово не вызовет по отношению ко мне скорее смех, чем жалость... Но я не имею права думать даже так... Я заслуживаю только то, что получила: я сама во всем виновата! Я не должна была любить... — Не произноси этого слова! Ты никогда не любила Боба! Ты это вообразила себе! У тебя потребность спать с ним, вот и все! Такого мужчину нельзя любить! Можно испытывать к нему только физическую потребность, отчего и совершаются все глупости! — Ты тоже их совершала! — До тебя! Это точно. — Ты и сейчас ради него готова на все! Сюзанн не ответила. Аньес продолжала: — Ты и сказала мне все это только потому, что не можешь обойтись без него. Я была дурочкой, я знаю это, но я не настолько глупа, чтобы поверить, что ты раскрыла мне карты для очищения своей совести. После жизни с ним, какая может быть совесть! Мы теряем понятие обо всем, мы думаем только о том моменте, когда он овладеет нами... — Да, это правда, — ответила Сюзанн хриплым голосом. — Именно так я его люблю... Как полюбили его и все те, кто его узнал! Ты не можешь представить себе, как я его презираю иногда, и какое он вызывает во мне отвращение! Но это сильнее меня! Он мне нужен! Потом, спустя некоторое время, я со всем согласилась, абсолютно со всем! Я делала все, что он пожелает, я даже нашла ему другую женщину, и эта женщина — ты! Если бы ты знала, какие мучения я испытывала при мысли о том, что он был интимно близок с тобой, и что я была для него не больше, чем служанка, ожидающая редких милостей, которые он соизволял мне оказывать! Часами я жду его, сидя в баре... Иногда он не приходит, и все заканчивается телефонным звонком: Я не могу с тобой встретиться, я еду в Лоншам. И он кладет трубку. В такие минуты у меня даже нет сил его ненавидеть... И я продолжаю надеяться, что снова увижу его завтра! Я возвращаюсь на панель, говоря себе, что если я заработаю для него кучу денег, может быть, он соизволит меня удовлетворить... Это ужасно! Но... снова и снова: вот она, я, как тряпка, готовая униженно клянчить малейшую из ласк... Чаще всего он является ко мне, чтобы остаться только на пять минут, ровно на столько, чтобы забрать мою выручку... И я смиряюсь! Это и есть настоящая любовь! Когда и у тебя, малышка, будет так же, если, конечно, ты до этого дойдешь, тогда ты тоже сможешь сказать себе, что любишь его каждой клеткой своего тела! Сюзанн замолчала на мгновение. Ее голос стал мягким, когда она сказала: — Я тебя оставляю. Но не наделай глупостей, не будь идиоткой! Скажи лучше, что нет в мире мужчины, который стоил бы того, чтобы жертвовать собою ради него! Я это сделала, и ты видишь, что со мной стало! Но ты еще можешь из этого вырваться... Ты молода, красива, ты уже перебесилась, ты поняла... Ты можешь изменить свою жизнь... У тебя еще есть на это время. И оставь мне Боба! Мое удовольствие с ним... Это единственное, что мне останется... Аньес вышла из машины, ничего не ответив. Голос Сюзанн из мягкого стал злобным: — Ну ответь что-нибудь! Аньес по-прежнему молчала. Прошло минуты две, прежде чем Сюзанн со вздохом сказала: — И ты тоже! Он и тебя сумел покорить! Ты погибла, моя девочка. Как и я, ты смиришься со всем! Если бы ты только могла услышать, что он говорит о тебе и о твоем уме! — А что я могу сделать в моем положении? — Скоро, когда он насытится тобой по горло, он заставит тебя найти себе замену... И ты подчинишься, говоря себе, что предпочтешь скорее это, чем потерять его совсем! И он устроится с ней и сделает это на твои деньги, которые он прибавит к моим, и которые позволят ему сделать то, что он называет ее обучением! Ты найдешь это прекрасным и безропотно покоришься... После этой новой девчонки у него появится другая, которая ее заменит! Разве ты еще не поняла, что это цепочка, у которой нет конца? А мы с тобой будем продолжать участвовать в этом скотстве. Время от времени мы будем получать право на его милости... До того дня, когда мы не сможем больше приносить ему достаточно денег! Тогда, я клянусь тебе, он, не теряя времени, вышвырнет нас, не позаботясь ни о нашем пенсионном обеспечении, ни о больничной койке. Это и есть твоя мечта? — Довольно, Сюзанн! — Тебя не устраивает такая перспектива? Тебе досаждает эта правда? Но от нее никуда не деться, как бы я этого ни хотела! С того первого дня, когда он сделал меня своей женщиной, я решила, что закончу свою жизнь рядом с ним! Двоим нам рядом с ним нет места. Одна из нас должна исчезнуть. Это будешь ты! Будет лучше, если ты уедешь немедленно... Последний раз я предлагаю тебе свою помощь, даже если ты думаешь, что я на это не способна... Если ты меня послушаешь, это можно будет устроить очень быстро! Ты будешь далеко отсюда через 48 часов. Мертвенно бледная, Аньес ответила: — Я не могу решиться! Сюзанн бешено рванула машину с места, оставляя свою подругу одну на тротуаре. Аньес снова переживала сейчас минуты одиночества, пытаясь взять себя в руки, опомниться после того страшного удара, который был ей нанесен. Она шла, сама не зная куда. Ее походка была такой же неуверенной, как и мысли. Ее мозг, внезапно освободившись от всего того, что нагромождалось в нем с того времени, когда она повстречала своего любовника, заполнился чудовищной правдой, которую она узнала. В какой-то момент разговора в баре Аньес подумала, что все, сказанное Сюзанн, было ложью, что она выдумала эту историю, желая омрачить ее счастье, что причина этому — ревность. Она думала, что Сюзанн не могла ей простить того, что она сумела привязать к себе Жоржа и сделать его счастливым. Но постепенно, по мере того как Сюзанн продолжала сообщать все новые и новые подробности, до Аньес окончательно дошло, может быть, впервые в ее жизни, что эта девушка, еще недавно лицемерно называвшая себя ее подругой и даже старшей сестрой, не лгала ей. И в искреннем сердце той, которая была всего лишь слепой любовницей, на смену изумлению пришло отвращение. Правда была ошеломляющей: мужчина, ради которого она, не задумываясь, занялась проституцией, гнусно насмехался над ней с самого первого дня. Все было фальшивым: мнимая случайность их встречи, сама личность человека, который был лишь зловещим Месье Бобом, его работа с импортом-экспортом в выдуманных предприятиях, его финансовые трудности, его отчаяние от невозможности овладеть положением, его сверхдорогая любовь, наконец... Этого она особенно не могла ему простить. Может быть, так нуждаясь в его ласках, она допустила бы, чтобы он обманул ее во всем, но только не в любви, которая была для нее священной. Она содрогалась при мысли о том, что этот персонаж гнусной комедии продолжал притворяться, делая вид, что верит, будто она работает в доме моделей. В то время, как он знал с того самого вечера, когда она во второй раз встретилась с Дамэ, что она зарабатывала все эти деньги, продавая себя. И месье Боб брал эти деньги очень естественно, как и деньги, которые продолжала приносить ему Сюзанн... Она чувствовала, что была не просто обманута, она стала посмешищем в глазах Боба и его сообщницы Сюзанн... Сюзанн, которая все ей высказала в порыве ненависти только потому, что она по-прежнему не могла обходиться без человека, истинную роль которого давно знала и с покорностью принимала. Но имела ли право Аньес осуждать ее? Она спрашивала себя с тревогой, не поступит ли она так же, как Сюзанн... И лишь одна мысль приводила ее в негодование: возможно ли, чтобы женщина продолжала желать мужчину, зная, что он просто-напросто сутенер, и его ласки — только рассчитанное средство удержать ее в своей зависимости, и она для него — не больше, чем машина для производства денег? Предупреждение Сюзанн о будущем, которое ее ожидало, если бы она осталась с этим мужчиной, явно не было преувеличением. Даже при всей чудовищности признание Сюзанн, не скрывавшей своего порабощения мужчиной, вызывало жалость к ней. Может быть, придет тот день, когда и она, Аньес, в свою очередь станет предметом жалости... Сестра монахини Элизабет была еще далека от осознания странного факта: Сюзанн, а вместе с ней многие другие женщины, пройдя путь унижения своей чувственности, даже находили удовольствие в мысли, что их любовник — сутенер. Это было выше ее понимания, но в то же время она чувствовала, что ей нужна была сверхчеловеческая сила воли, чтобы вырваться из засасывающей ее трясины. Она пыталась восстановить цепь событий, которые постепенно привели ее к тому же ремеслу, которым занималась и Сюзанн, хотя мужчина этого от нее даже не требовал. Как это могло случиться? Стоило ей только задать себе этот вопрос, и разум отказывался ей повиноваться... Она не помнила, как подошла к дому на улице Фезандери, поднялась на восьмой этаж и оказалась у двери своей квартиры. Своей ли? Чувство горечи, досады и обиды в одно мгновение переполнили ее сердце. Да, она одна оплачивала эту квартиру благодаря миллионам, которые добывались таким унизительным способом, но покупка была оформлена на месье Боба, и он по закону был единственным ее владельцем! Месье Боб, в случае чего, мог бы выставить ее за дверь этой прекрасной квартиры, когда ему вздумается, поскольку они не состояли в браке. Так же обстояло дело и с Аронд, документы на которую были выписаны на имя любовника. Квартира, машина, деньги... Несмотря на сокровища, которые проходили через ее руки, денег у нее тоже не было! Регулярно, в конце каждого месяца, она вручала своему мнимому супругу все, что так постыдно заработала. Единственные суммы, которые она вычитала из аккуратно составленных счетов, были те, которые шли на обновление гардероба: профессия требовала от нее быть элегантной... Но из всех этих денег сутенер никогда не выделял ни малейшей суммы, чтобы сделать ей дорогой подарок. Все, что у нее было, — это дешевая бижутерия. Разбитая, но способная еще полностью осознать глубину пропасти, в которую она сама себя подталкивала, она опустилась в кресло в гостиной, которое теперь внушало ей ужас, как и все остальное в этой квартире. Подавленная горем, она даже не находила в себе сил закурить сигарету. Вдруг легкий щелчок ключа, проворачиваемого в замке входной двери, вывел ее из оцепенения. Она поняла, что он вернулся... Аньес хотела вскочить с кресла, выпрямиться, чтобы бросить ему в лицо все свое презрение, все свое отвращение. Но в тот же миг она почувствовала, что силы ей изменили, еще минута, и она рухнет к ногам того, кто сумел сделать из нее послушную рабыню. — Что ты здесь делаешь? — спросил он, входя в гостиную. Все еще пребывая в состоянии отупения, она не была способна отвечать. — Дорогая, — продолжал он своим спокойным, даже с оттенком нежности, голосом, который впервые показался Аньес зловещим, — ты неважно себя чувствуешь? — Действительно неважно, Месье Боб! Он слегка отпрянул назад, но быстро пришел в себя. Его лицо окаменело. Он приблизился к ней, пристально глядя в глаза: — И что дальше? В первый раз Аньес увидела настоящее лицо этого мужчины, и оно испугало ее. Наступило молчание. Он прервал его: — Это все, что ты хотела мне сказать? — Убирайся! — Я? А зачем? Ее светлые глаза смотрели с пугающей неподвижностью, которой он никогда не видел раньше и в которой проскальзывали отблески безумия: — Ты осмеливаешься об этом спрашивать? — А ты позволяешь себе говорить мне это? Ты ведь хорошо знаешь, что квартира принадлежит мне. У нее словно что-то оборвалось внутри. Он продолжал: — Я пойду прогуляюсь... Это позволит тебе поразмыслить... Только должен тебя предупредить, я не очень люблю семейные сцены... Эта первая, которую ты мне устроила, будет и последней! Она услышала щелчок двери в вестибюле, и снова оказалась одна... Не в силах более сдерживать себя, Аньес разрыдалась. Она оплакивала свое падение, внезапное крушение надежд и всего того, что составляло основу ее веры в счастье в течение трех лет. Эпизод, который только что произошел, стоял у нее перед глазами. Те несколько слов, которыми они перебросились, дали понять ей, что она не любила Боба, что ее чувство к нему не было настоящей любовью, даже когда она верила, что он Жорж Вернье. Сейчас, когда Аньес знала правду, она презирала его до глубины души. Она хотела тотчас же покончить с этим низким существованием и вернуться к достойной жизни, чудесный образец которой ей всегда показывала Элизабет. Но как это сделать? Куда убежать? За границу, как предлагала рыжая девица? Или лучше остаться во Франции, попытаться вновь найти нормальную профессию? Снова стать временной манекенщицей? Но она хорошо помнила всю заурядность этого ремесла... А если она останется, где ей жить? Снимать номер в отеле? Или мансарду, вроде той, в которой она жила? Она не находила в себе мужества для этого. Зарабатывая деньги так легко, она окончательно свыклась с роскошью. Слишком быстро Аньес связала свою жизнь с жизнью мужчины, который был ей необходим. Она привыкла к своему новому жилищу, своей элегантности, комфорту. Но особенно к нему, его она не могла так легко вычеркнуть из своей жизни. Впрочем, даже если бы она и нашла в себе силы для этого, у нее были веские основания предполагать, что он станет ее преследовать, чтобы закабалить снова. Она чувствовала исходящую от него опасность. С таким же ужасом она открыла для себя, что занимаясь ремеслом девицы, невозможно и самой не стать в какой-то степени девицей... Такая же беспомощная, такая же порабощенная, как и Сюзанн, на какой спасительный якорь она могла надеяться? Вне круга месье Боба с его клиентурой она не знала никого. У нее не было ни одной верной подруги, которой она могла бы открыться. Понемногу усталость стала одолевать ее. Она почувствовала себя не способной реагировать ни на что. И тогда в глубине себя она услышала очень слабый внутренний голос: Возьми себя в руки, — говорил он. — Нет, ты не безвозвратно потеряна. Ты была искренна в своем заблуждении. Твоей единственной ошибкой было полное подчинение страсти. Есть другая жизнь, которая ожидает тебя, и о которой ты еще не знаешь, она не похожа на ту, которую ты вела. Есть любовь, любовь настоящая... Из самой глубины шел этот голос, становясь более близким, более чистым. Это был голос, который она любила, одновременно очень нежный и очень веселый; это был голос Элизабет. Она поняла, что никогда до этой минуты не ощущала с такой силой, что ее сестра, посвятившая себя служению обездоленным, была рядом с ней. Это была еще только маленькая смутная тень, но она росла с каждым мгновением, пока не взломала стены этого ненавистного жилища. Да, Аньес была теперь убеждена: у нее оставалась сестра, у нее оставалась ее тайна: Элизабет. Тайна, которую он не смог у нее отобрать и которую она свято хранила. Завтра она пойдет на авеню дю Мэн, чтобы укрепить себя в этом убежище доброты, чтобы вновь обрести там успокоение своей душе и совести. Но в этот раз она пойдет не только за этим. Ее ждало другое: признание. Завтра она увидит Элизабет и все ей расскажет. Только после этого она почувствует себя свободной. Аньес знала, что одна Элизабет сумеет найти средство, которое поможет ей вырваться из когтей дьявола. Потерявшая способность заснуть, с головой, гудящей от тысячи сменяющих друг друга мыслей, то безрадостных, то утешающих, Аньес не ложилась спать. Она прокрутила со всех сторон в своем воспаленном мозгу столько планов и столько решений, что у нее не было больше сил думать. Отупевшая, в полубессознательном состоянии, она увидела розовеющие деревья Булонского леса. Мысль, что она скоро увидит Элизабет, придала ей силы... В семь часов утра она покинула квартиру, куда месье Боб так и не вернулся... Четверть часа спустя такси доставило ее на авеню дю Мэн к большому приюту обездоленных... Элизабет не приходила... Погрузившись в глубокое раздумье, Аньес снова и снова воскрешала в своей памяти картины прежней жизни, безобразную изнанку которой открыла ей Сюзанн. Но лицевая сторона показалась ей сейчас не менее безобразной. Персонажи этой картины — Боб, Сюзанн, Аньес, такие, какими их рисовало ее воображение, составляли ужасную триаду. Возле них не нашлось места для четвертого персонажа, который мог бы внушить надежду и противопоставить силам зла силу добра. Однако этот персонаж существовал реально, и это была Элизабет. Почему она так долго не идет? Разве Элизабет не понимает, какую жгучую потребность испытывает Аньес в ее целительном присутствии? Вдруг взгляд молодой женщины, горестно блуждавший по стенам часовни, остановился на витражах. Ее будто осенило... Как она могла не понять этого раньше? Ведь Элизабет была рядом с ней. Она не покидала ее ни на минуту, ее присутствие было ощутимо здесь: она была на каждом витраже... Внешняя схожесть не имела значения: лицо могло быть лицом Элизабет или любой другой из сестер-монахинь, неважно чьим... На витражах хора, сиявших такими же детски чистыми красками, как те, которые покрывали статую святого Жозефа, рассказывалась вся жизнь сестры обездоленных... На первом витраже слева можно было увидеть послушниц, еще одетых в свои последние мирские одежды. Они сидели на скамьях в повозке, которая, миновав городок Сен Перн, уже выехала на дорогу, ведущую прямо к порталу монастыря. На втором витраже послушницы шли по большому центральному двору. Строгий в своих гранитных серых стенах, простой, но без суровости, приветливо раскрывший объятия своих двух крыльев справа и слева от главного здания, приют казался воплощением двух понятий: приюта и святости. Не здесь ли со дня основания (1 апреля 1856 года) складывались и развивались от поколения к поколению высокие нравственные устои общества? Этот приют не был замкнут в себе, он был повернут лицом к внешнему миру, к далеким горизонтам, где возвышались многочисленные дочерние дома, которые оставались связанными с ним узами всеобщей любви и милосердия. На следующем витраже была изображена процессия послушниц, уже одетых в монашеские платья. Они шли по двое, сложив руки на груди, вдоль длинного монастырского коридора, белые стены которого были украшены только надписью: Блаженны те, что живут в жилище твоем, Господи! Да восславят они Тебя во веки веков. Затем шел ряд сцен, показывающих обучение сестер до их помолвки с Верховным Господином: неизменное чередование молитв, занятий в классах и различных работ. Вот они изучают переплетное дело; кто-то работает за вязальной машиной, кто-то чинит электроутюг, другие заняты в канцелярии. Монастырю, как и любой организации, нужна хорошая администрация и секретари, способные вести дела всех членов общины. В этих витражах, сияющих в солнечном свете, был прослежен весь день послушницы, начиная с ее подъема на рассвете и кончая вечерней молитвой. На следующем витраже было изображено здание Большого Новициата, где готовили к вечным обетам. Здесь сестры всех национальностей проходили этот последний этап перед обучением с Небесным Супругом. И здесь же, оканчивая земной путь, готовились к встрече с Богом. Четыре последних витража, замыкавшие ряд справа, показывали четыре этапа жизни сестры: пострижение в монахини и облачение в свадебные одежды, белизна которых была сверкающей; отъезд уже давшей обет монахини в один из многочисленных, рассеянных по свету приютов; исполнение сестрой своей миссии в окружении стариков, которые отныне становились ее семьей; окончание ее пути на кладбище бедных, где в длинный ряд вытянулись могилы с возвышающимися над ними серыми крестами, совершенно одинаковые у сестер и у стариков. В глубине кладбища высился большой Христос, охраняющий последний сон монахинь, все существование которых было посвящено только Богу и ближнему. Весь этот цикл жертв и отрешений, часть которого Элизабет уже прошла, ей суждено пройти до конца, до самого своего упокоения. Да, это была она, в каждом витраже, окруженная миллиардами танцующих солнечных пылинок. Ее присутствие было настолько реальным, что Аньес нисколько не удивилась, услышав рядом с собой голос Элизабет, наконец освободившейся от своей утренней работы: — Пойдем, — сказала она. Аньес последовала за ней. Когда они вышли из часовни, Элизабет спросила: — А сейчас ты чувствуешь в себе силы, чтобы все мне сказать? — Нет. Прости меня... В ясных глазах маленькой монахини не было ни малейшего упрека... Прощение жило в них всегда. Не выдержав этого взгляда, в котором было столько любви и терпения, Аньес отвернулась и побежала. Элизабет крикнула ей: — В первый раз ты не сказала мне до свидания... Аньес остановилась и повернулась к сестре, одиноко стоявшей на пороге часовни. — ...или эти два слова, — продолжала Элизабет, — которые я так люблю: до скорого! — До скорого... — повторила Аньес. Неожиданно она добавила: — Я забыла тебе сказать: я поменяла адрес... — Возможно ли это? — Элизабет придала голосу игривый оттенок. — Ты покинула маленькую комнатку в мансарде, которую я находила такой поэтичной? Настоящее жилище Мими Пэнсон! — Да. Я живу сейчас возле Булонского леса. — Это должно быть очаровательно. И эта квартира больше, чем на бульваре де Курсель? — Немного больше... — А плата за нее не слишком высока? — Нет. — Тогда я рада за тебя... Когда за Аньес закрылась дверь, Элизабет незаметно смахнула со щеки непрошеную слезу. Долго она оставалась неподвижной. Затем снова вернулась в часовню, чтобы помолиться за свою маленькую сестру. — Защити ее, Господи! Я боюсь за нее... Ты сам захотел, чтобы мы были похожи друг на друга во всем, сделай же так, чтобы наши сердца бились всегда в унисон! Я знаю, душа моей сестры прекрасна, она лучше моей. И поэтому Ты позволил, чтобы она испытала искушения, которых я, может быть, не смогла бы выдержать с честью... Я благодарю Тебя, Господи, за то, что ты избавил меня от искушений света... Но сделай так, чтобы душа Аньес стала сильной, помоги ей сохранить чистоту. Возвращаясь на улицу Фезандери, Аньес думала только о малодушии, которое она только что проявила. Но как объяснить сестре, почему она скрывала от нее правду целых три года, и все это время была рабыней плоти? И страшась, что никогда не сможет освободиться от мучившей ее тайны, она спросила себя: не лучше ли унести эту тайну в могилу, покончив с собой. Но будет ли это действительно выходом? И не оставит ли она, уходя из жизни, невыполненного долга — убить мерзавца, который довел ее до падения. Любой ценой нужно было воспрепятствовать ему творить зло. Впервые в голове отчаявшейся девушки промелькнула идея, в которой слились две: убийства и самоубийства... Воспоминание о сегодняшнем посещении приюта, где все дышало любовью к ближнему, помешало ей задержаться на этой мысли. Когда она вошла в квартиру, месье Боб уже ждал ее там. Тон его был ледяным: — Ты, наверное, тоже испытала потребность немного прогуляться? — Я не в тюрьме, не так ли? — Ты свободна, малышка... Свободней быть невозможно. Удивленная этим ответом, она посмотрела на него внимательно: он казался, как всегда, спокойным и уверенным в себе. — Ты еще не ложилась или поднялась на рассвете? — Я вышла очень рано. — Кто рано встает, тому Бог дает... Можно узнать, завоевала ли ты новые сердца? — Я прошу тебя! — Во время твоего вчерашнего бунта ты дала мне понять, что испытываешь отвращение... Так ли это? Она молчала, будто ее парализовало. Он продолжал тем же спокойным тоном: — Ты ошибаешься, моя девочка, и я сейчас тебе это докажу. В постель! Быстро! Она пробормотала, отступая назад: — Нет! — Как? Повтори... Он схватил ее за запястья: — Ты очень нуждаешься в успокоении! Он насильно увлек ее в спальню и грубо опрокинул на кровать. Аньес закричала в отчаянии: — Нет! Я не хочу больше!.. Силы ее слабели, она попыталась снова закричать, но это был уже не крик, а вздох: — Я умоляю тебя, Жорж... После любовного экстаза наступило молчание. Еще один раз Аньес уступила. Как Сюзанн, как все те, что были до нее, и те, что последуют за ними, она не могла сопротивляться страсти. Как и ее сестра, она была невольницей, но... Если Аньес чувствовала себя пленницей дьявола, Элизабет была счастливой невольницей Бога. А в это время в приюте для обездоленных Элизабет выкроила немного времени для короткого перерыва. Она закончила обслуживать более здоровую и подвижную группу стариков, которых в шутку прозвала несносными и сейчас ей нужно было идти к тем, которые были прикованы к постели. На несколько секунд она вернулась в приемную. Мучимая беспокойством, с молитвенно сложенными руками перед статуей святого Жозефа, Элизабет снова взывала с мольбой к тому, которого называла Покровителем: — Добрейший святой, в первый раз я пришла просить тебя не за себя: я прошу за Аньес, потому что знаю: в этот момент она самая несчастная на свете... Скажи Иисусу, моему Божественному Супругу, которому я предана целиком, что я готова, если Он того пожелает, принести в жертву свою жизнь, ради спасения моей маленькой сестры! Помолившись, смиренная служанка обездоленных быстро покинула приемную и снова направилась к больничным палатам...

2

ПАТРОН Месье Боб снова ушел, оставив Аньес наедине с ее унижением. У нее не было больше сил плакать после нанесенного ей нового удара. Утратив силу воли, она была слишком переполнена своим горем, чтобы собраться с мыслями. Но чем больше к ней возвращался рассудок, тем больше она понимала, что ее зависимость от него исчезала, как только жажда ее чувственных наслаждений была удовлетворена. Тогда месье Боб вызывал в ней отвращение. Но разве должна ее жизнь, пусть даже не жизнь, а существование заблудшей женщины, состоять из постоянно чередующихся угрызений совести и вновь пробуждающегося желания? Теперь, когда ее сознание снова обретало ясность, она вернулась к мысли о бегстве, как о единственном способе вырваться из заколдованного круга. По крайней мере, в этом Сюзанн не обманула ее. Когда она будет далеко от мужчины, которого поочередно терпела и ненавидела, может быть ей удастся вернуть подлинное душевное равновесие. Но хватит ли у нее на это мужества? Не придется ли ей стать, как предсказала Сюзанн, тем, кем была она сама: одной из этих женщин, которые, осознав всю низость своего любовника, безоговорочно ему подчинились? Могла ли она поступить иначе? И могла ли она совладать со своей тайной физической потребностью, даже проникнувшись отвращением... Она начинала отдавать себе отчет в том, что даже ненавидя партнера, все равно можно испытывать в нем необходимость. Она сознавала, что бессильна освободиться от него без посторонней помощи. А поскольку Аньес не осмелилась прибегнуть к помощи Элизабет, единственным средством, на которое она могла рассчитывать, был совет Сюзанн. Это могло показаться странным. Но именно потому, что Сюзанн не хотела больше ни с кем делить своего Боба, она сделала бы все, как она сама предлагала накануне, чтобы позволить той, к которой его ревновала, немедленно скрыться... Но как связаться с Сюзанн? Отправиться к ней на авеню Карно? Это было очень опасно: месье Боб мог находиться там... Позвонить? Это было бы самым надежным средством. К несчастью, Аньес не помнила ни номера ее дома не авеню Карно, где она никогда не была, ни номера телефона, который Сюзанн успела дать ей в день, когда они отмечали новоселье. У нее оставалась только одна надежда: бармен или один из служащих бара на улице Марбеф, куда Сюзанн заводила ее два раза подряд и где рыжая девушка, казалось, была завсегдатаем, мог дать о ней сведения. Сюзанн должна была оставить там свой адрес и телефон на тот случай, если бы один из ее клиентов искал с ней встречи. Разве не был этот бар ее постоянной точкой, местом, откуда она отправлялась за рулем Эм-Жи на ежедневные и эфемерные завоевания новой добычи? Входя в бар, Аньес была уверена, что бармен, у которого было предостаточно времени запомнить ее во время длительного разговора с Сюзанн накануне, узнает ее. Но она была очень удивлена, когда увидела, что у человека в белом пиджаке вместо присущей людям его профессии неопределенной улыбки было соболезнующее выражение лица, которое ей крайне не понравилось. Несмотря на это она направилась к нему и сказала: — Добрый день... У меня свидание с моей подругой Сюзанн... Я была здесь вчера с ней... Вы ее знаете? — Да, мадемуазель... В ответе чувствовалось замешательство. — Что-нибудь случилось? — спросила Аньес. — Мадемуазель не читала эту газету? — Какую газету? Он молча протянул ей свежий номер Франс Суар. Газета была открыта на третьей странице, и Аньес увидела репортаж в рубрике происшествия. Под растянувшимся на две колонки жирным заголовком Загадочное самоубийство на авеню Карно, была помещена фотография женщины: это была Сюзанн. Аньес содрогнулась. Когда она закончила читать, ее бил озноб. Опираясь о стойку бара, чтобы не упасть, она пробормотала: — Это невозможно... Неужели это правда? — Я не думаю, — ответил бармен, внимательно наблюдавший за ней, — что газеты стали бы сочинять подобные вещи! По фотографии я сразу узнал вашу подругу. Она долгое время была нашей клиенткой... Признаюсь, меня это огорчило: такая красивая молодая женщина, всегда веселая, улыбающаяся, полная жизни... Еще вчера я видел, как вы вместе, выйдя из нашего бара, уехали в ее маленьком английском автомобиле. Она так любила свою машину! — Но... зачем ей было убивать себя? — И все-таки она это сделала, мадемуазель!.. Когда я увидел вас, я подумал, что может быть вы сможете нам это объяснить. — Я?.. Почему я? — Вы последняя, с кем мы ее видели. Аньес поняла, что этот человек, лицо которого снова приняло бесстрастное выражение, старался разгадать: не связана ли она в некоторой степени с драмой, разыгравшейся на авеню Карно? — Мадемуазель что-нибудь закажет? — На ваше усмотрение, — ответила она, снова возвращаясь к статье. — Я думаю, коньяк будет в самый раз, мадемуазель... Перечитав статью, Аньес машинально выпила и повторила, ставя стакан на стойку: — Зачем она сделала это? — Мы тоже ломаем над этим голову! Может быть, сердечная драма? — Сердечная драма... Аньес задумалась. А между тем, ее собеседник продолжал: — Если бы однажды подобная идея пришла мне в голову, я бы, наверное, поступил так же. Газ — это безболезненный и чистый способ. К тому же, это самый приятный конец. Затыкаешь все щели, поворачиваешь кран газовой колонки, пошире открываешь дверь в комнату, растягиваешься на кровати, как это сделала она, и ждешь, когда наступит забытье под убаюкивающее шипение вытекающего газа... — Замолчите! Это ужасно! Она поспешно вышла из бара, бросив на стойку деньги. Бармен взял их, сказав кассирше: — Странная девчонка! Она наверняка знает намного больше. Как Вы считаете, не поставить ли в известность полицию? — Не стоит, — ответила кассирша. — Подождем немного... У этой девчонки был слишком изумленный вид, чтобы можно было предположить, что она замешана в эту историю. — Какую историю? Это же самоубийство! — Когда речь заходит о женщинах такого сорта, все можно ожидать. Если мы позвоним в полицию, инспектор мигом примчится сюда. Подобная реклама нам ни к чему. Она отпугнет всех наших клиентов. Вы же не хотите этого? — Вы правы, мадам Жанна... В конце концов, пусть эти девки разбираются между собой сами. Вы думаете, она из тех? — Трудно сказать. Она производит приятное впечатление, совсем не то, что эта покойница! — Да... Однако вчера они часа два о чем-то разговаривали вон за тем столиком в глубине зала. Я еще не встречал ни одной нормальной женщины, которая тратила бы свое время на разговоры с проститутками вроде той рыжей... Я хорошо помню: рыжая почти все время говорила, а блондинка ее слушала. Когда они выходили, она казалась совершенно подавленной... хорошо же кончаются разговоры между клиентами, когда они потом узнают вчерашних собеседников мертвыми на фотографии! — Клиенты? Да им самим плевать... На смену одной придут десятки таких же. Вы думаете, они будут носить по ней траур? Таких никто не жалеет, разве что те, которые живут за их счет... Второй раз выходила Аньес из этого бара, как пьяная. Ее почти шатало, когда она наткнулась на газетный киоск. Купив Франс Суар, она спрятала его в сумочку. Ей не нужно было перечитывать статью, она знала ее наизусть. Но инстинкт подсказывал ей, что она должна сохранить экземпляр газеты. Едва развернув ее снова, она увидела, как на страницу наплыла, заслоняя текст и фотографию, зловещая черная фигура Месье Боба... Месье Боб, и никто иной, был подлинным виновником драмы. Сюзанн могла покончить с собой только по двум причинам: от страха, что слишком много рассказала, или потому, что слишком любила. В последнем случае это означало, что она не чувствовала себя больше способной бороться с соперницей. Ее слова: Одна из нас должна исчезнуть... болезненно отзывались в сердце Аньес, которая оказалась победительницей в печальном турнире: Сюзанн больше не было. Ужасная мысль пронеслась внезапно в мозгу Аньес, охваченной безмерной жалостью к погибшей. Сначала она гнала эту мысль прочь как абсурдную и слишком противоестественную... Но она снова возвращалась к ней: что если месье Боб был не просто винтиком в механизме, который привел к смерти Сюзанн, а был его истинным автором? Что если месье Боб убил Сюзанн, а затем замаскировал убийство под самоубийство? Разве он, Боб, не был способен на все? Но зачем ему понадобилось убивать ее? Чтобы покарать слишком болтливую девчонку или чтобы заставить ее замолчать навсегда? В припадке отчаяния Сюзанн вполне могла рассказать другим все то, что она уже открыла Аньес... А разве мог он смириться с этим? Что значила для него смерть несчастной девушки? Он не любил Сюзанн так же, как не любил ее, Аньес. И все же такое предположение показалось ей чудовищным. Мог ли месье Боб пойти на такое преступление? Бесчувственность его делала такое предположение весьма возможным. Аньес начинала склоняться к мысли, что месье Боб не отступил бы и перед немотивированным преступлением, если оно могло принести удовлетворение его извращенному честолюбию. Но более веской причиной убить ее, могло быть все-таки желание заставить замолчать слишком болтливую девчонку... По отношению к своему покровителю, с которым ее связывала тайна, Сюзанн совершила непростительную ошибку: она должна была поплатиться! Могло ли подобное преступление остаться безнаказанным? Мысль о необходимости правосудия пробудила в хрупкой девушке пока еще слабое желание бороться. Почему бы не предупредить полицию? Последствия для нее мало значили. Законы преступного мира, в который входили и сутенеры, не внушали ей страха. Однако, она знала их неумолимую силу, без которой месье Боб и его собратья никогда не смогли бы спокойно заниматься своим ремеслом: как бы они продолжали эксплуатировать женщин, если бы у них не было средства их терроризировать в тех случаях, когда те перестают повиноваться? Даже если ее попытаются убить приятели месье Боба за то, что она выдала его правосудию, Аньес примет это как справедливую кару за ее собственное малодушие последних лет. Вопреки тому, что могли подумать эти убийцы, ее смерть была бы не сведением счетов, а уплатой долгов обществу, за жизнь вне его моральных законов и особенно за то, что она обманывала ту, которая вкладывала в нее всю свою любовь и веру: Элизабет. Увлеченная этим порывом, Аньес, преодолев свое отвращение, снова вернулась на улицу Фезандери. Ей очень хотелось встретиться с месье Бобом, чтобы тут же прояснить тайну смерти Сюзанн. Ее желание было услышано: месье Боб был там; он спокойно курил, развалившись в кресле гостиной. Она направилась прямо к нему и, достав из сумочки Франс Суар, протянула ему. — Читай! — сказала она. — Я уже читал, — ответил он равнодушно. Он сделал несколько затяжек сигаретой. — Бедная девочка! Это должно было с ней случиться... Он смотрел на Аньес из-под полуопущенных век на застывшем лице. — Вспомни, что я говорил: она не подходила тебе в подруги... Аньес посмотрела с изумлением на этого бессердечного и хладнокровного человека. — А тебе уже лучше? — поинтересовался он. — Утренний урок заставил тебя поразмыслить? Она снова почувствовала себя порабощенной под этим холодным, ледяным взглядом. — Дурочка, — усмехнулся он. — В один прекрасный день, рано или поздно, наши отношения должны были проясниться. Я не спешил открывать тебе глаза. И все-таки я не жалею, что это произошло. Сейчас ты свободна. Итак, хватит историй. Не будем скандалить. Это ни к чему не приведет, потому что мы уже не можем друг без друга... Ты прекрасно знаешь, что мы связаны навсегда, как говорят: в радости и в горести! Он обнял ее за талию и притянул к себе. У нее возникло привычное головокружение: — Да, — пробормотала она. — Ты должна сказать: да, мой Боб. Аньес сжалась и отступила назад. Но, чувствуя рядом тело своего любовника, стыдливо пробормотала: — Да, мой Боб... — Тебе нравится так меня называть? Она ничего не ответила. Он прижал ее к себе, и Аньес охватила слабость. — Отныне ты моя женщина... Отныне только ты будешь иметь право называть меня Боб. Он отпустил ее, успокоенную, покоренную. — Может выпьем виски, чтобы отметить это? — предложил он улыбнувшись. Наполняя бокалы, он мягко спросил ее: — Скажи... Назвав тебе мое настоящее имя, что она рассказала еще? — Все! Он отпил глоток. — И какое впечатление это произвело на тебя? — Я тебя возненавидела. — Это и есть любовь, — сказал он. — Я почувствовала к тебе отвращение! — Но это же любовь! — Я хотела убежать от тебя, чтобы никогда больше тебя не видеть... — Но ты осталась! Это тоже любовь, малышка! Невозможно все время только целоваться и говорить друг другу нежности. Иногда нужно немного ненависти, чтобы внести разнообразие в любовные чувства. А когда эта капля внесена, согласие достигается в постели. Законным супругам хорошо понятны эти высоты и падения. Но это не мешает им жить в согласии. Впрочем, в браке нет мелочей. А самое главное в нем — бизнес... Он, не спеша, закурил сигару. — Большое преимущество нашего положения сейчас в том, — продолжал он, — что оно прояснилось. Это значит, что у нас не будет больше необходимости взаимно лгать: я знаю, что ты работаешь с клиентурой, а ты поняла, что это лучшее средство сделать меня счастливым! Все должно быть упрощено: вместо того, чтобы отправляться на дом к клиентам, что не всегда безопасно, ты могла бы в будущем приглашать своих приятелей сюда. Поверь моему давнему опыту: такая шикарная обстановка оправдывает высокие тарифы. Хорошенький маленький автомобиль, как твоя белая Аронд, чтобы снимать клиентов, шикарные апартаменты, чтобы их принимать; ты мне доставишь огромное удовольствие, подняв свои расценки. Обывательски-серьезная направленность разговора отвлекла Аньес от ее переживаний. Профессионалка, которой она волей-неволей стала, хотя сама осуждала это ремесло, на короткое мгновение одержала над ней верх. Она оценивала и взвешивала эти веские доводы. — Кстати, — продолжал Боб, — теперь, когда мы все знаем, нет необходимости приносить деньги в конце каждого месяца, якобы от Клод Верман. Отныне будет проще: ты будешь отдавать мне деньги по мере поступления... Как ты находишь мое предложение? — Почему бы и нет? — Это позволит облегчить нашу бухгалтерию и каждый день мы будем знать свое финансовое положение. — Ты позволишь мне задать тебе один вопрос? — Сейчас, когда ты усвоила мелодию, все, что тебе угодно! — Сюзанн... — Снова она! Ну, хорошо, я слушаю... — Скажи: ты не боишься неприятностей в связи с ее смертью? — Каких неприятностей? — Не знаю... Даже, когда речь идет о самоубийстве, полиция ведь все равно должна вмешаться? — Само собой разумеется, она обязана разобраться в этом; но в данном случае все очень просто, здесь нет никаких сомнений: Сюзанн открыла газовый кран и адью! — Значит, полиция... — Что полиция? Ты снова об этом? Это тебя беспокоит? — Меня это беспокоит только из-за тебя... Тебя наверняка заставят дать показания... — Я уже дал их сегодня утром в одиннадцать часов... — Они действуют быстро! — Они выполняют свою работу... — Они тебя вызывали? — Да нет же! Когда я узнал, что она отравилась газом... — Как ты об этом узнал? — Но, честное слово, ты устраиваешь мне допрос! Я не очень люблю это, малышка!... И все-таки я должен сказать тебе всю правду, чтобы успокоить твои волнения на мой счет. Этим утром я хотел кое-что сказать Сюзанн и позвонил ей в десять часов... — Так ты не видел ее вчера вечером, когда ушел отсюда, немного рассерженный? — Ты заходишь далековато, малышка... — Не сердись... Итак, ты позвонил ей этим утром в десять часов. — Да... Так как она не отвечала, я через некоторое время перезвонил еще, не это ничего не дало. У меня появилось предчувствие... Я сказал себе: что-то с ней случилось! Я сел в Шевроле и проехал к ней. Когда я вошел в дом, консьержка сказала мне: О! Месье... Случилось большое несчастье... На лестнице чувствовался запах газа, жильцы стали жаловаться... Я вызвала слесаря, и он открыл... Бедная девушка! Я тотчас вызвала полицию, и они спросили меня, часто ли принимала она гостей у себя. Я ответила, что она принимала только одного человека, очень приличного месье, наверное, ее друга. Я имела в виду Вас! Я правильно сделала, сказав это? Я поднялся наверх: вся полицейская команда была в сборе: судебномедицинский эксперт, люди, которые снимали отпечатки повсюду, фотографы... Классическая команда, а как же! Если бы ты ее видела, вытянувшуюся на своей кровати, бедная Сюзанн. Ее лицо было фиолетовым. Она даже не разделась! И там так воняло газом! Я могу тебя заверить: хоть я человек и крепкий, но думал, что меня стошнит... Вот и все! — А потом? — Потом? Они попросили меня назваться, что я и сделал... Я сказал, что живу с тобой здесь, и что покойная, действительно, одна из наших знакомых... — Из наших знакомых? — Разве это не правда? Ты познакомилась с ней до меня, когда вы были манекенщицами! Никогда не нужно лгать полиции: рано или поздно это обернется против тебя... Само собой разумеется, я рассказал не слишком много, подробности опустил... Это бесполезно! Возможно, они допросят и тебя, чтобы сравнить с моими показаниями. Ты должна будешь отвечать в точности то же самое... — Хорошо. — Инспектор, который руководил расследованием, не был удивлен: он даже заверил меня, что для него это заурядное самоубийство... Через двадцать четыре часа они выдадут разрешение на погребение и дело будет прекращено. — Они не задавали тебе других вопросов? — Да... Они меня спросили, что я думаю о ее характере и источнике доходов, и не знаю ли я других ее друзей, кроме нас. — И что ты ответил? — Правду. Что она имела много друзей, потому что никогда не была образцом добродетели! Что касается источников ее доходов, сказал, что ничего не знаю... Тут нужно было приврать, чтобы не оскорбить ее память... — Ты хорошо поступил. — Я был бы не на высоте, если бы стал давать дальнейшие показания... Они все узнают без моей помощи. Они не идиоты, эти типы из полиции... Теперь ты успокоилась? — Еще не совсем... А за квартиру платила она? — Ну не думаешь же ты, что платил я? — А Эм-Жи? — Документы выданы на мое имя... Ты права! Это улика, которая могла бы их заинтересовать, если бы я не принял мер предосторожности, дав им объяснение до того, как они меня об этом спросили. — И как ты выкрутился? — Нет ничего проще! Я сказал, что Сюзанн попросила меня одолжить ей одну из моих машин, что я и сделал, не видя в этом ничего плохого. Я даже добавил, что предпочел бы ее забрать. Они обследовали документы, которые нашли в сумочке Сюзанн, и объявили мне, что я могу забрать машину... — Где сейчас Эм-Жи? — Я поставил ее в гараж... Во всяком случае, это возместит остальное... — Что остальное? — Все эти ее платья, все эти манто, которые можно было бы продать, чтобы оплатить похоронные расходы!.. Так как у нее не нашли денег, и ничего не известно о ее семье, я сказал этим месье, что мы с тобой готовы оплатить эти расходы в память о давней дружбе, которая связывала нас с ней. Мы очень обязаны ей. Как ты прекрасно сказала позавчера, разве не она виновница нашего счастья? Наступило долгое молчание. Что скажешь после таких благородных слов? Месье Боб продолжал рассматривать свою подругу, которая снова погрузилась в мрачные размышления. — Я знаю, — сказал он, — у тебя доброе сердце, малышка. Но постарайся не терять голову. Тебя не очень расстроила участь твоей давней приятельницы? Раз она это сделала, значит она так хотела! — Поскольку мы оплачиваем похороны, мы должны будем на них присутствовать? — Мы пойдем. Впрочем, это будет очень быстро. Самоубийцы не имеют права на церковную церемонию и ее отвезут с квартиры прямо на кладбище. — Это ужасно! С квартиры на кладбище... — Что поделаешь, таков итог ее жизни. — Это все, что ты можешь сказать напоследок в память о ней? Так как он не отвечал, она настаивала: — Ведь она помогала тебе столько лет! Она работала только на тебя! На этот раз он лениво пробурчал: — Я в этом не совсем уверен... — Что дает тебе повод для сомнений? — У меня есть одна идея... Послушай! Давай на этом остановимся и сменим тему разговора! Это невеселая история! — Я клянусь тебе, что больше никогда не буду говорить об этой девушке, если ты откровенно ответишь на последний вопрос... — Слушаю, — ответил он с досадой. — Почему ты так безразличен к ее смерти? Ты не любил ее? — Добавь, никогда не любил... — Однако, перед тем, как познакомиться со мной... — Перед тем? Но если я велел ей найти мне другую девушку, которой стала ты, то именно потому, что не мог больше жить с ней... — А не случится ли однажды, что ты и меня попросишь найти самой себе замену? Он посмотрел на нее удивленно и ответил: — Ты говоришь глупости, малышка Аньес... Перейдем к вещам серьезным. Вернемся к бизнесу! Кстати, кое о чем я не мог сказать тебе раньше, потому что притворялся, что не знаю о твоей настоящей работе... Сегодня я могу, наконец, об этом с тобой поговорить. Аньес, ты представить себе не можешь, до какой степени мне всегда нравилось твое имя: Аньес! Оно одновременно нежно и изысканно. Правда! Так и хочется добавить частицу к этому имени: Аньес де... И действительно — оно аристократично и я хотел бы сохранить его для нас двоих, а применительно к работе я хочу заменить его другим... Это имя не стоит опошлять! Возьми себе псевдоним, боевую кличку, которая будет менее изысканной и более вызывающей для клиентуры... Что бы ты сказала об имени Ирма? — Оно вульгарно! — Но оно запоминается... — Хорошо! Пусть будет Ирма... Начиная с этой минуты, больше не существует имени Аньес! — Пардон! Оно будет, но только для одного мужчины — Робера. — Это твое настоящее имя, Робер? — Да, настоящее... Месье Боб и Прекрасная Ирма — это исключительно для работы! Ты знаешь: большинство великих артистов берет псевдонимы... Их сожительство продолжалось... Каждый день повторялось одно и то же: она уходила сразу же после полудня и возвращалась только утром. Изнуренная, она ложилась рядом с мужчиной, который давно уже спал глубоким сном. Ни она, ни он никогда не просыпались раньше полудня. Затем следовал торопливый двойной туалет: он приводил себя в порядок для таинственных занятий, где игра занимала первое место; она становилась обворожительной для новых знакомств... Это был единственный момент за день, когда они говорили друг с другом. Разговор почти всегда начинался традиционным вопросом, который задавал Боб: — Сколько ты заработала вчера? — Сорок... Теперь Аньес-Ирма прекрасно усвоила свое ремесло. Она работала в регулярном ритме, отдавая ему все, что удавалось заработать в течение дня и ночи. Иногда, положив в карман выручку, он демонстрировал нежность к ней. Но это происходило все реже и реже, потому что действия его никогда не совпадали с его желаниями. Он был одержим одной целью: утвердить и поддерживать свою власть. В таких случаях он говорил: — Прекрасно, малышка. Ты заслуживаешь вознаграждения... Эти вознаграждения, так долго бывшие единственной радостью в ее жизни, теперь превратились в настоящий кошмар. Со времени смерти Сюзанн, несмотря на оправдания Боба, она не переставала думать, что он единственный виновник ее смерти, а может быть убийца. Боб стал ей безразличен, она возненавидела его. Она вынуждена была его обманывать. Часто ей это не удавалось. Однако ее тело в течение слишком долгого времени было порабощено этим мужчиной, чтобы она не находила в некоторые моменты прежнее удовольствие в его объятиях. После очередной уступки, она еще больше презирала себя и ненавидела месье Боба. Он, казалось, примирился с этими, как он выражался, капризами своей подруги. Она продолжала регулярно приносить деньги, и это было главным. Он не собирался создавать из их совместной жизни иллюзию жизни супружеской четы с присущими ей церемониями и привычкой задавать друг другу вопросы. Аньес, вопреки расчетам Боба, все-таки надеялась на освобождение, но пути к нему она пока не видела. Мысленно она не переставала повторять, что он — убийца. К сожалению, никаких доказательств у нее не было. Если бы против Боба была хотя бы какая-нибудь улика, полиции не составило бы большого труда задержать преступника и засадить его за решетку. К несчастью, Боб оказался прав, заверив ее с обычным спокойствием, что дело будет закрыто через двадцать четыре часа. Так оно и произошло на самом деле. Больше никто не вспоминал о Сюзанн, но... Именно за это но отчаянно цеплялась Аньес, которую все еще не покидало ощущение, что какая-нибудь улика должна непременно всплыть... Когда Боба не было дома, она тщательно осматривала его личные вещи и документы, скрупулезно обшаривала одежду, но не находила ничего, что могло бы свидетельствовать против него. Аньес хотела даже пойти в полицию с жалобой на своего покровителя, но его обвинили бы только в сутенерстве, и приговор не был бы суровым. Больше она ничего не могла доказать. Месье Боб не имел судимости и неоднократно хвастался перед Аньес своей безупречной репутацией. Он наверняка воспользовался бы отсрочкой, а Аньес поплатилась бы за донос, который в преступном мире расценивается как предательство и карается смертью. Таким образом, у Аньес оставался последний шанс, о котором она не смела и мечтать. На него ее случайно натолкнул сам Боб; прочитав однажды вечером в газете сообщение об осуждении какого-то сутенера за убийство своей подопечной, он сказал тогда: — Всего бы этого не произошло, если бы она заплатила ему назначенный за освобождение выкуп. Глупая девчонка! Что значит два миллиона в наше время! А она была бы сейчас жива и свободна... — А во сколько бы ты оценил меня, — вкрадчивым голосом спросила Аньес, — если бы я захотела освободиться, заплатив тебе выкуп? Он, окинув ее пристальным взглядом, ответил: — Тебя? Что за вопрос! Ты прекрасно знаешь, что мы неразлучны... — Ну, все-таки ответь мне: во сколько, по-твоему, можно меня оценить? — Принимая во внимание твой золотой вес, — сказал он иронично, — по-моему, ты стоишь слишком дорого. Тебе не хватит всей жизни, чтобы собрать такую сумму. Услышав это, она поняла, что он не отпустит ее никогда. Значит, ей оставалось надеяться только на чудо и этим чудом была Элизабет. Всегда, когда Аньес приходила на авеню дю Мэн, Элизабет приветливо встречала ее, рассказывала о жизни общины, не забывая при этом спросить, как идут дела у Аньес. При этом она всегда старалась не касаться одного-единственного вопроса, терзавшего ее с того самого утра, когда Аньес пришла к ней, сильно взволнованная. Что тревожит сестру, что терзает ее сердце? С тех пор Элизабет больше не предлагала ей посетить часовню, решив, что сестра должна пойти туда сама, повинуясь собственному душевному порыву. В тот день перед алтарем она освободится от своих пут и, не стыдясь, расскажет ей обо всем. Она считала, что до этого решающего момента они должны встречаться в приемной. Но после каждого такого визита, попрощавшись с Аньес, Элизабет сама шла в часовню, чтобы помолиться. Элизабет, которую все любили в приюте, сильно изменилась. Само собой разумеется, она старалась выглядеть прежней. Но все вокруг понимали, что она очень страдает. Никто не осмеливался расспрашивать ее. Но нельзя было не заметить, что она налагала на себя дополнительные посты и молилась долгими вечерами и ночами вместо того, чтобы дать себе необходимый отдых после тяжелого дня. Постепенно лицо ее приобрело нездоровый вид. Последствия добровольных лишений и душевных мук не заставили себя долго ждать. Трижды уже Элизабет теряла сознание. Однажды это произошло во время утренней мессы у Святого Престола. В другой раз, когда она подметала мужскую спальню. Еще раз она упала в обморок в столовой, и сестре-санитарке пришлось сделать ей укол, чтобы привести в чувство. Настоятельница монастыря, мать Мари-Мадлен, не на шутку обеспокоилась и, как только Элизабет почувствовала себя лучше, велела зайти ей в свой кабинет. — Что с Вами происходит, сестра? — Ничего, Преподобная мать. — Я не люблю всех этих церемоний! Это ненормально. Вы еще так молоды... Может быть правила нашей общины кажутся Вам слишком строгими? — Нет, Преподобная мать. — Я приняла решение обследовать Вас у нашего доктора. — Я уверяю Вас, со мною все в порядке. — Я так не думаю: Вам необходимо восстановить силы. Может быть мы отправим Вас на несколько месяцев в наш дом отдыха. При этих словах невыразимая тоска появилась на лице Элизабет. — О! Умоляю Вас, не делайте этого. Я хочу быть здесь, среди стариков, которые так нуждаются во мне, в кругу которых я так счастлива! Как могла, она старалась убедить настоятельницу, что ей необходимо остаться на авеню дю Мэн. Она так ждала визитов Аньес. Элизабет со страхом представляла себе, что могло быть, если бы сестра-привратница однажды объявила Аньес: — Сестра Элизабет уехала. Ее отправили в дом отдыха в провинцию. Аньес растерялась бы. Именно теперь ее визиты становились регулярными, как никогда ранее. Элизабет знала, почему Аньес искала здесь душевного покоя, не отваживаясь в этом признаться. Видя ее замешательство, мать Мари-Мадлен начала, насколько это было возможно, издалека: — Этот упадок сил — от тех дополнительных постов, которые Вы наложили на себя и которых устав нашего Ордена Святого Жана вовсе не требует. Так бывает со всеми, кто поступает подобно Вам. Зачем эти ограничения? Я считаю их пагубными для исполнения Вашей миссии в общине! Разве Вы не понимаете, что в тот день, когда Вас оставят силы, Вы должны будете прекратить всякую деятельность, и мы от этого пострадаем? Мне нужны все наши сестры. Вас не так уж много. Элизабет, опустившись на колени перед настоятельницей, сказала с мольбой в голосе: — Я прошу прощения у Господа, если нарушила устав нашего Ордена Святого Жана. Я также прошу прощения за это у Вас, Преподобнейшая мать- настоятельница. — Хорошо, сестра моя, что Вы вернулись к самому правильному пониманию своей земной миссии. Вспомните слова нашей первой и главной настоятельницы, сестры Мари де ла Круа: Главное в вашем труде, сестры мои, не бесполезное усердие! Заменяйте его терпением... И не пытайтесь действовать быстрее, чем сам Господь Бог. — Я должна сознаться Вам, что совершила плохой поступок... Я должна искупить свою вину. — Плохой поступок? Вы? По отношению к кому? — По отношению к моей сестре Аньес. Я слишком долго оставляла ее без должного внимания. — Разве Вы не помните, что отреклись от суетного мира и даже от своей семьи? — Я не могу остаться безразличной к душе, которая страдает и, может быть, погибает... — Что позволяет Вам сделать такое предположение? — Все, что касается моей сестры, я ощущаю в себе, Преподобная мать. Она ни в чем мне не призналась, но я чувствую, что она в беде. — Вы исповедались? — Да, моя мать. — И какой совет подал Вам Бог голосом священника? — Молиться за мою сестру, продолжая служить обездоленным. — Да будет так! Но не преувеличивайте свой долг перед ней в ущерб другому! Ступайте, сестра. Элизабет смиренно вернулась к своим обязанностям. Но сколько бы усердия она не вкладывала в них, она не могла забыть о том, что называла своим плохим поступком. Она проявила легкомыслие, полагая, что ей достаточно было молиться за свою сестру, чтобы душа ее оставалась защищенной от соблазнов света. Не она ли допустила, чтобы Аньес стала манекенщицей? Не она ли почти поощряла ее кокетство? Таким образом, несмотря на суровое предупреждение матери-настоятельницы, несмотря на скромную заботу сестер-монахинь, сердце и душа Элизабет продолжали страдать. Эта мука усиливалась с каждым днем. Это было сильнее ее воли, ее горячей веры. Днем и ночью она думала только о жертве, которую должна принести Небу, чтобы Аньес освободилась от тяготевшей над ней тайны. Однажды в полдень, когда Аньес пришла навестить Элизабет, сестра-привратница объявила ей: — Вы пришли вовремя. Мать-настоятельница уже хотела Вам писать. Сестра Элизабет чувствует себя неважно... — Что Вы говорите? — воскликнула Аньес встревоженно. — Она переутомила себя работой за последнее время... Она не говорила Вам, что уже несколько раз теряла сознание? — Я обращала внимание на ее болезненный вид, но она убеждала меня, что это пустяки... Так Вы говорите, она теряет сознание? — Да... Позавчера у Элизабет был серьезный обморок; мы вызвали доктора. И знаете, что он обнаружил? Я, наверное, не должна Вам этого говорить, но в конце концов, Вы ее родная сестра. Так вот, обнаружилось, что она ежедневно носила власяницу, которая ранила ее тело. Она это делала для покаяния... Сейчас она в монастырском госпитале. Я пойду предупрежу Преподобную мать- настоятельницу, что Вы здесь... Кабинет настоятельницы Мари-Мадлен был так же строг, как и приемная, и отличался от нее только тем, что вместо статуи святого Жозефа на стене висело большое распятие. — Дитя мое, — сказала Мари-Мадлен, встречая Аньес, — состояние Вашей сестры меня очень беспокоит. Сколько я ни предупреждала ее, она продолжала налагать на себя телесные наказания, и они привели ее к болезни. Я неустанно думаю о ней и молю Бога просветить меня. Я никак не могу понять истинной причины этих лишений. Наш священник тоже в недоумении. Кажется, это нечто большее, чем естественное желание ежедневно приближаться к Богу. Я думаю, что какая-то душевная боль терзает сестру Элизабет и заставляет ее поступать подобным образом. Я задала себе вопрос, не Вы ли являетесь причиной, может быть, косвенной, этого несчастья. — Я? — воскликнула Аньес, и лицо ее залилось румянцем. — Поймите меня... Речь не о том, чтобы обвинить Вас в болезни сестры Элизабет! Вы, конечно, знаете, до какой степени она дорожит Вами... Но Ваша судьба небезразлична и всем нам. Мы ценим Вас как друга нашей общины... И оттого что мы любим Вас, мы все задаемся одним вопросом: может быть какое-то событие, независимо от Вашей воли, вторглось в Ваше существование и резонансом потрясло сердце Вашей сестры? Если я позволяю себе сказать Вам это, то исключительно потому, что Вы единственная ее родственница. И кто, вне этих стен, мог стать причиной ее беспокойства, кроме Вас? Ее земная любовь всегда делилась между нашими стариками и Вами. Но я не думаю, что старики могли так опечалить ее; значит, остаетесь Вы... Воцарилась тишина. Побледневшая Аньес, наконец, прервала ее вопросом: — Могу я навестить Элизабет? — Я сама провожу Вас к ней. Она в палате для больных сестер. Визиты туда, как правило, запрещены. Но для Вас мы сделаем исключение. Перед тем, как войти в палату, мать Мари-Мадлен обернулась к Аньес, молча следовавшей за ней: — Обещайте мне, что, если в моих словах было хоть немного правды, Вы будете достаточно чистосердечны сами с собой и признаете это. Сделайте же, чтобы Ваша и наша сестра снова обрела улыбку, которой нам так не хватает! — Обещаю Вам это! Мать Мари-Мадлен подошла к постели Элизабет и сказала, силясь придать своему голосу радостный оттенок: — Сестра моя, пришла посетительница, которая доставит Вам удовольствие. Я оставляю вас наедине... Поболтайте друг с другом. Но будьте осторожны, дорогая Аньес! Не позволяйте слишком много говорить нашей больной: она еще слаба. Настоятельница вышла. Аньес, с беспокойством взглянув на лицо сестры, поняла: таким она его еще никогда не видела. На Элизабет не было теперь белого накрахмаленного чепца, в котором Аньес привыкла видеть ее с того времени, как она стала послушницей. Впервые за долгое время она снова увидела ее волосы, такие же светло-золотистые, как и ее собственные, но коротко остриженные и зачесанные назад, что еще больше подчеркивало впечатление юности. Это было одновременно странно и привлекательно. Лицо Элизабет было настолько бледно, тело настолько исхудало, что сердце Аньес горестно сжалось. Аньес приблизилась к кровати и, взяв руки Элизабет в свои, нежно сказала: — Не разговаривай, дорогая... Я знаю причину твоей болезни... Я во всем виновата... Мне так хочется видеть тебя здоровой... Скоро я снова тебя навещу. Я люблю тебя, сестричка... Она замолчала, удерживая руки Элизабет в своих. Ее взгляд устремился в глаза сестры. Улыбка слегка тронула губы Элизабет, Казалось, что незримая, но прочная связь установилась между их сердцами, ничто в этот миг не могло разъединить их. — Аньес чувствовала, как целительная влага из чистого и непорочного источника, каковым была Элизабет, переливалась в ее измученное тело, очищая и осветляя его... Когда Аньес вышла из приюта и села в машину, ее движения были автоматическими. Перед ее глазами все еще стоял образ сестры, тонкие черты ее бледного лица, обрамленного коротко остриженными волосами. Неспособная различать ничего перед собой, кроме этого навязчивого видения, чувствуя, что в этом состоянии она рискует попасть в дорожное происшествие, она остановила свою Аронд. Выйдя из машины, Аньес побрела вдоль улицы, даже не задавая себе вопрос, куда она направляется, и где сейчас находится. Внезапно она остановилась перед дверью салона парикмахерской. Восковые головы в витрине демонстрировали разнообразнейшие прически. Открыв дверь, Аньес вошла в салон. — Обрежьте мне волосы, — пробормотала она. Парикмахер посмотрел на женщину изумленными глазами: не наркоманка ли? — Если мадам изволит сесть в кресло... Какую стрижку желает мадам? — Короткую, — ответила она голосом, лишенным всякой интонации, — очень короткую... — Мадам хорошо подумала? Такими волосами не жертвуют сгоряча. Можно, например, оставить романтический ореол из локонов... — Нет, — сказала она настойчиво, — сделайте совсем гладкую стрижку, повыше сзади и очень короткую. Парикмахер расчесал ее волосы, провел по ним рукой, снова расчесал и собрал в пучок на затылке. Он никак не решался прикоснуться к ним ножницами. — Жаль! — сказал он. — Стригите, — ответила она решительно. Золотые локоны падали из-под ножниц, и по мере того, как голова Аньес освободилась от густой гривы, женщина, казалось, приходила в себя. В зеркале перед ней было лицо Элизабет, с которой она как будто скова встретилась, и это ее очень воодушевило. — Еще короче с боков, пожалуйста, и снимите больше на затылке. Вместе с ясностью рассудка к ней вернулось прежнее спокойствие. Она улыбнулась, скорее своей сестре, чем самой себе. И вот все было закончено. Парикмахер созерцал плоды этого акта вандализма. — В конце концов, — сказал он, — это мода... Мадам довольна? Он подождал ответа. — Если Вы сожалеете, это можно поправить. Через две-три недели мы подберем для Вас прическу поинтереснее. — О! Я нисколько не сожалею, — весело сказала Аньес. Эта жертва приблизила ее к Элизабет. Чувствуя себя еще далекой от нее морально, она инстинктивно приблизилась к ней через внешнее сходство. — Думаю, Вы хотели бы сохранить обрезанные волосы? — сказал парикмахер. — Мы могли бы сделать из них шиньон или катоган, который был бы очень кстати к Вашим вечерним туалетам. — Сожгите эти волосы. Я никогда не буду носить другую прическу. Когда ее увидел Боб, он закричал: — Сумасшедшая! По какому праву ты позволила себе обрезать волосы? — Разве я не вправе распоряжаться собой? — Ты прекрасно знаешь, что нет! Зачем ты себя изуродовала? Кто тебя надоумил? Ты могла бы посоветоваться со мной, узнать мое мнение! Меня это касается в первую очередь, потому что от твоей привлекательности зависят наши доходы! — Отныне мне нравится именно такая прическа, и я не собираюсь от нее отказываться. И если ты хочешь знать, по какой причине, я скажу: исключительно по моему желанию. Он пожал плечами. — В конце концов, — сказал он, — этот стиль может пойти тебе на пользу. Если среди твоих клиентов кто-то пожалеет о твоих золотых локонах, ты, наверняка, найдешь других, которые больше любят стиль под Жанну д'Арк. Он немного убавляет в тебе женственности, но придает что-то неожиданное... На следующий день, в полдень, Аньес тихо катила в своем белом автомобиле в поисках ежедневной добычи. Случайно она оказалась позади красной Эм-Жи, за рулем которой сидела симпатичная брюнетка. Не зная почему, Аньес замедлила ход. Она не только не хотела обгонять ее, но и попыталась увеличить дистанцию. Ей не хотелось, чтобы владелица английской машины заметила, что ее преследует конкурентка. Именно конкурентка, потому что не было никакого сомнения в том, что брюнетка занималась тем же, чем и она — искала клиентов. Аньес могла наблюдать за ее искусной тактикой в течение нескольких минут. Как только в поле зрения брюнетки показалась комфортабельная машина, одинокий водитель которой производил впечатление мужчины при деньгах, Эм-Жи приблизилась к ней и дала себя обогнать, чтобы мужчина мог полюбоваться ее водительницей. Затем, прибавив ходу, красный автомобиль в свою очередь обогнал машину одинокого мужчины. В тот момент, когда машины поравнялись, брюнетка метнула на мужчину быстрый зажигательный взгляд, в котором смешалось все: вызов, приглашение, авантюра. Эту тактику Аньес знала столь же хорошо, как и ее соперница. Результат не заставил себя ждать: водитель Крайслера был взят на крючок. И вот тяжелый американский автомобиль уже ехал, слепо повинуясь, за легкой спортивной Эм-Жи. Аньес поняла, что брюнетка уже выиграла, и предоставила ей возможность удалиться вместе со своей добычей. Наблюдая эту сцену, она не могла не вспомнить о Сюзанн, которая работала таким же образом и в такой же Эм-Жи, только другого цвета. Машина Сюзанн была зеленой, брюнетки — красной: разные цвета... Разные? А не та ли это машина? В конце концов, нет ничего проще, чем перекрасить машину... Зеленая Эм-Жи была собственностью месье Боба, который заявил, что поставил ее в гараж, чтобы потом продать. Но собирался ли он продавать ее? Не счел ли он более выгодным снова пустить ее в дело вместе с новой девушкой? Ему не составляло труда найти замену Сюзанн: всегда найдутся женщины, желающие заняться легкой профессией... Аньес не нужно было долго рассматривать брюнетку, чтобы понять, что она из этой породы. Для этого ей было достаточно одного взгляда. Девушка была красива, но вульгарна. Еще вульгарнее Сюзанн. Почему бы месье Бобу не придерживаться такого принципа: заставлять работать женщин разного типа, чтобы максимально расширить круг клиентов? Осторожности ради он должен был придерживаться одного золотого правила: не класть все яйца в одну корзину. Три года подряд, Аньес и Сюзанн работали на одного и того же человека, но их профессиональные дороги никогда не пересекались... Аньес пообещала себе, что если она снова увидит брюнетку при таких же обстоятельствах, как сегодня, то она поговорит с ней и, что самое важное, попытается заставить говорить ее. Она хотела выведать у нее все: возможно, девушка вовсе не знала месье Боба, но если, напротив, она была заменой Сюзанн, это было бы великолепно! Тогда Аньес пустила бы в ход все средства, чтобы сделать ее союзницей. Ей потребовалось немало времени, чтобы раскрыть секрет могущества сутенера, который руководствовался девизом: разделяй и властвуй, не допуская контактов между своими подопечными. Он не допускал возможности встречи Аньес и Сюзанн; с того дня как девушки увиделись случайно, он вынашивал только одну идею: разъединить их. После смерти Сюзанн ему казалось, что он прекрасно в этом преуспел. Но он ошибался: с тех пор, как ее не стало, в душе Аньес она стала настоящей подругой... И Аньес хотела, чтобы замена Сюзанн, если она действительно была ею, также стала ее подругой. Может быть, союз жертв и будет той силой, которая позволит им освободиться? Аньес была почти уверена в том, что скоро опять увидит брюнетку, которая, как и она, должна была ежедневно отправляться на охоту за клиентами: поле ее деятельности, по-видимому, ограничивалось теми же кварталами, в которых промышляла Аньес-Ирма. И, наконец, в Париже не было второй такой красной Эм- Жи, за рулем которой сидела бы такая же брюнетка! Прошло не больше сорока восьми часов, как она снова встретила красную Эм- Жи и ее владелицу на авеню Георга V. Доехав до перекрестка с улицей Франциска I, машина повернула вправо и, развернувшись, остановилась в нескольких метрах от бара Калавадо. Брюнетка вышла из машины и скрылась в баре. Несколько мгновений спустя Аньес вошла следом за ней и теперь они обе сидели на соседних табуретах. В этот послеобеденный час бар, как всегда, был полупустым. Когда Аньес заняла место перед стойкой, брюнетка нагло посмотрела на нее. Это была наглость юности: на вид ей было не больше двадцати двух лет, и для нее Аньес была уже старухой. Ей досадно было видеть конкурентку, усевшуюся на табурет рядом с ней вместо того, чтобы оставить свободное место для возможного клиента... Аньес тут же поняла этот взгляд брюнетки, для которой любая женщина, каков бы ни был ее тип и внешность, автоматически становилась соперницей. Она, несомненно, обладала, как и все девицы этого рода, чутьем, позволяющим сразу определять женщин, которые под сдержанными манерами и элегантной одеждой скрывают свою настоящую профессию. Аньес-Ирма и незнакомка, каждая перед своим джин-тоником, внимательно наблюдали друг за другом, стараясь не упустить ни одной детали внешности и поведения. Брюнетка, для которой понятия стыда, кажется, не существовало, совершенно не пыталась скрыть свою враждебность к благовоспитанной блондинке, которая расположилась рядом с ней, определенно, с целью помешать ей. Она и не подозревала, что у Аньес было только одно желание: поближе познакомиться с ней. Аньес лишь искала наиболее подходящий повод, чтобы завязать разговор. Девица начала его первой. Малоприветливым голосом, который не смягчала даже профессиональная улыбка, она спросила: — Вы часто заходите сюда? — Нет, нечасто! — ответила Аньес и улыбнулась, стараясь вызвать к себе расположение собеседницы. — Я тоже... Мне говорили, что вечером здесь оживленнее, но я выхожу только днем... Мой друг считает, что работать ночью слишком рискованно... — Это мудро, — сказала Аньес, удивившись наивности своей собеседницы. — Если я говорю Вам о своем друге, — продолжила брюнетка, — то только потому, что не сомневаюсь, что и у Вас тоже есть друг. Это неизбежно в нашей профессии... Аньес побледнела. Впервые ей открыто говорили в лицо, что не обманываются насчет ее истинной профессии... Она была убеждена, однако, что сделала все возможное, чтобы не выглядеть профессионалкой. Она нигде не афишировала себя. Принимая меры предосторожности, Аньес отправлялась на дом к своим клиентам или принимала их у себя, но лишь в крайних случаях. Часто она встречалась с ними в заведениях, не пользующихся дурной репутацией. По той же причине она работала всегда одна, избегая всяких приятельских отношений с другими женщинами, занимающимися тем же. Аньес знала, что многие зарегистрированные проститутки втягивали в этот порочный круг доверчивых девушек с одной-единственной целью: заставить их заниматься тем же ремеслом. Аньес, как огня, боялась быть приравненной к этому кругу. И вдруг вульгарная незнакомка отвесила ей пощечину, от которой ей стало не по себе. Девица, пристально разглядывавшая соперницу, не могла не заметить смущения, отразившегося на лице Аньес. Чтобы окончательно насладиться одержанной победой, она сказала: — Я, например, работаю только в машине... А Вы? Несколько минут Аньес колебалась: сказать или нет. Если промолчать, тогда она так и не узнает, связана ли эта девица с Бобом. Будет лучше, если она открыто во всем признается. Аньес заговорила, стараясь казаться спокойнее: — И я тоже... А какая у Вас машина? — Английская, марки Эм-Жи, — с детской гордостью ответила девушка. — Поздравляю! У меня всего лишь Аронд. Ваш автомобиль, наверное, дорого стоит? — Не знаю, мне подарил его мой друг... Ее явно тянуло поговорить о своем друге! Она придавала этому такое большое значение, что Аньес сделала вывод: эта дружба, должно быть, довольно свежа. Она сказала: — Он щедр... А давно вы знакомы? — Вы очень любопытны! Но я могу сказать Вам это. Я ничем не рискую: не родилась еще та женщина, которая бы у меня его отбила! — Эта женщина — конечно не я! Знайте, что не только у Вас есть любящий друг... — И у Вас тоже? Как Вас зовут? — Кора. Это имя пришло ей на ум само собой. Кем бы ни был друг девушки, о котором она рассказывала, разумней всего было не раскрывать имени Ирма, а, тем более, Аньес. — Это Ваше настоящее имя? — спросила девушка немного подозрительно. — Да, настоящее. — Как элегантно — Кора! Я думаю, такое имя придает женщине что-то роковое. Вот я, например, мечтала об имени в таком же духе, но мой друг против! Он утверждает, что имя, которое мне дали при крещении, подходит мне больше: Жанин. — Милое имя — Жанин. — И Вы так думаете? Вам нравится? Мне все говорят то же самое. Но милое имя не подходит к моей профессии. Миловидность не в цене! Нужно быть жестокой! — У Вас это не выйдет! Вы не настолько злы, какой стараетесь казаться. — Как Вы угадали? Это видно по мне? — Да, конечно. Упрямое лицо девушки просияло. В первый раз она улыбнулась естественно. Она призналась: — Это правда: я так сентиментальна, что должна скрывать это... Если бы Вы знали, как я привязываюсь! — Это опасно в нашей работе! — Сейчас мне нечего бояться: я полностью принадлежу своему Фреду. А с другими — это только притворство! — Его зовут Фред? — Да, а Вашего? — Андре. — Короче говоря, нам обеим повезло. — Да, очень повезло... — Будем на ты? — Я как раз хотела тебе это предложить! — Кора... — Жанин... Дружба завязалась. К сожалению, — думала Аньес, — она будет бесполезной. Друга Жанин зовут Фредом... Месье Фред не был месье Бобом... Хотя для него не составило бы большого труда назваться Фредом. Ведь она тоже скрыла свое и настоящее и профессиональное имя. Не секрет, что месье Боб в совершенстве владел талантом перевоплощения: Жорж Вернье — крупный специалист в области экспорта-импорта... Разве не могла сентиментальная и чувственная девушка попасться в ту же ловушку, что и Аньес? Девушка была влюблена и хвасталась этим, как хвастались Аньес и Сюзанн в свое время... Она была уже готова всему поверить и все стерпеть... Когда же, наконец, ее глаза откроются, будет слишком поздно: она будет зажата в тисках, как теперь Аньес. И вот тогда она тоже задумается о своем освобождении... Инстинкт, подтолкнувший владелицу белой Аронд следить за красной Эм-Жи, продолжал подсказывать ей, что эта брюнетка — действительно замена Сюзанн. И тогда она задала ей главный вопрос, вполне безобидный внешне, но позволявший ей получить важные для нее сведения: — Сейчас я уже спешу домой... Если мы захотим увидеться, как нам договориться? По телефону? — Я, конечно, могу дать номер, но Фред не любит, чтобы я его давала... Обычно я держу связь через бар на улице Комартен. Там очень услужливый персонал. Ты только спросишь меня или попросишь передать несколько слов. Я захожу туда каждый вечер около восьми часов, перед тем, как возвратиться к себе... Но я все-таки назову тебе номер телефона. А твой, если я захочу с тобой связаться? — У меня тоже есть телефон, но у меня тот же случай, что и у тебя: я живу с Андре. — С ним? — переспросила восхищенно Жанин. — И давно? — Три года. Восхищение сменилось уважением раньше, чем девушка продолжила: — Я, например, обладала своим Фредом почти каждый вечер в начале нашего романа. И он оставался у меня на ночь. Но сейчас он должен возвращаться к себе домой. Он женат. — Женат? — Да. Он сказал мне, что его жена очень ревнива... Потому я обычно вижу его после обеда, перед тем, как ехать работать с клиентурой. — И ты работаешь на него, зная, что он женат? — Конечно, я ведь люблю его, а он любит меня! — Но на твои деньги он может содержать свою законную жену! — Никогда в жизни! Фред очень порядочный человек! Его жена — настоящая ведьма. Она богата, но никогда не дает ему и одного су. Она все копит для себя. Я полагаю, Фред счастлив, имея рядом свою малышку Жанин! И потом, я ему очень обязана. Он так много сделал для меня! Эм-Жи — это его машина, единственный подарок, который ему когда-либо сделала его жена! А он, ты сама видишь, отдал ее в мое распоряжение! Правда, шикарно? — Да, конечно. Но что говорит ему жена, зная, что он не ездит на ней? — У них есть Другая... Шевроле. Аньес содрогнулась. Девушка продолжала: — Впрочем, я не только этим обязана Фреду. — А чем еще? — Он подыскал для меня прекрасную меблированную квартиру на авеню Карно... Ты знаешь, где это? — Да, приблизительно... — Когда я буду уверена, что он останется у жены, я тебя приглашу в гости... Ты увидишь: квартирка прекрасная. — И как давно ты живешь там? — Почти три месяца... — А где ты жила до этого? — В дрянном отелишке, который я ненавидела, на улице Пигаль... — Значит, ты знакома с ним уже больше трех месяцев? — Нет, мы познакомились немного раньше, с полгода назад. Мы встретились случайно, в баре на улице Понтье. — На улице Понтье? — переспросила пораженная Аньес. — Да... Это почти на углу улицы Боэти... Как-то я зашла туда в расстроенных чувствах: денег у меня оставалось ровно столько, чтобы заказать напиток... И там был единственный клиент — Фред, и тоже одинокий... Он явно хандрил! Но он не нуждался в деньгах! Он грустил, потому что никто, начиная с его эгоистки-жены, не любил его! Он уплатил за меня и предложил второй напиток. Потом он меня пригласил... Я села в его чудесный голубой Шевроле. Мы поужинали в плавучем ресторане на причале в Сен-Клу. Знаешь? — Я там бывала раньше. — Там он стал расспрашивать меня, и я рассказала ему правду. Я училась на закройщицу в доме моделей, который неожиданно обанкротился. Уволили весь персонал, а представитель муниципалитета собрал нас всех и сказал, что нам заплатят, только нужно подождать несколько дней... Для меня это была катастрофа! Фред был очень внимателен. Он пообещал позаботиться обо мне и проводил к отелю. Когда он увидел этот барак, то сказал, что это место не подходит для такой юной девушки, как я... — Ты была еще невинной девушкой в то время? — Почти! У меня, как и у всех, уже были маленькие приключения... Фред тогда добавил, что было бы неплохо переменить квартал, и сунул мне в руку пять тысяч франков... Мне никогда не забыть эти пять тысяч франков! Они были для меня одновременно избавлением, потому что я смогла расплатиться за неделю в отеле, и открытием, потому что дали мне понять, что можно зарабатывать деньги, обедая в шикарных ресторанах, и при этом не портить себе здоровье, торча восемь часов в ателье! Я всегда буду ему благодарна за это. — Какого он возраста? — Тебе очень хочется это знать, а?.. Его возраст для меня не проблема! Но я оставлю это при себе! Главное, что он мой! Понимаешь? — Понимаю... А в тот вечер, когда он дал тебе эти деньги, он зашел к тебе? — Фред не мог так поступить! Это не в его стиле! Он настоящий мужчина! Он откланялся, назначив мне свидание на следующий день в три часа в том же баре на улице Понтье... Можешь себе представить, как я туда летела! — А потом? — Потом? В тот же день я стала его женой... настоящей, потому что он сто раз говорил мне, что его жена не идет в счет! — А ты видела ее? — Нет. — Он тебе даже не показал ее фото? — Неужели ты думаешь, что он любит ее до такой степени, что стал бы носить ее фотографию у себя на сердце! И потом, она меня совсем не интересует. Она намного старше меня и это все, что я о ней знаю... С меня этого достаточно! — И когда ты стала его женой, он стал заботиться о тебе? — Он помогал мне держаться на плаву, пока не нашел для меня меблированную квартиру. — Так ты не искала работу в другом доме моделей? — Нет. Фред этого не хотел. Он сказал мне, что в этих домах моделей для женщины — никаких перспектив, все равно, манекенщица ты или швея... И был абсолютно прав! Манекенщицы еще могут, в лучшем случае, позволить себе заказать обед в ресторане, или пойти в ночной бар... Но мы!.. — Он одевает тебя? — Да... Особенно с тех пор, как я живу на авеню Карно... В прошлом месяце он подарил мне шикарное каракулевое манто с норковым воротником. — Норковым воротником? — Да. Я как-нибудь его одену, чтобы тебе показать. — Значит, ты начала работать после того, как обосновалась в новой квартире? — Сначала нужно было, чтобы он посвятил меня в курс дела, помог освободиться от предрассудков, а как же! Я ведь ничего не понимала в ремесле! — И это тебе нравится? — Что за вопрос! Как и тебе! Мы все одинаковы: нам надоело горбатиться, надрывать свое здоровье ради того, чтобы зарабатывать гроши! А сейчас у меня красивая жизнь: есть машина, квартира, любящий мужчина... Абсолютно все! А чем занималась ты до того, как встретила Андре? — Ничем. Я просто жила с родителями... — У тебя есть семья? А у меня никого нет: я из приюта... Чем же я рисковала? Но ты!.. Как ты могла бросить своих? — Они умерли. — А, тогда понимаю: и ты тоже чувствовала себя одинокой... Мне это так знакомо, это хуже всего! Если бы я не встретила Фреда, наверное, мне пришлось бы утопиться... Видишь ли, он для меня — все! Думаю, что у тебя с Андре то же самое? — Да, правда... — Знаешь, моя самая заветная мечта — выйти за него замуж! Но у него есть жена, которая вцепилась в него... Аньес окинула ее долгим взглядом. В ней проснулась симпатия к этой девушке, симпатия, смешанная с жалостью. Такие же ответы, такие же планы могла бы выложить и она всего лишь несколько месяцев назад перед Сюзанн, если бы у той было время ее расспрашивать. Сомнений больше не могло быть: месье Фред, и месье Боб — одно и то же лицо. Тактика, примененная по отношению к юной ученице-закройщице, носила отпечаток его когтей. Аньес холодела при мысли о том, что сутенер, даже не дождавшись смерти Сюзанн, нашел ей замену. Осторожно, тайком он пополнял штат своих подопечных, вылавливая очередную жертву на улице Понтье. И он нашел именно такую: красивую, с налетом вульгарности, в общем, достаточно похожую на Сюзанн, чтобы наследовать ее клиентуру. Придерживаясь своей традиции, он снова остановил выбор на девушке из мира моды, но в этот раз не нашлось манекенщицы. Он удовлетворился девушкой, взятой не из элитного слоя, но имевшую для него свою цену. — Мы слишком заболтались, — сказала Аньес, — а время идет... Я счастлива, что познакомилась с тобой. И поскольку я старше тебя... — Не намного! — И все-таки! Эта привилегия дает мне право угостить тебя джин-тоником. Я сразу заметила, пока мы так глупо исподтишка разглядывали друг друга, что нам нравится одно и то же... Бармен, возьмите деньги! Она бросила на стойку банкноту. Этот жест напомнил ей жест Сюзанн, платившей когда-то за такси на площади Трокадеро, когда, открыв дверцу своей Эм-Жи, она сказала тоном, не терпящим возражений: Садись! Теперь она, Аньес, повелевала, в свою очередь, той, которая была еще только неопытной ученицей. И это сравнение помогло ей окинуть мысленным взором весь пройденный путь. Правда, легковерная ученица, верившая в любовь этого месье Фреда, была не похожа на нее... — Ты остаешься здесь? — спросила Аньес. — Бесполезно, — ответила Жанин. — Здесь и не пахнет клиентами! Когда ты позвонишь мне по тому номеру, который я тебе дала? — Завтра вечером. А послезавтра можно встретиться. — Идет! Они вернулись, каждая к своей машине. Аньес не слишком торопилась, ожидая, когда отъедет Эм-Жи со своей новой владелицей. Брюнетка заменила рыжеволосую, и ярко-алая машина, которая выгодно подчеркивала внешность брюнетки, заменила зеленую, которая больше подходила рыжеволосой. Но тень одного и того же мужчины неизменно вырисовывалась позади Эм-Жи... Когда Аньес снова увидела Боба, она, конечно, промолчала о своей встрече с брюнеткой. Он был в хорошем настроении. Подсчитав выручку, он соизволил высказать свое удовольствие. — Что ты делаешь сегодня вечером? — спросил он, разыгрывая из себя доброго малого. — Ничего особенного. — У тебя нет свидания? — Нет. Отдыхаю! Я собираюсь пойти в кино. — В кино! Все вы женщины одинаковые: вы помешаны на экране! Раз уж ты свободна, то приглашаю тебя... — Куда? — В казино: мы там прекрасно поужинаем в ресторане, а затем я попытаю удачи... Ты увидишь: тебя это заинтересует! Это лучше всех фильмов на свете. — И в честь чего это приглашение? — Это необходимо для того, чтобы продолжить твое обучение, малышка! Ты скоро узнаешь. Три часа спустя, месье Боб уже сидел за столом, покрытым зеленым сукном, рядом с соседками по игре, двумя далеко не юными дамами в драгоценностях. Аньес, вначале стоявшая позади него, перешла на другую сторону стола и села справа от крупье, откуда было удобнее наблюдать за действиями мужчины в его любимом занятии. А вечер начался так. Во время ужина он сказал ей: Ты увидишь, как я играю, и поймешь, на что я способен. Эти слова возбудили ее любопытство. С той же развязной уверенностью он направился к кассе. Небрежно бросив несколько пачек, он взял пятьдесят жетонов по пять тысяч франков. Я никогда не ставлю на меньше, — объяснил он, когда они направились в игорный зал. Двести пятьдесят тысяч, — мысленно сказала себе Аньес. — Вот куда идут наши деньги: и те, которые приношу я, и те, что приносит Жанин... Но если он часто играет на такие суммы, то ни она, ни я никогда не сможем заполнить эту бездонную бочку. Откуда возьмется излишек? Загадка! Месье Бобу неслыханно везло. Жетоны скапливались перед ним под завистливые взгляды других игроков. Время от времени он бросал на Аньес торжествующий взгляд, который должен был означать: Ты видишь, какой я мужчина! Аньес прикинула, что перед ним больше миллиона. Удовлетворение, которое он пытался не проявлять слишком явно, тем не менее, сквозило в его широких непринужденных жестах, в его гримасах, выражающих превосходство, во взгляде из-под полуопущенных век, которые не могли погасить огонь этих глаз. Сама того не желая, Аньес снова попала под гипноз этого человека. Мужчина, которого она увидела сейчас, внушал ей уважение. Она открыла в нем новое существо, которого раньше не знала. Он казался ей персонажем какой-то мистерии, который не принадлежал ни времени, ни пространству, а парил над всем: зеленым сукном, движением карт, объявлениями крупье, чтобы присоединиться к другому миру — миру поэтов, суперменов, канатоходцев или наркоманов. Впрочем, и другие сидящие вокруг стола, участвовали в том же действе, но месье Боб возвышался над всеми: он был ИГРОК. Много раз у молодой женщины возникало желание крикнуть ему: — Остановись! Разве ты не видишь, что твои ставки выросли вчетверо? Ворочая такими деньгами, ты мог бы оставить нас в покое навсегда! Но она молчала, не смея вмешиваться в этот чужой для нее мир, чувствуя всю бесполезность этого вторжения: ведь здесь шла речь не о проигрыше или выигрыше... Весь смысл состоял в том, чтобы реагировать на малейшие колебания в игре, отдаваться во власть азарта, идти еще выше, еще дальше, стремясь к самой крайней грани. В этой игре, как чувствовала она, остановки не будет, судя по тому, сколько жетонов имел каждый перед собой. Она чувствовала также, что когда у него не будет больше денег, все средства будут для него хороши, чтобы выманить их у других: принуждение несчастных женщин к проституции, кражи, может быть, убийство... Карты горели у него в руках. Он был так же подвержен этому пороку, как другие — алкоголю. Чем больше она наблюдала за ним, тем больше чувствовала себя захмелевшей от зрелища игры, увлекаемой ощущением риска, с удовольствием подходя к той черте, за которой начиналось безумие. Но, испугавшись внезапно, она поняла, наконец, истинный смысл, ради которого этот ненасытный человек заставил ее так низко пасть. Она поняла и то, что он никогда не пожалеет ее, что он не способен вообще испытывать жалость. Его мозг, его сердце, душа были целиком поглощены игрой и ничем, кроме игры! Остальное не шло в счет. От этого жестокого разоблачения, от этого бессмысленного спектакля молодая женщина едва не лишилась чувств; ей пришлось ухватиться за спинку кресла крупье, позади которого она сидела. Собрав все силы, она продолжала смотреть на танец карт в руках невозмутимого балетмейстера... В страхе она закрыла глаза. Когда она их открыла, перед месье Бобом больше не было жетонов. Он смотрел на нее. Его глаза, несколько минут назад горевшие азартом, снова обрели свой холодный блеск — блеск стали. На его лице еще оставалась надменная маска, но рот сводила судорожная полуулыбка. Он вновь спустился на землю. И, хотя он делал над собой усилие, она чувствовала, что он еле держится на ногах. Он оставил свое место, которое тотчас было занято другим игроком, горевшим, в свою очередь, желанием испытать те же чувства, то же опьянение... Поднимаясь, он сделал ей знак, и она, одурманенная атмосферой игорного зала, послушно направилась к нему. Единственными словами, которые у него нашлись для нее, были слова: — Ты принесла мне неудачу. У тебя дурной глаз. Я не должен был приводить тебя сюда. — Но, Боб... — Молчи! У тебя есть деньги? — Две или три тысячи франков, наверное... — Нищета! — сказал он презрительно, даже с ненавистью. Словно разряд тока прошел по ее телу. — Ну ладно, что будем делать? — продолжал он. — Ты можешь себе представить, каким я буду посмешищем, если сяду играть с такой ничтожной суммой? Я должен поддерживать здесь свою репутацию. Мне непременно нужно достать деньги. Сейчас ты мне поможешь. У тебя осталось как раз столько, чтобы заказать два виски в баре. Пойдем! Несколько минут спустя, когда они угрюмо сидели перед своими бокалами, он сказал ей: — Видишь, идет мужчина? Это большой игрок, у него всегда полно денег! Очаруй его немного, он это обожает. Он даст тебе несколько жетонов, которые ты отдашь мне потом. Поняла? Я исчезаю... Жизнерадостный большой игрок не заставил долго приглашать себя к разговору, и Аньес, пустив в ход свое искусство, принялась объяснять ему, что в продолжение всего вечера ее преследовала неудача... — Можете не продолжать! — добродушно ответил игрок. — Я все понял: я Вас выручу. Попробуйте отыграться. Если игра пойдет, Вы даете мне половину выигрыша, а если нет — не упорствуйте и возвращайтесь домой. Бывают дни, как у Вас сегодня, когда игра не клеится! Но Вы можете особенно не волноваться: такая красивая девушка всегда может отыграться в любви! Держите: это в Ваше распоряжение! Он высыпал перед ней на стойку бара пять жетонов по десять тысяч франков и вернулся в свой игорный зал. Она взяла жетоны и пошла искать Боба, чтобы отдать ему их. Он взял жетоны в руку и, небрежно подбросив, словно оценивая их вес, сказал недовольно: — Это не золото инков, но все-таки... Две минуты спустя он вновь сидел за столом, покрытым зеленым сукном, и в его руках снова танцевали карты. Аньес не отрывала глаз от принесенных ею жетонов. Ей казалось, что от них зависит вся ее судьба. Дьявольская лихорадка, с которой Боб манипулировал картами, передалась ей, как если бы она сама участвовала в игре... В тот миг, когда он открыл свои карты, она почувствовала, что ее сердце останавливается. Но когда крупье подвинул к нему лопаткой кучку жетонов, которые Боб выиграл, ее охватила неистовая радость. Боб действительно был сильным игроком! За каких-нибудь несколько секунд ему снова удалось собрать перед собой триста тысяч франков: триста тысяч, которые она считала потерянными... У нее не было даже желания крикнуть ему: остановись!: он все равно этого не сделал бы. Он продолжал... Скоро он имел вдвое больше, затем втрое! Недаром Боб сказал ей, что вернет свой миллион. В следующий заход он это сделал! Взволнованная, она упрекала себя в том, что видела в Бобе только человека для плотских удовольствий: он был властелином всех удовольствий. И она прониклась к нему чувством, близким к поклонению... В каком-то смысле Сюзанн была права, когда сказала, что он удивительный мужчина! Чудо длилось не долго: несколько открытых карт — и оно снова исчезло. Перед Бобом больше ничего не было. Когда он взглянул на нее, его лицо было искажено. Выдержать это было выше ее сил. Она не закричала, не лишилась чувств, она затряслась в припадке нервного смеха. Игроки обернулись к ней с явным неодобрением, но она даже не обратила на это внимания: ее смех становился все истеричнее. Боб продолжал смотреть на нее с холодным бешенством. Вдруг, резко отойдя от стола, он подошел к ней. С неистовой силой он схватил ее за запястье и потянул к выходу, прошипев: — Это тебя смешит? Ты что, издеваешься надо мной? Или тебя отхлестать, чтобы ты успокоилась? Подумать только, в какой-то миг она могла принять Боба, это жалкое существо, этого позера, чуть ли не за всемогущего повелителя! Как он мог снова растрогать и почти очаровать ее? И ее смех перешел в молчаливые слезы. Когда они ехали в машине через весь Париж обратно, он сказал ей: — Надеюсь, ты усвоила? — Что? — Не думаешь же ты, что я возил тебя туда развлекаться? Нет? Значит, ты поняла, что могла бы вечерами, после твоей работы еще помогать мне? — Разве тебе не достаточно того, чем я занимаюсь целый день? — Те деньги, которые ты мне приносишь, слишком малы для твоей профессии. Я вижу, мое предложение не вызывает у тебя восторга? По крайней мере, ты увидела бы, что я нахожу деньгам благородное применение. — Но Боб... А как же те сбережения, о которых ты мне как-то говорил? — О нет, только не это слово! Это не к лицу ни тебе, ни мне! Ты что, считаешь меня буржуа? Боб со своими сбережениями в кубышке, ты можешь себе такое представить? Деньги ради денег, на остальное мне наплевать! Она не отвечала, и он добавил уже тише: — Впрочем, и тебе тоже: ты доказала это за три года, отдавая мне все. Она тихо плакала. — Эти грязные деньги, — сказала она, — ты пустишь на ветер, сколько бы их ни было. А я, по крайней мере, с сегодняшнего вечера вообще не уверена, что знаю им цену. — Ну, хорошо, — усмехнулся он, — ты видишь: главное открытие этого вечера в том, что я не больше тебя заинтересован в деньгах! — Это не спасет нас от ада, — пробормотала она. — Значит, ты говоришь, что ничего не имеешь против такой работы? В тех случаях, когда игра не пойдет, как сегодня, мы будем применять тот же метод: ты идешь в бар; там всегда найдется добряк, готовый покровительствовать красивым девушкам, которым не везет, и праздновать свою удачу или утешать свое поражение в их очаровательной компании. Она пожала плечами... Что ответить на это? И все же ответ у нее был. Личный, тайный, один и тот же на все раздиравшие ее вопросы. Он поднимался из глубины ее души, когда она чувствовала бессилие: Элизабет! В то же утро Аньес снова пришла на авеню дю Мэн. Элизабет была еще слаба и не поднималась с постели. Перед тем, как Аньес появилась у ее изголовья, у нее состоялся короткий разговор с привратницей, сестрой Агат. — Доктор приходил к ней? — спросила Аньес взволнованно. — Да, вчера. Он сказал, что болезнь может затянуться надолго. Организм нашей дорогой сестры ослаблен, и он плохо сопротивляется. Но она так мужественна! Мы все бьемся над разгадкой ее болезни. Аньес промолчала: она знала, что выздоровление наступит только тогда, когда Элизабет будет уверена, что ее сестра освободилась, наконец, от своей тревоги. Но что делать? Сказать ей сейчас всю правду? В том состоянии, в котором находилась Элизабет, это означало бы нанести ей новый удар, причинить новые страдания. Лучше промолчать. Единственное, что Аньес могла сделать для поддержания духа сестры, — это притвориться жизнерадостной, счастливой, словно этот тайный кошмар был полностью забыт ею. Пока Аньес поднималась по лестнице к комнате Элизабет, она прилагала все усилия, чтобы заставить себя улыбаться и выглядеть спокойной. — Ну, вот и я! — сказала она, приближаясь к кровати. — Я решила почаще навещать тебя... А знаешь, ты намного лучше выглядишь! Аньес лгала, но это было необходимо. На самом деле она была напугана бледностью лица сестры, ее обострившейся худобой. Воспаленные глаза Элизабет, казалось, стали еще больше. Они смотрели на нее с таким дружелюбием и преданностью, что ей стало тяжело выдерживать взгляд сестры. Этот взгляд, все более вопрошающий, потряс молодую женщину до такой степени, что все ее попытки выглядеть веселой потерпели крах в одно мгновение. Аньес не смогла сыграть свою роль до конца. Они молчали. Наконец Элизабет спросила: — Зачем ты обрезала свои чудесные волосы? На глазах Аньес выступили слезы. — Не знаю, — тихо сказала она. — Так, просто, захотелось... И потом, это сейчас модно... Она добавила с жалкой улыбкой: — Эту моду, наверное, ввела ты. А парикмахер, в самом деле, преобразил мою голову! Смешно, правда? Элизабет по-своему поняла этот поступок сестры, и ее лицо просветлело. Она взяла руку Аньес и поднесла к своим губам: — Дорогая сестренка, — сказала она, — я никогда не сомневалась в тебе... Чтобы не дать волю чувствам, Аньес, внезапно поменяв тему разговора, сказала: — Мне так хотелось принести тебе цветы. Но я вспомнила, что вам этого не разрешают. — Мы не имеем права на цветы даже на нашей могиле! — сказала Элизабет, слабо улыбнувшись. — Нам достаточно деревянного креста: это тоже неплохо... Но ты, кажется, загрустила! Сделав над собой новое усилие, Аньес попыталась говорить о доме моделей, о подготовке новой коллекции. Но очень быстро она поняла, что больную не интересуют больше подобные вещи и она им, может быть, уже не верит. Боясь, что не сможет долго продолжать разговор на этой жизнерадостной ноте, Аньес решила сократить свой визит. — Я буду приходить чаще, но ненадолго, — сказала она, — чтобы не слишком тебя утомлять... Но перед тем, как расстаться с тобой, я хочу, чтобы ты знала: я снова счастлива! — Это прекрасно! В таком случае я счастлива тоже. Это было сказано едва слышно и было похоже скорее на пожелание, чем на правду. Аньес поняла, что ее сестра больше не поддавалась на обман, разве что немного доверия к ней вернулось. На обратном пути домой, проезжая мимо собора Сен-Франсуа-Ксавье, она внезапно притормозила. Неведомая сила подтолкнула ее войти в церковь. Портьеры из тяжелой ткани сомкнулись за ее спиной, закрыв вход. Она остановилась в нерешительности: была ли она достойна войти в Храм Божий без приглашения? Мысль об Элизабет, о ее незримом присутствии рядом, придала ей смелости. Она прошла через притвор, не чувствуя в себе сил и не осмеливаясь молиться. Она обошла церковь и на одной из колонн, украшенной резьбой, узнала святого Жозефа, с которым успела уже подружиться. Пройдя главный алтарь, она остановилась перед Девой Марией с младенцем Иисусом и вспомнила, как с точно такого образа вытирали пыль ризничие в часовне монастыря. Опустившись на колени, она начала молиться. Когда Аньес вышла из церкви, в ее душе царил покой и появилось немного надежды... Беспросветное, тягостное существование, состоявшее из частых визитов к больной сестре и работой, ставшей настоящей Голгофой, продолжалось. Постепенно, но неумолимо, духовное неприятие вытесняло привычку к ремеслу. Так и не войдя во вкус этого ремесла, она должна была принуждать себя мириться с ним. Втянутая в чудовищную, хорошо отлаженную машину проституции, она стала одним из винтиков ее механизма, который не может больше выпасть из нее без посторонней помощи. Единственным в мире существом, которое могло бы помочь ей воплотить это чудо, была та, которой она не осмеливалась ни в чем признаться. И она не видела вокруг себя ни одного человека, которого могла бы попросить о поддержке. Жанин, которую ей удалось привязать к себе, была всего лишь несчастной девушкой, а клиенты, даже те, что выдавали себя за добрых Самаритян или филантропов, не внушали ей никакого доверия. Она знала, что в одиночку ей никогда не освободиться. Мятеж, растущий в ее сознании, подогревался воспоминаниями о благонравном воспитании, которое она получила в юности вместе с Элизабет, и ностальгией по чистому, незапятнанному прошлому. Мучимая этими воспоминаниями, несчастная походила на одну из тех больших раненых птиц, которые не в состоянии больше взмахнуть крыльями, чтобы оторваться от земли и вновь стать свободными. Потребность творить милосердие, которую Аньес все больше ощущала в себе, проявилась в довольно необычной дружбе, связывающей ее с другой протеже месье Боба — Жанин. Как Аньес и обещала, она позвонила в бар на улице Комартен на следующий день после их первой встречи, Она сама назначила место свидания: бар на улице Марбёф. Она ненавидела этот бар, но была уверена, что не встретит там Боба. Если бы он его посещал, Сюзанн не избрала бы это место для встречи. Когда Жанин вошла в бар, где ее уже ждала Аньес-Ирма, на ней было каракулевое манто с норковым воротником, о котором она рассказывала. — Видишь, я одела манто только ради того, чтобы показать тебе, хотя я умираю в нем от жары! Красивое, правда? — Очень... Аньес узнала это манто: Сюзанн была в нем в тот вечер, когда они праздновали новоселье. Это укрепило ее уверенность в истинной роли месье Боба, которую он сыграл в смерти несчастной девушки. Посодействовав ее самоубийству, он не забыл унести ее манто, несомненно представлявшее ценность, и одолжил его Жанин, как и Эм-Жи... Аньес понимала, что если не постарается изменить положение, то может наступить день, когда манто окажется уже не на плечах Жанин, а на другой девушке. Зная месье Боба, можно было предположить, что меха долговечнее тех, кто их носит. — А знаешь, Кора, я так рада, что познакомилась с тобой! До тебя у меня не было ни одной подруги, это правда! Трудно подружиться девушкам нашей профессии, особенно, если тебе немного везет, потому что другие начинают завидовать! Их просто бесит, что я работаю на Эм-Жи. Ты, по крайней мере, не похожа на них. Тебе плевать у тебя есть своя машина! Я много думала о тебе вчера вечером... — Ты сказала Фреду, что познакомилась со мной? — Я хотела, но так и не сказала. Это его не касается. Разве я не имею права на свои маленькие секреты? Я отдаю ему все свои бабки; этого с него достаточно... А ты говорила обо мне своему Андре? — Я тоже не дура! Он ревновал бы... — Дружба между женщинами не касается мужчин. — Тебе не кажется, что было бы неплохо встречаться здесь каждый день, разумеется, кроме воскресений и праздников? В такое же время, как сейчас, чтобы выпить кофе, согласна? — Мысль превосходная. — Это действительно удобно и тебе, и мне, потому что настоящая работа никогда не начинается раньше половины третьего, пока эти типы с бабками не пообедают. Наша клиентура не любит спешить за столом, иначе она не была бы серьезной! Сегодня за кофе плачу я, а завтра — ты, договорились? — Идет! — Давай заключим такой договор: никогда не отбивать клиента, если случится подцепить одного и того же... — Клянусь! Со времени этой странной клятвы дружба между ними крепла день ото дня. Жанин, как того и хотела Аньес, целиком прониклась уважением к старшей подруге. Через несколько недель она полностью стала доверять Аньес. Она рассказывала ей обо всем: о своих ежедневных приключениях, успехах и разочарованиях, своих надеждах и мечтах. Постепенно Аньес окончательно прониклась к ней симпатией, симпатией, смешанной с жалостью. Аньес дарила свою дружбу Жанин, как она подавала милостыню беднякам. Судьба малышки Жанин внушала ей глубокое сострадание. Аньес не хотела думать, что девушка встала на скользкий путь только из лени, скорее всего она, как и Аньес, была побеждена своей чувственностью. Мог ли кто-нибудь упрекнуть ее в этом? Никто, тем более, Аньес. Разве быть чувственной — это порок? Разве чувственность не присуща природе женщины? Драма Жанин была той же, что драма Аньес. Она оказалась в руках того же человека — месье Боба. У Жанин, в глазах Аньес, было второе оправдание: ее полное одиночество в жизни. Приют, в котором она росла, не стал для нее семьей, разве что злой мачехой. Аньес, обладая счастьем постоянно ощущать на себе заботу и любовь Элизабет, считала свою юную подругу менее виновной, чем она сама. Всецело поглощенная заботами о судьбе Жанин, Аньес даже не думала о своей собственной участи. В глубине души она уже не была эгоисткой, и это еще больше сближало ее с сестрой. Элизабет заботилась о стариках, Аньес взяла под свою опеку Жанин. Доверие между ними стало обоюдным. В начале их дружбы Аньес, не колеблясь, поставила ловушку в ответ на предполагаемую ловушку Жанин, о чем та и не догадывалась. Она сделала это, чтобы застраховать себя на случай, если бы Жанин проболталась о ней своему обожаемому Фреду. Если бы девушка проявила наименьшую болтливость и сделала Фреду-Бобу даже самое маленькое признание о своей новой подруге, Аньес узнала бы об этом в тот же вечер от человека, который по-прежнему жил с ней на улице Фезандери, словно она была единственной женщиной в его жизни. Аньес узнавала о закулисной жизни своего любовника каждый день из болтовни Жанин в то время, как месье Боб был убежден, что та, которую он продолжал называть с притворной лаской моя малышка Аньес, ничего не знает о замене Сюзанн. Потом, спустя много времени, Аньес. поняла, что заработка одной женщины, даже такого, какой приносила она, и даже с учетом прибыли, которую он мог дать, было мало месье Бобу. Эта удвоенная, а, может быть, удесятеренная, потребность свидетельствовала о его расчетливости. Он предусмотрел самое худшее: в случае, если бы одна из девушек неожиданно выбыла из его игры: вырвалась на свободу, заболела или даже умерла, у него в запасе нашлась бы еще одна, это позволило бы ему обеспечить непрерывность цепочки до того момента, как он наберет пополнение на улице Понтье. И вот для Жанин наступил день, который был фатально неизбежен, и который Аньес предвидела уже давно... После эйфории первых месяцев, проведенных с Фредом в квартире на авеню Карно, Жанин начала понимать что мужчина ее жизни покидает ее. Все предлоги были для него хороши, чтобы их занятия любовью становились все реже. Бедная девушка все меньше и меньше видела своего Фреда, и если он являлся на авеню Карно, то только для того, чтобы положить в карман ее выручку и как можно скорее удалиться. Однажды вечером, когда он уже собирался уходить, пробыв ровно столько времени, сколько было нужно, чтобы взять деньги, девушка решительно встала перед дверью: — Это нехорошо! — сказала она. — И несправедливо, Фред! Я охотно буду по-прежнему тебе помогать, но при условии, что ты останешься моим любовником... — В самом деле? Но ты забываешь, что я женат, а каждый женатый мужчина должен прежде всего посвящать себя законной супруге. Подружкой он может заниматься во вторую очередь. — Подружкой? Оскорбление было настолько велико, что девушка внезапно вскипела от ярости и возмущения. Обозвать ее так небрежно подружкой в то время, как она делала все, абсолютно все, чтобы доставить удовольствие своему мужчине! Побагровев, не контролируя себя больше, она подняла руку, будто желая ударить его. Месье Боб должен был призвать на помощь весь опыт своего сорокалетнего возраста и углубленного знания поведения взбешенной женщины, чтобы обуздать противника. Это было сделано быстро, ударом ноги в живот. Девушка упала; хрипя, она пыталась набрать воздух в легкие... Покровитель выбрал этот психологический момент, чтобы, наклонившись над ней, сказать безапелляционным тоном: — Теперь ты хорошо поняла? Надеюсь, этого больше не повторится, потому что в следующий раз тебе не удастся так легко отделаться! Это уже слишком! Ты позволяешь себе не только иметь свои бредовые мыслишки, но и поднимать руку на своего Фреда! Чтобы ты научилась уважать меня, я назначаю тебе штраф: пятьдесят тысяч в день в течение пяти дней. Если ты себя неважно чувствуешь, прими душ! На этом мужчина ее мечты с ней распрощался. Даже в полубессознательном состоянии девушка слышала все, что он сказал. Она потратила много времени, прежде чем смогла подняться и дотащиться до ванной. Еще труднее ей было осознать: ее бил тот, кого она считала до сих пор своим богом. Откуда ей было знать, что сутенер никогда не смешивал классы своих подопечных? С Аньес он мог достичь нужного ему результата только убеждением и лаской; для Жанин у него был другой метод. После недолгого периода излияния чувств, необходимого для победы над девушкой, он мог бить, не колеблясь. Не низводил ли он этим ее положение до положения обычной скотины? На этот раз тонкий психолог месье Боб просчитался: он не подозревал, что его бывшая ученица была готова на все, кроме побоев. В противоположность многим девицам, исполненным послушания и почтения к человеку, бьющему их, Жанин восстала против такого обращения с собой. С этих пор месье Боб приобрел злейшего врага в ее лице. Инстинктивно, не видя поначалу в этом какого-то особого умысла, Жанин еще больше сблизилась с Корой, встречаясь с ней каждый день на улице Марбёф. Крах любви брюнетки к своему другу был слишком очевидным для Аньес, и все же она была достаточно осторожной, чтобы не задавать Жанин вопросов; девушка и сама ей во всем призналась однажды, когда была доведена до крайности. В тот день Жанин пришла на несколько минут раньше своей подруги и встретила ее странным вопросом: — Скажи, Кора, тебе нравится наша профессия? — Наверное, да, иначе я выбрала бы другую, — ответила Аньес удивленно. — Сомневаюсь. Трудно поверить, чтобы такая девушка, как ты, с удовольствием занималась проституцией... Разве что, у тебя действительно непреодолимая страсть к Андре? Аньес не ответила. — Ты молчишь? Значит, страсть прошла! Как и моя... Напрасно мы создаем себе иллюзии: такие истории длятся недолго! У меня это произошло так: он был нежен со мной, а теперь я гожусь только для того, чтобы добывать ему бабки и сносить побои. Но дальше так дело не пойдет! — Вы поссорились? — спросила Аньес. — Ничего, все уладится... — Это не уладится! Фред — всего лишь скотина! А твой Андре, какой он? — Такой же! — Он тебя тоже бьет? — Такого со мной не было, но у меня хуже: он притворяется, что любит меня, но в глубине души ненавидит! — Нам обоим не повезло... А есть же девушки, которые живут с нормальными парнями! — Ты думаешь? Начиная с этого момента, дружба девушек укрепилась настолько, что переросла в настоящий тайный союз перед опасностью в лице их покровителей: Фреда и Андре. Отныне Аньес узнала, что такое союзница. Чем больше проходило времени, тем больше она осознавала, что ее юная подруга не только чистосердечна по отношению к ней, но и решительно настроена против ставшей ненавистной ей опеки... Много раз у Аньес возникало желание открыть Жанин, что их покровители — одно и то же лицо, но всегда предпочитала молчать, считая такое признание бесполезным и даже небезопасным. Она думала, что еще успеет сделать это. Когда час сведения счетов пробьет, она расскажет подруге все. Но в ожидании этого часа откровенности, она не удержалась, чтобы не сделать другого признания: — Завтра я не смогу прийти сюда к двум часам... — О! Так мы не увидимся? — спросила девушка, загрустив. — Да нет же, увидимся, но позднее... Давай встретимся около восьми часов, когда ты закончишь работу. — Ты идешь куда-то? — Это секрет, но тебе я скажу. У меня свидание с замечательным парнем... — Неужели такие бывают? — По крайней мере, один такой существует... — Ах! Как я рада за тебя! Расскажи мне о нем! — Он чудесный, потому что я его люблю! — Неужели? Как вы встретились? — Случайно... — И... тебе кажется, что он надежный? — Как скала! — Правда? — Завтра я обедаю с ним... Это будет наша первая встреча тет-а-тет... — Тебе нужно дать зарок. — Я это уже сделала! — Наверное, твой Андре ничего не знает? — Конечно! И потом, он больше не мой Андре... Как и Фред — уже не твой! Мужчина моей жизни — это тот, кого люблю я и кто любит меня! — Как его зовут? — Позволь мне пока оставить это в секрете... Я скажу тебе позже. — Он француз? — Нет, иностранец. Он американец. — Как?! Ты знаешь, мне не хотелось бы тебя огорчать, но будь осторожна! С этими иностранцами никогда толком не поймешь, куда они метят... — Ему я доверяю... — А чем он занимается? — Он служит в армии. — Военный? Тогда будь еще осторожнее! Особенно, если ты его полюбила. Этих американских солдат нужно остерегаться больше других: они всюду воображают себя оккупантами! Обещают доллары, а оставляют, в чем пришла! Мне это хорошо знакомо: до Фреда у меня была история с одним таким типом. Он обещал жениться на мне... Они все так говорят! Я была неопытной девчонкой и поверила ему... Какой ужас! Я была с ним помолвлена... Пятнадцать дней спустя, когда я поддалась на его уговоры, он исчез. Только потом я узнала, что у него уже было три невесты: он и с ними поступил точно так же. В довершение всего, он женился в Техасе, и его жена родила ему трех малышей! Представляешь себе! Вот мерзавец! — Мой не такой... — Охотно верю. Тогда желаю удачи! Аньес, действительно, очень повезло; по крайней мере она была в этом уверена! Но почему все-таки она доверила свою тайну Жанин? Наверное, просто потому, что Жанин была рядом. Как и все женщины, ослепленные своим новым открытием, на которое они уже не смели надеяться, Аньес испытала настоятельную потребность поделиться с кем-нибудь неожиданной радостью... Первая ее мысль была об Элизабет. Но было еще слишком рано говорить с ней об этом: она хотела убедиться в своих чувствах и в чувствах этого парня. Когда у нее исчезнут всякие сомнения, Она пойдет к сестре и признается во всем. Так вот, что ты скрывала от меня, — сказала бы Элизабет. — В этом нет ничего постыдного. Скорее наоборот. И отрадная новость стала бы для нее началом ее выздоровления. Событие, перевернувшее жизнь Аньес, произошло неожиданно и совсем обычно: как-то после обеда, когда Аньес высматривала клиентов, сидя за рулем своей Аронд, ее внимание привлекла группа людей, образовавших большой круг на углу Елисейских полей и улицы Берри. Она замедлила ход машины и, увидев, что это уличный спектакль, затормозила. Хотя ей много раз приходилось видеть подобные представления в столице, это показалось ей более трогательным, чем обычно: в центре круга из любопытных, недоверчивых скептиков и даже насмешников стоял немного комичный салютист и пел религиозный гимн под аккомпанемент убогого духового оркестра, состоявшего из нескольких человек, одетых, как и он, в униформу Армии спасения. Рядом, на раскладном стульчике, сидела женщина с подвесом, куда менее насмешливые прохожие клали пожертвования. Аньес никогда ничего не делала для Армии спасения по той причине, что католическое сектантство, в духе которого она воспитывалась, внушило ей с юности, что это благотворительное учреждение — протестантская выдумка. И она вдруг упрекнула себя, что глупо верила этому. Почему бы не помочь Армии спасения? Настоящее милосердие не терпит различия в любви к ближнему. Во всяком случае, Элизабет ее поняла бы. Выйдя из машины, Аньес направилась к женщине, которая что-то говорила толпе. Эта женщина вовсе не была интеллектуалкой, и ее речь, немного заученная, выражала наивную веру. Она рассказывала о своем личном духовном опыте, о том, как божественный зов коснулся ее, о том, как внимателен должен быть каждый смертный к подобному зову, который Бог не преминет послать ему тем или иным способом. Выслушав эту наивную проповедь, Аньес положила на поднос банкноту и вышла из круга. Она почувствовала такое моральное удовлетворение от своего поступка, что решила регулярно выделять на пожертвование десятую часть из своего гнусного заработка. Пробираясь через толпу любопытствующих к своей машине, она, нечаянно задев какого-то парня, пробормотала: — Простите... Их взгляды встретились. Аньес так и застыла на месте, словно зачарованная. Ее губы дрогнули... Она не верила своим глазам: этот офицер в бежевой военной форме и фуражке с золотым козырьком, украшенной эмблемой с якорем, этот голубоглазый светловолосый красавец показался ей вдруг архангелом. Во всех своих мечтах, во всех ожиданиях она не представляла себе избавителя в образе мужчины; все попытки найти его возвращали ее к одному и тому же лицу — лицу Элизабет. И вдруг она почувствовала, что ее спаситель мог быть именно таким — красивым, чистым юношей, удивительным образом возникшим перед ней. Едва ли она даже заметила, как он, козырнув по-военному, уступил ей дорогу, едва ли уловила смысл слов, сказанных им по-французски с легким англо-саксонским акцентом, скорее они прозвучали для нее как мелодия: — Прошу Вас, мадемуазель... У нее не было сил пробираться сквозь толпу к своей машине. Она стояла перед ним, чувствуя, как ее лицо заливается краской, но не краской стыда, а румянцем невинной девушки. В это мгновение она припомнила один эпизод ранней юности: как-то они гуляли вдвоем с Элизабет в их далеком провинциальном городке; тогда им едва исполнилось пятнадцать лет, и в то время они одевались одинаково. Взрослый парень, увидев их, воскликнул: Мое сердце колеблется между вами двоими! Элизабет непринужденно рассмеялась, а Аньес покраснела. С тех пор она не переживала вновь этого горячего прилива крови к лицу, когда не знаешь, приятно это или тягостно. И почему-то, когда Сюзанн представила ей в баре на улице Понтье мнимого Жоржа Вернье, Аньес не покраснела, а, наоборот, смертельно побледнела... Видя ее смущение и странную неловкость, незнакомец проводил ее взглядом и, заметив, что она идет, спотыкаясь, догнал ее, желая помочь. — Вам нехорошо, мадемуазель? Можете опереться на мою руку. — Спасибо, — пробормотала она, кладя свою руку на манжет с золотыми пуговицами. — Я так взволнована этим представлением. Но сейчас мне уже лучше... Благодарю Вас, месье... — Офицер американского флота Джеймс Хартвел, — сказал он. Они подошли к машине Аньес. Он открыл дверцу. Аньес была в нерешительности, ей не хотелось расставаться с ним. Ах, как она была далека сейчас от того привычного кокетства, которым она завлекала клиентов. — А Вы, мадемуазель? Могу я узнать Ваше имя в ответ на мое? — Аньес... Ее настоящее имя сорвалось с ее уст непроизвольно: она совсем забыла свою кличку Ирма. — Какое красивое имя, Аньес... Оно звучит так нежно. — Вам нравится? — Очень... Мне нравится и сделанный Вами только что благородный поступок... — В нашей жизни, столь стремительной, — продолжал он, — не так уж много людей, готовых потратить свое время, чтобы вот так взять и остановить свою машину! Ну а теперь, когда мы знаем имена друг друга, я могу надеяться снова увидеть Вас? — Где же? Эта просьба, эта ситуация были так хорошо знакомы ей, но она не нашлась, что ответить. Но, несмотря на беспорядочность мыслей, она сразу же поняла, наверное, благодаря тому, что в эту самую минуту ее сестра молилась за нее на своей больничной койке, что единственным средством освободиться от проклятой любви было пережить новую любовь, любовь настоящую, всеочищающую...

3

МИЛЫЙ РЫЦАРЬ Состояние здоровья сестры Элизабет начало улучшаться. Она могла уже подниматься, но ей еще не разрешали покидать больничное отделение. Почувствовав себя лучше, она стала беспокоиться о своих обязанностях, которые оставила без внимания из-за своей болезни — о сестрах, иногда наносивших ей короткие визиты, так как у них было много работы, и, кроме того, им нужно было заменять больную, и особенно о своих стариках, от которых ей передавали пожелания выздоровления. С утра до вечера она находилась в состоянии почти полной бездеятельности, хотя она и вызвалась чинить белье — одно из привычных ей занятий. Обычно ее дни были очень загружены: после раннего подъема и молитвы, предназначенной лишь для монашек, она должна была, как и все ее подруги, быть готовой посвятить последующие двенадцать часов уходу за стариками. В приюте у каждой из сестер были определенные обязанности. Элизабет занималась в основном постоянными и несносными стариками, которые достаточно бодро переносили тяжесть своих лет. Как они чувствуют себя сейчас, когда ее нет рядом с ними? Все постоянные и несносные Элизабет были мужчинами. С момента ее поступления в приют ей не приходилось ухаживать за женщинами, но это ее не расстраивало. — Я предпочитаю, — говорила она, — заниматься сотней стариков, чем десятью старухами. Не было ни одной сестрицы, которая бы думала по-другому, но милосердие запрещало им оказывать кому-либо предпочтение. Для стариков сестра Элизабет была последней девушкой их жизни: этот белый головной убор, это черное платье, кожаный пояс которого напоминал пояс братьев Ордена Святого Жана, а широкая накидка воскрешала в памяти монашек из Канкаля, — все это для мужчин, вынужденных жить вместе, составляло тем не менее неоценимое женское присутствие, одновременно материнское, так как она оказывала им поддержку, и дочернее, из-за ее юного возраста. Устав монастыря был категоричным: старики должны были жить в одном помещении, а старухи — в другом. Исключения допускались очень редко, в том случае, когда принимали престарелую супружескую пару и не могли предоставить ей отдельную комнату. Муж и жена имели право встречаться в определенное время дня в комнатах отдыха, в библиотеке и, чаще всего, в саду. Из окна больничного отделения Элизабет часто наблюдала с волнением за этими старыми супругами, сидящими рядом на скамейке. Все приюты были построены по одному образцу: с одной стороны здание для женщин, с другой — для мужчин. Между ними находились широкие аллеи для прогулок, сад, часовня — единственное место, где могли собраться все, чтобы помолиться — но разделение продолжалось и здесь: скамейки слева были предназначены для женщин, а скамейки справа — для мужчин, — условие, необходимое для того, чтобы поддержать полное согласие среди сотен стариков и старух, у которых далеко не всегда был спокойный характер. С возрастом характер портится... Особенно тяжелым был характер у старух. Почти все недолюбливали друг друга и никогда не были довольны постоянным уходом и добротой, которая их окружала. Их спальни, столовые, комнаты отдыха и внутренний двор были идеальной площадкой, где расцветали сплетни, злословие, зависть и скаредность. И каждый раз, когда это было необходимо, улыбка, а иногда и окрик сестры, восстанавливали мир, бывший на самом деле лишь перемирием. Из всех сестер сестра Кэт, ирландка по происхождению, пользовалась самым большим авторитетом у старух, которые ее побаивались: никто в приюте не умел говорить таким грозным голосом. — Если вы не прекратите, Мелани, я пожалуюсь матушке-настоятельнице, чтобы она лишила вас десерта сегодня вечером. Иногда старухи были нарочно злы по отношению к тем, кто добровольно согласился быть их служанками. Если бы Жанне Жюган, основательнице ордена, пришло в голову учредить награды, чтобы оценить заслуги самых скромных сестриц, то все те, чье существование было посвящено уходу за старухами, все без исключения, заслужили бы орден Большого Креста за терпение. Старики же вели себя намного послушнее. Вспоминая о них, Элизабет повторяла: Это всего лишь дети, которые слишком быстро состарились. Было семь часов утра. Услышав, что месса подошла к концу, она подумала: Вот и время обхода. Под этим ласковым названием в приюте подразумевались самые грудные заботы, а иногда и самые непривлекательные в больничном отделении, где многие старики не могли подняться с постели. Некоторые, полностью парализованные, были прикованы к постели даже в течение нескольких лет, что не мешало им иметь всегда свежее белье, которое меняли ежедневно. Для таких больных Элизабет была способна на все: она их умывала, кормила с ложечки, как маленьких детей, пыталась заставить их произнести несколько слов молитвы, рассказывала им сказки, читала газеты, стараясь их развлечь, выслушивала их жалобы и сетования. Нужно было, чтобы ни один из этих несчастных не чувствовал себя покинутым... Разве не сестра милосердия, похожая на Элизабет, увиденная Чарльзом Диккенсом на войне в 1846 году, вдохновила его на такие строки: От этой женщины веет таким спокойствием и святостью, что, увидя ее, я почувствовал себя в присутствии высшего существа, а ее слова так проникали в мое сердце, что глаза мои наполнились слезами. Среди постоянных больничного отделения было несколько таких, кто полностью потерял рассудок и не мог больше говорить. С ними Элизабет была еще терпеливее. Ее ясные глаза, точно такие же, как и у Аньес, смотрели с любовью на эту молчаливую скорбь, ловя малейший признак того, что несчастный готов покориться своей судьбе при условии, что лицо сестрички будет склоняться над ним. Покончив с этими длительными и трудными заботами, Элизабет шла заниматься теми стариками, которых она называла мои несносные, находя в этом утешение. Почему она называла их несносными? Потому, что эти обитатели приюта составляли деятельное, динамичное, ворчливое и немного беспокойное ядро монастыря. В остальном у несносных были самые добрые сердца, всегда готовые оказать услугу, особенно Элизабет, которая была для них маленькой феей. Это были люди самых различных профессий. Тот, которого звали Ипполит Дюко, носил кличку Кавалерист. Когда-то он работал сапожником в кавалерийской школе города Сомюр, по которой теперь очень скучал. Для Ипполита Дюко французская кавалерия перестала существовать с тех пор, как ее преобразовали в моторизованные части. Он не переставал повторять: — Как можно испытывать радость, когда шьешь сапоги, если люди больше не знают, что такое лошадь? — Кавалерист был отчаянно влюблен в свою профессию, почти исчезавшую. Элизабет тем не менее смогла использовать его навыки, сделав из него мастера по починке многочисленных башмаков для жильцов приюта. Случалось, она давала ему особую работу, состоящую в том, что нужно было сшить обувь для больных с деформированными и искалеченными ногами. Старому Ипполиту это льстило, он больше не чувствовал себя бесполезным. Наградой за эту работу были пачки крепкого табака для его трубки, которую он постоянно держал во рту. Другой личностью среди этих несносных стариков был финансист, который не возражал, если его называли месье Раймон. Он был настоящим банкиром, но, к сожалению, его банк потерпел банкротство. Ему пришлось влачить жалкое существование забытого всеми, покинутого родственниками до того дня, как его подобрали сестры. Следуя своему принципу использовать опыт больных, Элизабет возложила на него ведение учета так называемых чрезмерных расходов. На самом деле они были очень скромны и сводились к улучшению обычной жизни обитателей приюта: дополнительный десерт, подписка на газеты, закупка карточных колод, чтобы было им чем заняться долгими зимними вечерами. Месье Раймон справлялся со своими обязанностями со скрупулезной честностью и сознанием, достойным всяческих похвал: он наилучшим образом вел книгу приходов и расходов. Назначенный на этот пост почти официально, он пользовался в приюте особым уважением. Бывшего мастера золотых и серебряных дел Арсена звали здесь ювелиром. Польза, которую он приносил, была очевидной: он чинил кольца, ничего не стоившие, но составлявшие единственную ценность старух, ремонтировал часы, такие же старые, как и их владельцы... Его шедевром была чеканка для часовни, представлявшая ковчег. Наконец, был Певец, настоящее имя которого было довольно обычным, но псевдоним звучным: Серебряный Голос из Сен-Помье. Несмотря на свои семьдесят семь лет, он еще хорошо выглядел и умел движением, только ему свойственным, откидывать назад свои седые роскошные волосы, как будто он все еще властвовал со сцены над восхищенной толпой. Он был певцом в кабаре во времена расцвета этого жанра. По его словам, он исполнял любые песни в заведениях, давно исчезнувших или переоборудованных под кинотеатры. Когда я работал в Эдеме..., Я вспоминаю об Алькадаре..., Одно из моих триумфальных выступлений с песней Когда вновь расцветут белые лилии, имевшей огромный успех... Для него Майоль, Морис Шевалье были всего лишь недоучками. Что же касается современных певцов, он даже не хотел о них слышат Настоящих артистов больше нет! — повторял он. Элизабет удалось найти чувствительную струну в сердце этого притворщика, доверив ему управление хором, который выступал в дни больших праздников, — удивительным артистическим ансамблем, состоявшим из дрожащих и надтреснутых голосов, но общая душа которого горела желанием. Тот, кто не видел импозантного Серебряного Голоса из Сен-Помье на репетициях в столовой, надсаживающегося от крика и отбивающего такт широким жестом, ничего не понимает в удивительной красоте бель канто. Таким образом, среди так называемых несносных были самые разные люди. Элизабет, как и другие сестры, никогда не забывала, что первостепенной задачей Ордена Святого Жана было милосердное гостеприимство по отношению к этим старикам, возраст которых перевалил за шестьдесят, без всякого различия, невзирая ни на вероисповедание, ни на происхождение. В этом заключалось истинное милосердие. Элизабет думала не только о том, чтобы посвятить себя добродетели и религиозным обетам, она также помогала душам этих стариков обрести Господа Бога, а Богу — их души... Ее призвание, вдохновленное любовью к Богу и бедным, освященное призывом к милосердию, не становилось ли оно бесконечно кротким, благословенное словом господним? То малейшее, что вы делаете для этих несчастных, вы делаете для меня, — эту заповедь Иисуса, ее Небесного Супруга, Элизабет воплощала, неся бремя повседневных забот, на самом же деле доставляя большую радость несчастным старикам. Часто ей приходилось повторять самой себе в глубине души один из заветов основательницы Ордена Святого Жана: Мы являемся всего лишь простым орудием в милостивых руках Господа Бога. И, так как в пяти частях света было триста двадцать приютов, восемьсот тысяч стариков были пригреты и окружены заботой, как и те, что жили здесь, на авеню дю Мэн — жили в мире с Господом Богом, окруженные постоянными заботами монахинь. Аньес была одновременно удивлена и счастлива слышать слова сестры- привратницы: — Вы можете быть довольны: наша дорогая сестра Элизабет наконец-то поднялась с постели. Она еще не совсем здорова, но чувствует себя намного лучше. Она спустится сейчас в приемную. Некоторое время спустя сестра подошла к Аньес; Элизабет была очень бледная, но с более оживленным выражением лица. Аньес бросилась ее целовать. — Дорогая. Я так счастлива, что ты вновь можешь ходить! Они долго смотрели друг на друга, держась за руки и пытаясь понять подлинное состояние друг друга. Аньес спрашивала себя, является ли это улучшение началом выздоровления сестры. Элизабет думала о том, что сестре стало бы легче на душе, если бы она открыла ей свою тайну. С виду Аньес была спокойна, и хотя лицо ее светилось счастьем и надеждой, на нем можно было заметить следы беспокойства. В жестах ее и улыбке была какая-то нервозность и тревога. — Итак, о чем это мы? — спросила Элизабет покровительственным тоном, каким она иногда разговаривала со стариками. — У тебя тоже дела сейчас лучше? — Намного лучше, почти отлично. — Почти? — переспросила сестра. — Чего же тебе еще не хватает, чтобы ты чувствовала себя по-настоящему спокойной? — Чудо на полпути, — ответила Аньес. — Теперь нужна помощь Неба. — Оно поможет, Господь справедлив. Можешь ли ты хоть теперь рассказать мне, как у тебя дела, и что это за тайна, которая так тебя мучает? Аньес покраснела, как это бывало с ней в присутствии Джеймса. Она опустила голову, одновременно смущенная и счастливая. — Я влюблена, — сказала она. — Ты влюбилась? И это тебя так мучает? Вот что значит человеческая любовь — мучение? Я знаю только одну любовь, которую ничто не омрачает, которая само блаженство. Видишь, я в лучшем положении. А почему ты страдаешь? Мужчина, которого ты любишь, тебя не любит? — Все прошлое не имеет значения, а все остальное неважно, — ответила Аньес, склонив голову на плечо сестре. — Теперь я знаю, что меня действительно любят. — Итак, все складывается наилучшим образом? Кто же этот человек? — Американский морской офицер. — Морской офицер и американец? Да рассказывай же быстрее! Аньес говорила долго, вполголоса, полузакрыв глаза, даже не обращая внимания на статую святого Жозефа. Между тем добрый святой знал о многих вещах, о которых не ведала Элизабет; если ему и было приятно слышать иные слова, кроме призывов на помощь, и не бояться на этот раз быть наказанным, то он также знал, что с его ролью заступника еще не покончено. Когда Аньес замолчала, сестра, еще не совсем успокоенная, спросила: — И ты уверена в этой взаимной любви? — О да, — ответила Аньес, — убеждена. Он хочет на мне жениться, и как можно скорее. — К чему такая спешка? — Его можно понять: он должен вернуться через месяц в Сан-Франциско и увезти меня с собой. Элизабет помолчала в раздумье. Аньес продолжала: — Ты знаешь, я ему часто о тебе рассказывала. Он знает о приюте. — Он, вероятно, протестант? — Нет, католик из Бостона. — Там ведь тоже есть наш приют. Он его посещал? — Ты сама спросишь его об этом. Могу я прийти завтра, в два часа, чтобы познакомить тебя с ним? — Я еще не совсем здорова, — с неуверенностью сказала Элизабет. — Увидишь, Джеймс будет для тебя самым лучшим лекарством. — Только для меня? — Для нас двоих, — признала Аньес. — Ты видишь, я не страдаю больше. Наконец-то я счастлива! — Но что же все-таки тебя мучило? — Я тебе расскажу об этом позже, — ответила Аньес. — Давай сейчас думать только о хорошем. — Тогда приходи скорее с твоим чудесным знакомым. Только я буду смущаться... Он будет в форме? — Конечно. Ты знаешь, что он тебя уже любит. — И мне хотелось бы полюбить его. — До завтра, дорогая. Аньес убежала, но на этот раз не для того, чтобы скрыть свое смущение или слезы. Она спешила вернуться к делу, которое она только начала, и за которое ей предстояло еще столько бороться! Во что бы то ни стало, ей нужно отвоевать свое счастье. Чувствуя поддержку, выражавшуюся в любви Джеймса и в нежности Элизабет, на какие только жертвы и усилия не была она способна? В этот вечер Аньес вернулась домой поздно. Ей совсем не хотелось возвращаться в квартиру на улице Фезандери, где ее ждал человек, который был ей отвратителен. — Как заработки? — спросил Боб. — Отлично, — холодно ответила Аньес. — Сколько? — Десять тысяч. — Это ты называешь отлично? Ты надо мной издеваешься? — Знаешь, давай без упреков. Я очень устала, хочу лечь и уснуть. — Хотя это и не блестяще, моя крошка, дай мне эти деньги. Она ему протянула их привычным жестом. Положив их в карман, он сказал: — Надеюсь, что завтра дела у тебя пойдут получше. Он направился в ванную, выключив свет. Вскоре он вернулся, лег и сразу уснул. Его присутствие становилось невыносимым для Аньес, она не смогла уснуть всю ночь, думая об одном: как добиться своей цели, обманув недоверие сутенера? Месяц ожиданий и уловок! Каким долгим будет этот месяц! Аньес принялась перебирать в памяти подробности своего знакомства с Джеймсом. Она вновь переживала их первое романтическое свидание в кафе, которое она выбрала потому, что оно находилось вне поля зрения Боба, она вспоминала учтивость и обходительность офицера. Ей казалось, что она вновь слышит его рассказы о себе, о своей семье и даже о своей службе. Они расстались через два часа, и она дала ему номер своего домашнего телефона. Аньес вспомнила тоскливое ожидание его звонка: тем утром она его так и не дождалась. Поскольку Боб мог оказаться дома, когда позвонит Джеймс, нужно было рассказать ему о своем знакомстве и придумать для него версию, в которую он смог бы поверить. Боб все время ныл, что дела идут плохо. — Я все думаю, — повторял он, — не повредило ли нам то, что ты подстригла волосы и стала меньше краситься? — Я думаю, это просто такой период: пришли сроки уплаты налогов, других платежей, все это усложняет жизнь. Вчера у меня был только один клиент, и такой хам! Он мне так опротивел, что я пошла в кино. — И правильно сделала. Хороший хотя бы фильм посмотрела? — Какая-то история о гангстерах... Но там я познакомилась с... американским офицером. — Я бы на твоем месте остерегался таких знакомств. Оставь эту клиентуру тем, кто работал с ними раньше. — Он шикарно выглядит, этот морской офицер. — Ничего себе! — Он очень скромен, вел себя сдержанно. Он спросил, можно ли со мной встретиться. И, следуя твоему совету, я дала ему наш номер телефона. Я тебя предупреждаю, на случай, если он позвонит. Он показался мне клиентом, которого можно принимать здесь, дома. Я сказала ему, что работаю манекенщицей. — Превосходно. — Но если он позвонит, я смогу назначить ему свидание только после шести или семи вечера. — Почему? — Нужно, чтобы он думал, что я работаю во второй половине дня. — Это верно... Ты думаешь, что он позвонит тебе сегодня вечером? — Надеюсь. — В таком случае я постараюсь вернуться только на рассвете. Как ты думаешь, прием в квартире, виски, это будет стоить не меньше пятидесяти тысяч? — Хорошо, — сказала она. — Доверься мне. — Ты умная девочка. — Только если он позвонит после моего ухода, и ты будешь еще здесь, будет не совсем хорошо, если он услышит мужской голос. Он поймет, что я живу не одна, как я ему сказала... Как ты ему объяснишь? — Да как угодно! Что я твой брат, например. — Это не подойдет. — Он хорошо говорит по-французски? — Как ты и я. Скажи ему лучше, что ты консьерж и убираешь квартиру. — Консьерж? А почему не твой слуга? Твой американец начинает меня раздражать. Американец не звонил. Аньес не решалась уйти, она прождала в напряжении до пяти часов. С тяжелым сердцем она отправилась на работу. Она колесила по улицам на своей Аронд, не обращая ни на кого внимания, забыв даже, зачем она вновь и вновь проделывает свой обычный путь. Перед ее глазами все время стояло открытое лицо, голубые глаза и светлые волосы того, кого звали Джеймс. Имя его музыкой звучало в ее душе. Продолжать работать в то время, когда она поняла, что любовь может быть чем-то иным, кроме чувственности, казалось ей кощунством. При виде каждого американского офицера она замедляла шаг, надеясь встретить того, о ком были все ее мысли. К сожалению, это был не Джеймс, всегда кто-то другой. Она вернулась домой рано, совсем не заботясь о том, что не подцепила ни одного клиента, не принесла никакой выручки, надеясь, что Джеймс, возможно, позвонит к ужину. О, эта бессонная ночь, когда она думала о том, что Джеймса могли внезапно отправить на задание в другую страну, если только он не узнал... Нет, это невозможно! По крайней мере, так быстро. В соответствии со своим обещанием Боб вернулся только на рассвете. По настроению Аньес он сразу же понял, что американец не звонил. — Да ты влюбилась! Как ты могла влюбиться в человека, с которым едва знакома? Это его форма произвела на тебя такое впечатление? Так как она не ответила, он перешел к главному: — Выручка хорошая? — Никакой. — Что ты сказала? — Ни одного клиента. — А почему? — Представь себе, потому, что у меня не было желания. — Бунт? — Возможно... — Это очень опасно — бунтовать, малышка! И все это из-за американца, который тебе не позвонил? Ты его любишь? Да или нет? Она подумала перед тем, как ответить. — Не знаю... — Мне нравится этот ответ. Не ври: сколько раз ты его видела? — Я же тебе сказала — один раз. — Ты с ним спала? — Нет. — Тогда это любовь. У мадам роман... И к тому же меланхолия! Хочешь, я скажу тебе правду? Он тебя забыл, твой американец! Навсегда с ним распрощайся. Но, если тебе так нравятся моряки из Штатов, то их сейчас предостаточно в Париже. Забудь об этих фантазиях, займись работой. — Как ты мне противен! — Даже в пять часов утра я здраво мыслю — я отправляюсь спать. А у тебя все еще бессонница? — Нет. — Это плохо для здоровья — бесконечная меланхолия, особенно любовная. Хоть раз в жизни предсказание Боба оказалось ложным: Джеймс позвонил четыре часа спустя. — Вы? Наконец-то! — не смогла удержаться Аньес. На другом конце провода, казалось, удивились возгласу, и она услышала: — Простите меня, дорогая Аньес, но я подумал, что это будет не очень удобно — звонить вам в тот же день. В котором часу мы встретимся сегодня? — Вас устроит сегодня вечером, в семь? — Прекрасно. — Я буду вас ждать дома, вчера я вам дала мой адрес... Насладившись этим ожиданием в предвкушении встречи, она принялась обдумывать, как решить мучившие ее вопросы. Необходимо было добыть денег, чтобы сохранить расположение Боба. Пятьдесят тысяч! Он установил определенную цену этому визиту американца, который как раз не должен был знать о постыдной профессии Аньес. Ее вновь охватило волнение: она должна была найти эти пятьдесят тысяч франков, чтобы Боб позволил ей и в дальнейшем встречаться с Джеймсом дома, который был домом Боба. Нельзя было терять ни минуты. Она перелистала свою записную книжку и отыскала сразу пять или шесть имен, способных удовлетворить денежные запросы месье Боба. Она назначит свидание сразу же после полудня и отправит клиента как можно быстрее, чтобы вернуться пораньше домой, где она сможет как следует подготовиться к приходу Джеймса. Настойчивая потребность его видеть мешала ей почувствовать всю низость средств, которые нужно было применить. Она бесшумно выскользнула из квартиры (Боб еще спал), чтобы пойти в соседнее кафе и позвонить клиенту, которого она выбрала. Когда она вернулась, Боб, казалось, так же безмятежно спал. Он вышел в гостиную только к полудню. — Дорогая, ты уже на ногах? Ты хоть немного поспала? — Вполне достаточно, хотя и не надеялась с вечера. — Браво! Я же говорил, что ты быстро забудешь своего американца. — А, кстати, он мне позвонил. — Что? Это невероятно! В котором часу? — Около девяти. — Это говорит о том, что есть последовательные американцы. Когда он придет? — Сегодня вечером, в семь. — Значит, мне нужно снова исчезнуть? — Ну разумеется, если ты хочешь, чтобы все прошло успешно. — Будь спокойна, я найду себе занятие вне дома. После скачек я отправлюсь в клуб, который открылся совсем недавно. Досадно лишь одно: ты вчера ничего не заработала, и у меня нет достаточной суммы, чтобы начать хорошую партию. — Я тебе обещаю, что ты их получишь завтра утром. — Пятьдесят тысяч? — Пятьдесят тысяч. — Конечно, если ты сможешь сделать так, что он будет выкладывать такую сумму при каждом визите, игра будет стоить свеч. Перед тем, как уйти, он спросил: — А что ты будешь делать сегодня после обеда? — Я пойду в парикмахерскую. — О-ля-ля! Ты что, хочешь быть красивой для месье? Через пятнадцать минут после того, как отъехал Шевроле, и Аронд, в свою очередь, выехала из гаража, чтобы стремительно направиться к месту жительства клиента, который согласился на послеобеденное свидание. Она вернулась к шести. У Аньес были пятьдесят тысяч, которые будто бы дал ей Джеймс. Она была как в лихорадке, впрочем, у нее не было ни секунды на размышления — времени оставалось только на то, чтобы спрятать личные веши Боба, чтобы Джеймс не заметил, что здесь живет мужчина. Она оделась с кокетством молодой девушки, не накрасилась: разве Джеймс не сказал ей, что удивлен вкусом француженок? К тому же она считала, что так лучше выглядит и больше похожа на свою сестру. Бессознательно она старалась походить на чудесный образец, и, возможно, наступит день, когда жить она станет совсем по-другому. Только такой ценой она заслужит великую любовь, которую послало ей Небо. Когда появился Джеймс, со своей очаровательной и немножко смешной улыбкой, с букетом, который он неловко держал в руке, Аньес подумала, что нет ничего забавнее, чем офицер в форме, с розами в руках... Аньес вспоминала о том вечере, как о чудесной мечте, такой удивительной, что в ее памяти сохранились только обрывки разговора, самые простые слова. — Вы сказали, что свободны, не так ли, Аньес? — Вы мне доверяете, Джеймс? И, наконец, эти слова, произнесенные очень серьезно и торжественно, с подлинным волнением в голосе: — Аньес, согласитесь ли вы стать моей женой? У Аньес закружилась голова. Разве это возможно, чтобы такое предложение относилось к ней и исходило от желанного человека? Неужели он говорит серьезно, ведь они встретились только во второй раз? Знал ли он ее? — Я вас знаю уже давно, моя милая француженка. Вы такая же, как и ваша сестра, которая без колебаний полностью посвятила себя бедным, и с которой я всегда хотел познакомиться. Я знаю, что, если вы полюбите, то будете всецело принадлежать своему мужу. Она слушала его с восхищением: впервые в жизни посторонний человек говорил ей, что она может поступать так же хорошо, как и Элизабет, и что их сходство может быть и духовным. У нее появилось чувство бесконечной благодарности к этому человеку, который не говорил лишних слов, присоединившееся к чувству любви. Затем она произнесла едва слышно: — Джеймс, уверены ли вы, что впоследствии не будете сожалеть о том, что предложили мне стать вашей женой? — Я вас люблю. Она прильнула к нему. Поцелуй, который последовал за этим, нежность которого она еще ощущала, не был похож ни на один из тех, которые она знала раньше. Фальшивые объятия были начисто вытеснены из ее памяти искренней любовью этого человека. Аньес также понимала, что подлинные чувства: чистосердечная любовь, желание ее оберегать и защищать, повседневная необходимость нравиться ей проявились в жесте того, кто вчера еще был незнаком ей, и вдруг стал основой ее существования. Казалось, прошла целая вечность, пока они были вместе. Она все еще вспоминала об их ужине на вершине Монмартра, на площади Тертр — месте, как будто специально созданном для влюбленных. После того интимного ужина за столом, освещенным только невысокой лампой, они направились на площадь у собора, чтобы полюбоваться панорамой вечернего Парижа. Она отвезла его ко входу в военный городок в Сен-Жермене, где он жил. Таким был первый вечер их любви: любви честной и чистой, воспоминание о котором все еще согревало ее. Потом пришлось выкручиваться. Как вырваться из этого адского круга? Ей пришлось сказать ему, отчасти по привычке, отчасти от того, что трудно было придумать что-то другое, лучше, что она работала в доме моделей — снова ей пришлось обратиться к своей легенде о манекенщице. — Что, если я зайду за вами к концу рабочего дня? — спросил он. Она попросила его не делать этого, чтобы не вызвать зависть подруг. — Но мне хотелось бы полюбоваться вами на показе моделей. Я смог бы увидеть платья, которые идут вам больше всего, и подарить их вам к нашему свадебному путешествию в Сан-Франциско. — Вы уже думаете о свадебном путешествии? — спросила она с восхищением. — Не хотите же вы, чтобы я вернулся домой без своей жены? — А что потом? — Может быть, мы останемся в Соединенных Штатах? Возможно также, что меня отправят на Филиппины или в Японию, мы поедем вместе. Она думала только о том, какое это счастье — покинуть Францию и убежать навсегда от своего прошлого и от месье Боба. — Довольна вчерашним вечером? — спросил ее сутенер на следующий день. Она бросила ему пачку денег: — Как договорились. — Мои поздравления. Как видишь, я был прав. А затем были другие свидания, другие вечера, которые они проводили, глядя друг на друга, разговаривая, любя целомудренно, несмотря на влечение, которое испытывали друг к другу. Потом был ужин на борту плавучего ресторана — одно из многочисленных желаний Аньес, которые она раньше не могла осуществить. Чтобы полностью насладиться такой прогулкой по Сене, в центре Парижа, нужно было испытывать романтическую любовь, какой и была любовь Аньес и Джеймса, без единой пошлой мысли. Тем не менее, она оказалась перед выбором: или ей придется обслуживать клиентов и приносить деньги, которые будто бы давал ей американец каждый раз, когда она с ним виделась, или же потерять Джеймса. И вновь Аньес вынуждена была вести двойную игру. Она в отчаянии спрашивала себя, сможет ли она когда-нибудь сказать правду, настоящую правду. Не раз, находясь рядом с ним и ощущая его доверие, верность и надежду, она хотела признаться во всем, несмотря на то, что могла потерять его любовь. Она считала, что не имеет права обманывать такого честного и открытого человека. Но в последнюю секунду она чувствовала себя словно парализованной, не в силах произнести ни единого слова. Аньес продолжала находиться в этом счастливом и мучительном состоянии, надеясь, что чудо будет длиться долго, и скоро наступит конец ее мучениям. Хотя бы быстрее он женился на ней и увез подальше из этого Парижа, где она не могла больше находиться. Поддерживаемая этой надеждой, она сможет до дня отъезда (чтобы месье Боб ничего не заподозрил о ее планах на бегство), подчиниться его денежным требованиями: ведь речь шла о таком коротком периоде времени! Все это продолжалось уже две недели, когда Аньес, горя желанием осуществить план, идея которого была подсказана Джеймсом, вечером в пятницу сказала Бобу: — Мой американец предлагает поехать завтра на уикенд. Вернемся вечером в воскресенье. — Если тебе это доставит удовольствие... И куда вы поедете? — Он говорил о Барбизоне. — Край соблазнов. Там чудесно в это время года. Но такая прогулка будет дорого стоить. Уехав в субботу, ты будешь отсутствовать два дня. Это уже сто тысяч. Прибавим, кроме того, доплату за выходные плюс мое хорошее отношение. Получается сто пятьдесят тысяч. Идет? — Как видно, ты ничего не хочешь упустить. — Разве у меня на это нет прав, разве ты не моя жена? Я не прочь одолжить тебя твоим поклонникам, но я должен получать хоть какую-то компенсацию. — Хорошо, — сказала она. — Ты получишь свои сто пятьдесят тысяч. Он продолжал вкрадчиво: — Я был в этом уверен — такой клиент... Я мог бы посоветовать тебе держаться за него подольше. Но, видишь ли, несмотря на выгоду, у меня на этот счет свое мнение, и я вынужден рекомендовать тебе расстаться с этим типом. — Почему? — спросила она, побледнев. — Тебе ведь это выгодно. — Я знаю. Только я боюсь, что ты сделаешь глупость и влюбишься в него, а это заведет тебя в тупик: ты принадлежишь только мне. Разрыв, конечно, причинит тебе боль. Я не хотел бы, чтобы ты понапрасну страдала. Знаешь, что ты должна сделать, чтобы покончить с этим, не причиняя боль и ему? Воспользуйся этой поездкой, чтобы сказать ему, что это конец, что ты не сможешь больше его видеть, потому что выходишь замуж. — Замуж? — Да, что мы поженимся, ты и я. — Ты сошел с ума? — Это ты так обращаешься со мной в тот момент, когда мы собираемся осуществить мечту нашей жизни. Да, сознаюсь тебе в этом, уже давно я принял твердое решение жениться на тебе. — А если я не хочу? — Вот ты и попалась. Ты влюбилась в своего американца. Испугавшись, она поняла, что нужно лгать: — Влюбилась! Ничего другого ты не мог придумать? — В любом случае, моя девочка, я тебя предупреждаю, что все будет по- другому с понедельника: больше никакого американца! После обеда ты будешь работать, как прежде, а вечером будешь ужинать здесь, со мной. Ясно? Она вновь почувствовала себя обреченной. Ну что ж, если нет больше надежды на спасение, она, по крайней мере, насладится счастьем, отдавшись Джеймсу во время этой поездки. Затем она скажет ему все, и это будет конец. Но ей не хотелось думать о печальном исходе. Она жаждала вначале полностью насладиться предстоящими двумя днями счастья. Они провели выходные не в Барбизоне, а около Шантильи, в гостинице. Это была еще одна предосторожность Аньес. Боб мог сколько угодно искать их возле Фонтенбло, здесь он не сможет их найти. Аньес охватила надежда, что чудесная поездка, во время которой она забыла о том, что должно произойти, не может закончиться кошмаром. Часы проходили, полные взаимной нежности и планов на будущее. Джеймс заказал две отдельные комнаты. Он был предупредителен и внимателен, и она естественно почувствовала себя невестой, сохранившей целомудрие. Эта сдержанность ничего ей не стоила, так как все казалось ей справедливым и естественным. Как она была счастлива! Были моменты в эти дни, когда ее охватывало сумасшедшее желание кричать о своем счастье во весь голос, деревьям в лесу, небу над головой. Однажды она заплакала от волнения. Джеймс спросил с беспокойством: — Что с вами, дорогая? — Мне хотелось бы уже быть вашей женой. — Вы скоро ею будете. Остались некоторые формальности. Я уже получил от командования разрешение жениться во Франции. Только не нужно обижаться: когда кто-то из нас женится на иностранке, наша служба проводит небольшое расследование. — Расследование? — переспросила она с тревогой. Он рассмеялся. — Да, о нравственном облике дамы. Простая формальность, что касается вас. — Но что это за расследование? — Во-первых, о семье невесты, если она у нее есть. — Я же вам сказала, у меня есть только одна сестра — монахиня. — Это будет самой лучшей рекомендацией! Нужно также, чтобы вы как можно скорее дали мне свидетельство, выданное домом моделей, где вы работаете. Кстати, я совсем забыл, как он называется. Она ответила с поспешностью: — Клод Верман. — Он известен? — Приобретает известность. У них есть хорошие модели. — Должно быть, они вам очень идут. Я уже говорил, что хочу подарить те, которые вам нравятся. Давайте пойдем туда вместе на следующей неделе и сразу возьмем свидетельство, которое я отдам в наше управление. Перспектива снова обманывать испугала ее лишь частично: счастье придавало ей оптимизма. — Хорошо, я это устрою. Что еще нужно для анкеты? — Конечно, медицинское свидетельство, как и для меня. И официальные документы, которые необходимы и по французским законам, так как мы будем регистрировать наш брак здесь. Я уже навел справки: во Франции это мэрия по месту жительства невесты. Для нас это должна быть мэрия шестнадцатого округа. — Да... — У нас там будет официальная церемония. Я передам туда свои документы, после чего нужно будет опубликовать то, что вы называете оглашение. — Вы удивительный человек, так все продумали. — Я не хочу тянуть с этим. Если все будет хорошо, мы сможем пожениться максимум через три недели, как раз к отъезду в Соединенные Штаты. А как насчет религиозного обряда? Знаете ли вы, что здесь есть одна красивая часовня? Недавно я был там вместе с моими друзьями из НАТО на бракосочетании немецкого офицера и француженки. Это великолепное зрелище. Офицеры в форме всех союзных стран образовали торжественный эскорт у выхода из часовни. Приятно видеть, что союз двух людей — это лучший способ объединить разные народы. Вы не против такой свадьбы? Аньес позволила себя убаюкать этой чудесной мечтой. — У меня есть идея, — сказала она. — Вы знаете, как я люблю свою сестру, для которой я — единственное звено, связывающее ее с окружающим миром. Она будет очень рада, если мы поженимся в часовне приюта для этих бедных стариков. — Замечательная идея! Хорошо, мы так и сделаем. Но как вы думаете, в этой часовне уже проходили бракосочетания? — Может, и были, чтобы узаконить положение старых супружеских пар, которые не совершали церковного обряда, но я не думаю, что там когда-нибудь сочеталась молодая пара. — Тем более это будет прекрасно, моя милая. Когда она отвезла его в Сен-Жермен, он сказал ей: — Дайте мне вашу руку, дорогая. — Он надел ей кольцо, поцеловал руку и, выйдя из машины, быстро направился домой. Какое-то время Аньес не могла нажать на стартер, глядя на свою дрожащую руку, на которой сверкал при свете луны символ их союза — изумруд. Однако ей пришлось снять кольцо и спрятать его в сумочку. Если бы его увидел Боб, он тотчас отобрал бы его, чтобы продать и бросить на игровой стол доход от этой неожиданной выручки. Месье Боб был дома, спокойно курил в своем любимом кресле в гостиной. — Я ждал тебя, — сказал он. — Хорошо, что ты вернулась не слишком поздно. Все в порядке, американец заплатил? — Вот, держи. Ты можешь проверить: все, как договорились. — Дорогая, я всегда тебе доверял. — Он с обычным спокойствием положил деньги в карман и добавил: — В эту пору в Барбизоне было великолепно? — Очень мило, — ответила она рассеянно. Она вспомнила о том, как ей удалось собрать эти сто пятьдесят тысяч франков. Накануне поездки, в пятницу после обеда она получила от клиента пятьдесят тысяч. Но, понимая, что позже не сможет найти другого, который заплатил бы ей недостающую сумму, отправилась в два часа в бар на улице Марбеф, где Жанин почти бросилась ей на шею. — Наконец-то! Я уж беспокоилась о тебе. Одновременно беспокоилась и радовалась. Беспокоилась, что твой Андре сделает тебе что-нибудь плохое, и радовалась, надеясь, что ты потихоньку уехала со своим американцем, чтобы нежно любить друг друга. — Так почти оно и было... — Все в порядке с американцем? — Я его люблю все больше и больше. Но не все так гладко, к сожалению. Я хотела бы провести с ним уикенд, но это возможно только в том случае, если я принесу Андре большую сумму. Ты понимаешь? — Еще как! Фред потребовал столько же. Я тебя уверяю: такая жизнь больше не для нас. — Но нам не остается ничего другого, как продолжать приносить им деньги. Ты не могла бы одолжить мне сто тысяч? Обещаю, что я их заработаю на следующей неделе и верну тебе самое позднее дней через пять. У меня есть хорошие клиенты с деньгами, но они все уезжают на выходные. — Я знаю, по воскресеньям и в праздничные дни у меня бывают только бедняки. Ты сказала сто? — Да. — Когда они есть, это не такие уж большие деньги, но когда их нужно найти, это совсем другое дело... Я не смогу это сделать сама. Послушай, я отложила сорок тысяч франков, скрыв это от Фреда, чтобы купить два симпатичных платьица. Мне обещали продать их со скидкой. Если это тебя устроит, я подожду до следующей недели, чтобы их оплатить, а дам тебе эти сорок тысяч. Это будет начало! — Ты — ангел! — Что же касается еще шестидесяти тысяч, я спрошу у своих подруг, которые свободны и зарабатывают довольно хорошо. Поскольку им не перед кем отчитываться, это их не слишком стеснит. Попрошу у каждой по двадцать тысяч, ничего не объясняя. Придумаю что-нибудь. Что их растрогает, например, что это для подруги, которая лежит в больнице и должна родить... Эти небылицы всегда проходят. — Если это получится, ты окажешь мне большую услугу. — В котором часу ты уезжаешь завтра со своим офицером? — Около одиннадцати. — Я достану деньги. В таком случае, встретимся здесь, завтра. В половине одиннадцатого. — Спасибо. — Послушай, я знаю, что ты счастлива, но надеюсь, что в твоем сердце найдется место и для меня. На следующий день в условленное время малышка Жанин принесла деньги своей подруге, которая с благодарностью приняла их, думая о том, какие сокровища могут быть скрыты в девичьем сердце. Все это промелькнуло в памяти Аньес, пока месье Боб с любопытством наблюдал за ней. — Мечтаешь? Она не ответила. — Я понимаю, возвращаться с длительной прогулки всегда немного грустно. — На мой взгляд, она была слишком короткой. — Не нужно жаловаться, малышка. У многих девушек их совсем не бывает. — Я хочу спать. — Ложись. Это лучшее, что можешь сделать — завтра ты об этом и не вспомнишь. Что же касается меня, то я пойду попытаю счастья в рулетку. За время, проведенное там, ты должна была понять, что лучшие партии — это те, которые заканчиваются на рассвете. Она посмотрела на него с отвращением, но он, казалось, не заметил этого. Перед тем, как уйти, он, дождавшись, пока она ляжет в постель, наклонился и тихо спросил, как внимательный и заботливый друг: — Ты все сказала ему? — О чем? — переспросила она, широко открывая глаза. — Что это было в последний раз. — Да, как ты того хотел! — Что же он ответил? — Что ему будет меня не хватать. — Как я его понимаю... Спокойной ночи. Как только хлопнула дверь внизу, она вскочила с постели и бросилась к окну, чтобы увидеть, как отъедет Шевроле. Затем она взяла свою сумку, небрежно брошенную в стенной шкаф. Пока Боб находился в комнате, она дрожала при мысли, что он обыщет ее, как это делал, не стесняясь, сотни раз. Снова и снова Аньес с любовью рассматривала драгоценное кольцо. Глупы и невежественны те, кто считает, что изумруд приносит несчастье. Этот обещал принести ей радость. Она спрятала его в платяном шкафу, где лежали ее личные вещи. Вернувшись в гостиную, Аньес набрала номер телефона, который дал ей Джеймс. — Алло, это вы, Джеймс? Еще не спите? Я тоже... Не могу, все это так прекрасно! Спасибо за кольцо, это самый лучший подарок в мире! Я хотела еще раз вам это сказать. Кстати, не могли бы мы встретиться завтра немного раньше? Например, в пять часов вместо семи. Дома я обнаружила срочное письмо из дома моделей — меня приглашают на вечерний показ новой коллекции. Любимый голос ответил: — Я согласен, дорогая. Воспользуйтесь случаем, чтобы предупредить о расчете. — Клод Верман отпустит меня, когда это будет нужно. Но вы правы, я завтра же предупрежу ее. Спокойной ночи, моя любовь. — Спокойной ночи, моя невеста... Месье Боб вернулся только к девяти утра. Аньес, которая давно встала и оделась, по его раздраженному выражению лица поняла, что ему не повезло в игре. Она ждала, что он скажет ей, как прежде: Мне не повезло!, но он промолчал и ограничился лишь словами: — Ты рано встала. — У любви нет расписания. — Черт возьми, ты права! Успехов! Я пойду спать, но не забывай, что мы ужинаем дома, вместе. Аньес вновь представила себя у Клод Верман, их тайное шушуканье. Хозяйка была то осторожной, то растроганной, и все закончилось новым соглашением. Модельерша поняла, что на этот раз в ее интересах ни в чем не отказывать невесте американца. На следующий день в четыре часа Джеймс вошел в салон Клод Верман. Присутствие красивого офицера в военной форме, который сидел среди клиентов, ожидавших показа коллекции, было всеми замечено. Началась демонстрация моделей. Три манекенщицы демонстрировали платья с вызывающими названиями до того, как появилась Аньес в элегантном дорожном костюме. Она появлялась еще семь раз, поочередно сменяя шикарные платья, костюмы, вечерние туалеты, представляя их с неподражаемым шиком. Глядя на нее, Джеймс понял, что профессия манекенщицы одна из самых сложных. Последний раз она появилась в подвенечном платье. Джеймсу показалось, что он видит девушку своей мечты. Когда она подошла к нему через несколько минут в сопровождении Клод Верман, он сказал: — Вам очень идут эти платья, я думаю, что их все нужно купить. Вы не против? Она улыбнулась. — И я настаиваю, чтобы на вас было это подвенечное платье. Когда ваша сестра и все, кто живет в монастыре, увидят вас в нем, они будут гордиться тем, что вы в таком красивом платье появились в их часовне. Сколько все это стоит? — спросил он у Клод Верман. С любезной улыбкой она ответила: — Для вас будет особая цена, так как ваша невеста здесь работала. Кстати, я должна передать вам эти бумаги — свидетельство вашей невесты. Свадебный подарок, — шепнула она Аньес. Когда они вышли, у нее в запасе оставался всего один час. — Джеймс, — сказала она, — мне очень жаль, но я не могу провести этот вечер с вами. Мне трудно было отказать моим подругам, с которыми я проработала три года, в прощальном ужине. — Короче говоря, — сказал он, улыбнувшись, — прощание с жизнью манекенщицы. Этот день не прошел даром — вот вы и свободны и, надеюсь, хорошо одеты. Но дело не только в платьях, ведь этого мало для приданого моей жены. Вам нужно сделать еще много покупок до того, как мы поженимся. Будет не очень хорошо, если вы уедете из Парижа, города элегантности, без всего того, в чем нуждается такая красивая женщина. Правда, все это стоит очень дорого. — Теперь покраснел он, затронув тему, которая казалась ему деликатной. — Дорогая, — добавил он с волнением, опустив глаза, — я думаю, что жалованье манекенщицы, какими бы ни были ваши профессиональные качества, не позволит сделать дорогие покупки. Жалованье морского офицера намного больше. Разрешите мне немного помочь своей будущей супруге. Я хочу, чтобы у вас был очень элегантный вид. Дорогая, возьмите, пожалуйста, вот это. — Он протянул ей туго набитый белый кожаный бумажник. Аньес взяла его тем, столько раз повторенным привычным жестом, которым принимала деньги от клиентов, протягивавших ей деньги совсем по-другому, без особых церемоний, именно так, как она приняла деньги от Жоржа Вернье, предложенные ей почти с такой же деликатностью. Могла ли она не брать эти деньги, в которых так нуждалась? Она спрятала бумажник в свою сумочку с чувством облегчения, более сильным, чем чувство стыда. Оставшись одна, она посмотрела на часы. Было еще достаточно времени, чтобы успеть отдать долг. Она была недалеко от улицы Марбёф и дошла туда за несколько минут. Жанин сидела на своем любимом табурете за чашкой кофе. — Я обещала тебе сегодня вернуть деньги. Вот они. Аньес положила деньги в сумочку своей подруги, добавив: — Еще раз спасибо. Я в долгу перед тобой. Ты замечательная подруга. — Это как раз кстати: кто знает, что еще может устроить ©ред. — В самом деле? — Не знаю, с ним что-то творится уже второй день, не знаешь с какой стороны к нему подойти... Послушать его, так я должна приносить пятьдесят тысяч в день. Вот загнул. — Они все одинаковы. — Поговорим лучше о тебе, — сказала Жанин. — Как съездила? — Прекрасно, благодаря тебе! — Рада слышать это. Глаза брюнетки светились радостью, когда Аньес рассказывала о часах, проведенных в Шантильи. И та, тронутая такой преданностью, дала себе слово, что, став свободной, сделает все возможное, чтобы помочь своей подруге, такой простой и искренней. Когда она вернулась домой, Боб уже ждал ее: — Сколько сегодня? — Вот, — сказала она, — тридцать тысяч. — С тех пор, как ты перестала встречаться с американцем, доходы уменьшились. Но меня это устраивает. А теперь влюбленным пора и поужинать. — Я не голодна, — сказала Аньес. — К тому же у меня болит голова. — Это пройдет, моя красавица. Для тебя есть хорошая новость: на днях мы поедем на Лазурный берег. А пока что отдохни... Визит морского офицера был неожиданным для монастыря. Никогда на памяти сестер ни один американский офицер в форме не переступал порог приюта. Как только они с Джеймсом пришли, Аньес поняла, что Элизабет не смогла удержаться и рассказала всем о радостной новости. Не было ни одного окна, выходящего во двор, в котором не виднелось бы сморщенное лицо старухи, а со стороны сада — лысины стариков. Даже на пятом этаже, где находилось больничное отделение, любопытство придало сил больным, еще немного передвигавшимся, подняться с постели. За каждой полуоткрытой дверью первого этажа виднелся белый чепчик. Сестра Агата, привратница, прокомментировала событие, проводя посетителей в приемную: — За это можно благодарить Небо, мадемуазель Аньес. К тому же сегодня чудесный день. Если бы вы знали, как довольна сестра Элизабет! Мы все вместе молились вчера за ваше счастье. Несмотря на отсутствие каких-либо изменений в большом здании, явно чувствовалась праздничная атмосфера. Как будто вся мирская любовь, воплощенная в этой молодой паре, внезапно вторглась в храм милосердия, чтобы еще более укрепить любовь к Богу, царившую там всегда. Центром всех взглядов, всех перешептываний, всех маленьких сплетен была не Аньес, которую все знали и любили уже давно, а, конечно, высокий блондин с голубыми глазами, проходящий через двор рядом со своей невестой уверенной и небрежной походкой моряка, сошедшего на берег. Для стариков и старух это было дыханием молодости, воспоминанием юности. Они с Джеймсом остались одни в приемной, выкрашенной светлой эмалью, и она с благодарностью взглянула на статую святого Жозефа. Ни Аньес, ни Джеймс не слышали, как подошла Элизабет — так легко и бесшумно она приблизилась к ним. Джеймс обернулся и застыл, пораженный сходством сестер. Машинально переводил он взгляд с Элизабет на Аньес и обратно: одна и та же милая улыбка на их лицах. Наконец он также улыбнулся, смущенно воскликнув: — Изумительно! Господь Бог поступил щедро, два раза сотворив такое прекрасное создание. — Он также неплохо потрудился над вами, — ответила монахиня, отступив, чтобы рассмотреть их вместе. — Джеймс очень нравится твоей семье, Аньес, ведь твоя семья — это я! Обними меня, мой будущий зять. Клянусь, для меня это первые в жизни объятия не только моряка, но и мужчины вообще! — Что касается меня, то и я впервые обнимаю монахиню, — сказал офицер. — Ну вот, — заключила Элизабет, — должно быть так суждено, чтобы платье монахини и форма офицера однажды соприкоснулись. А теперь отправимся вместе в часовню, чтобы поблагодарить Бога за ниспосланную нам истинную радость. Они вновь пересекли двор. На этот раз Джеймс шел в окружении сестер. Во всех окнах снова появились любопытные. Но ни Элизабет, ни Джеймс, ни Аньес не обратили на это внимания: они направились к алтарю. Когда они вышли из часовни, Аньес сказала сестре: — Мы с Джеймсом подумали, что будет прекрасно, если мы обвенчаемся в этой часовне. Как ты думаешь, это возможно? — Возможно ли это? — воскликнула Элизабет. — Да это просто необходимо. За последнее время у нас здесь было слишком много отпеваний. Свадебная церемония просто необходима, чтобы хоть немного восстановить справедливость. Я очень благодарна вам за эту мысль, ничто другое не могло бы доставить мне большего удовольствия. Я поговорю об этом с нашей матушкой игуменьей и со священником. Конечно, нужно будет получить специальное разрешение архиепископа... Святой Жозеф поможет нам в этом! — Дорогая, — сказала Аньес, — Джеймс хотел бы осмотреть монастырь. — Но мы так и думали! Везде вас только и ждут. Экскурсию начали с корпуса для старух, где сестрице Кэт удалось, правда, не без труда, собрать их в столовой, строго пригрозив: — Если хоть одна из вас начнет ссору до прихода наших молодоженов, я пожалуюсь американскому генералу, — для сестры Кэт Джеймс мог быть только генералом. Угроза возымела действие: все разговоры прекратились как по мановению волшебной палочки, когда светловолосый офицер вошел в комнату в сопровождении сестер. На какое-то мгновение Джеймс застыл, смущенный, под взглядами трехсот сидящих старух. Как военачальник, представляющий свою часть главнокомандующему, сестра Кэт приветствовала гостя: — Приветствую вас, генерал! — Всего лишь капитан, — уточнил, улыбаясь, Джеймс. — Вы англичанка? — Нет, — ответила сестра Кэт и глаза ее метнули молнии. — Я ирландка, и горжусь этим. — Извините, сестра. Странное знакомство началось в столовой. Офицер ходил от стола к столу, пожимая одну за другой морщинистые руки, пока сестра Кэт представляла их. — Берта, Жанна, Люси, Блана, Фелиция, а это наша Мелани, — нелюдимая, невыносимая Мелани вознаграждала красавца-офицера беззубой улыбкой. Это был настоящий триумф. Аньес вслед за Джеймсом также пожимала руки старухам, а они словно вспоминали о своей прошедшей любви. Женская солидарность... Мы с тобой, дорогая... Спасибо за то, что поделилась с нами своим счастьем... Выходя из столовой, офицер повернулся и стал навытяжку, чтобы отдать честь старым женщинам. И тут произошло событие, глубоко взволновавшее сестру Кэт, потому что это не было запланировано: старухи все вместе стали аплодировать и кричать ура. Джеймс был признан своим. Затем последовало посещение больничного отделения постоянных больных, в котором работала Элизабет. Американец сумел сохранить свою сияющую улыбку и для стариков, невыразительные лица и неподвижный взгляд которых говорили о том, что они не в здравом уме. С теми, натруженные ноги которых отказывались им служить, но кто был в состоянии разговаривать, Джеймс завязывал разговор. Дольше всего его удержал возле себя чемпион по игре в домино — отец Константин, которому он вынужден был пообещать вернуться специально для того, чтобы сыграть с ним партию. — Вы хорошо играете? — спросил старик. — Я бы сказал, что лучше умею играть в покер. — Карты? Фу! В крайнем случае, поговорим о шашках, но не о картах. Ничто не приносит такого удовлетворения, как дубль-восемь, не так ли, сестра? — Дело в том, что... — начала Элизабет, но чемпион не дал ей договорить. Он уже наклонился к Аньес и Джеймсу, прижал палец к губам, чтобы сделать это признание более таинственным, но которое он на самом деле прокричал, из-за своей глухоты: — Мне бы не хотелось огорчать сестрицу, но она никогда не научится хорошо играть. Она просто сама доброта... А к игре в домино нужно иметь склонность, как в бильярде, нужно иметь дар... После посещения больничного отделения все двинулись на кухню, где тучная и величественная сестра Дозита, канадка французского происхождения, царила среди плит и огромных кастрюль. — Пахнет очень вкусно, — заметила Аньес. — Сегодня вечером, — сказала сестра Дозита, — в честь вашего визита будет наш излюбленный десерт: крем с карамельками. — Затем она прибавила, вздохнув: — Его легче всего есть тем, у кого почти нет зубов. Сестре Дозите помогали три монахини, итальянки, болтовня которых и загорелый цвет лица напоминали о жителях Апеннинского полуострова. Джеймс не смог удержаться от замечания: — Великолепно! Это напоминает мне нашу высадку в Неаполе. Жители приветствовали нас с радостью, несмотря на нищету и ужас, которые обрушились на этот прекрасный город. Как это хорошо с вашей стороны, что вы хоть немного скрашиваете жизнь в этом монастыре, где так много людей нуждается в заботе! Услышав эти слова, сестры Паола, Марселина и Катарина одарили его своими милыми улыбками. После посещения кухни они перешли в прачечную, где две сестры, имевшие возможность разговаривать на одном языке — жительница Мадрида и чилийка, присматривали за стиральными машинами. С сестрой Беатрис — голландкой никто не мог сравниться в складывании стопок белья и полотенец, большое потребление которых было одной из самых серьезных проблем монастыря. — Так как у нас шестьсот стариков и старух, — призналась Элизабет, — нам еженедельно нужно расходовать полторы тысячи пар простыней и две тысячи полотенец. Мы никогда не сможем выйти из этого положения, если не будем сами все это стирать. Стопы белья сестры Беатрис, лежащие на полках огромных этажерок, пахли чистотой и лавандой. — Короче говоря, — сделал вывод Джеймс, выходя из прачечной, — ваш монастырь — это настоящий крейсер милосердия. В вашем штабе, Элизабет, говорят на всех языках. Здесь среди ваших подруг можно встретить представительниц всех национальностей. — Одно из основных правил нашего Ордена Святого Жана — это использование наилучшим образом способностей каждой из нас. Я бы выглядела плачевно на кухне. — Ты не любила этим заниматься, когда была еще ребенком, — заметила Аньес. — Я считаю, чтобы достичь чего-нибудь в этой области, нужно быть хоть немного лакомкой, как ты. Да, мой дорогой Джеймс, когда ваша невеста была моложе, это был ее маленький грешок. С тех пор, как она решила стать манекенщицей, она очень изменилась, чтобы сохранить фигуру. Но я сожалею об этом: она мне больше нравилась, когда была лакомкой. Возможно, это одно из необходимых качеств хорошей хозяйки. — Вот потому я и женюсь на француженке, — сказал Джеймс, рассмеявшись. — Я тоже люблю все вкусное. Посещение закончилось визитом к несносным, и именно там его ждал самый большой успех. Присутствовали все: Ювелир, Кавалерист, Финансист, Певец и другие обитатели... И каждый хотел поговорить о своей бывшей профессии, задавая Джеймсу самые несуразные вопросы: Какое существует в США мнение о французской ювелирной промышленности? Офицер понял, что он должен отвечать, даже если этот вопрос его никогда не интересовал. Он смог ответить таким образом, что полностью удовлетворил своего собеседника и рассмешил Элизабет: — Франция всегда славилась великими художниками и такими замечательными мастерами, как вы, чему и завидуют Соединенные Штаты. Вы творцы, а мы ремесленники и созданы для того, чтобы дополнять друг друга. И Кавалерист, в свою очередь, решился на атаку. А так как он жил только воспоминаниями о кавалерийской школе в Сомюре, то сделал выпад, по- французски: — Ваши ковбои не знают даже элементарных правил верховой езды. Они держатся в седле только благодаря акробатическим уловкам. — У наших ковбоев ваши предшественники — погонщики скота из Комарга. Не забывайте, что мы молодая нация. Нам очень нравятся те, кого вы называете человек в седле, у них развито чувство самообладания и элегантность, достойная восхищения. Признаю, что это необычно звучит в устах моряка, но думаю, что морякам всего мира нравятся лошади. В этом парадокс их жизни. Кто занимается в вашей стране в школе верховой езды? Женщины, мой дорогой. У всех женщин сердце амазонок, и они понимают, что мужчина в их жизни — как упряжная лошадь. — Тягловая лошадь? — А почему бы и кет? Гордитесь же вы своими лошадьми першеронской породы. Я был на ваших конных заводах в Пине. Это интересно. — Вы были на этих заводах? Для моряка, к тому же американца, это замечательно. Капитан, мне бы очень хотелось отдать вам честь. И меня впечатляют не ваши погоны, а ваша личность. Кто этот глупец который говорил здесь вчера вечером за ужином, что сестра нашей Элизабет выходит замуж за американца, а они все похожи друг на друга? Где этот кретин? — Это я! — объявил не без гордости Серебряный Голос из Сен- Помье. — Не буду этого скрывать и надеюсь, что ваша очаровательная невеста, которую мы все очень любим и считаем своей, потому что она как две капли воды похожа на нашу сестрицу Элизабет, не будет сердиться на меня за мою откровенность. Я сознаюсь, что совсем не люблю американцев! — Дорогая, вот мнение, которое я уважаю, — сказал Джеймс, улыбнувшись Аньес. — Они просто замечательны, подопечные вашей сестры. — А могу я спросить, почему вы нас не любите? — Сначала, капитан, я хочу уточнить, — ответил с излишней самоуверенностью псевдознаменитый артист, — что я не имею в виду ни Бенжамина Франклина, ни генерала Лафайета, ни Буффало Билла. Я имею в виду американское искусство. Факт налицо: знаменитых артистов Соединенные Штаты не дали миру! — У нас их больше, чем нужно — все они приезжают к нам, потому что предпочитают доллар любой другой монете. — Это не артисты! Настоящий артист работает из любви к искусству. Когда он с успехом выступает на подмостках, то он царствует, как вы на капитанском мостике. — Вы драматический актер? — Разве по мне этого не видно? — свысока спросил Серебряный Голос из Сен-Помье, откинув назад свою пышную шевелюру привычным жестом. — Да, капитан, я артист, имевший честь принадлежать к той категории, которая сейчас на пути к исчезновению. Нас с уважением называли звезды кафе- шантана. Конечно, вам это ни о чем не говорит: в такой стране, как ваша, не было ни концертного зала Пакра, ни Маленького казино, ни Фоли-Бельвиль... В то время, как голос Певца звучал все громче и громче, перечисляя все места, где он когда-то работал, Джеймс, улыбаясь, начал тихонько насвистывать старый мотив. — Капитан, вам знакома эта песня? — воскликнул Певец. — Я даже могу вам сказать, что ее сочинил американец. — По правде говоря, это так. Я ее исполнял в 1918 году. — Розы Пикарди... — Это была одна из моих любимых песен, она пользовалась большим успехом. — В одном из этих кафе-шантанов, по которым вы так скучаете? Во всех наших городах есть точно такие же, где впервые звучат песни, которые затем подхватывают здесь. — У вас также были кафе-шантаны? — переспросил Певец, восхищенный и удивленный одновременно. — Мне остается только извиниться за то, что я вам только что сказал. Простите меня, капитан. У вас тоже были настоящие артисты. Джеймсу удалось одержать эту скромную победу, но за ней последовал штурм месье Раймона, Финансиста, который спросил: — Капитан, вот вы только что говорили о долларах, не кажется ли вам, что придет день и наступит повышение курса франка. Франция тогда будет давать займы Соединенным Штатам? — Мы будем этому только рады, потому что нам бы очень хотелось, чтобы в вашей стране, самой красивой в мире, была и достойная ее валюта. Если этот день наступит, то уже вы будете приезжать к нам как туристы — у нас тоже есть что показать. — Мы с большим удовольствием приедем к вам. Победа следовала за победой, капитан завоевывал симпатию обитателей монастыря, которую несносные редко к кому проявляли. Уже давно они признали Аньес, единственную сестру той, которой удалось не только приучить их к дисциплине монастыря, но и заставить полюбить себя так, как они еще не любили ни одну монашку. Для них всех Элизабет была безупречна. Так же было со всеми, кто имел к ней хоть какое-то отношение. Но когда сестра Элизабет сказала им о предстоящем визите Аньес и ее жениха, офицера американской армии, наступила тишина. Ни один из этих упрямцев ничего не спросил. Элизабет же хорошо понимала причины этой сдержанности. Поэтому она с большой радостью для себя отметила тот факт, что ее будущий зять сумел показать себя более изворотливым и остроумным, чем все старики, вместе взятые. Аньес не переставала наблюдать за Джеймсом во время этого визита. Он нравился ей все больше и больше, так как, будучи мужчиной в самом лучшем смысле этого слова, он показал себя еще и человечным. К тому же она понимала, что он решил пройти через все это только для того, чтобы косвенно и ненавязчиво выразить Элизабет свое глубокое восхищение ею и Орденом Святого Жана, к которому она принадлежала. В приемной они увидели преподобнейшую мать-настоятельницу, которая поздравила их. Она охотно дала свое согласие на венчание в монастыре. Джеймс вручил ей банкноту, говоря: — Аньес и я, мы решили, что подготовка к церемонии требует расходов. — Тысяча долларов! — воскликнула настоятельница. — Но это слишком много. Сколько это франков? — Я не знаю точно, — улыбаясь, ответил офицер. — То, что останется, позволит вам сделать небольшие подарки друзьям сестры Элизабет. Элизабет с благодарностью посмотрела на статую святого Жозефа: — Это он делает нам такой подарок... — Я вам обещаю, что часовня будет украшена наилучшим образом, — уходя, пообещала настоятельница. — Она будет вся утопать в цветах. — А ты подумала о подвенечном платье? — спросила Элизабет. — Мы его уже купили. — Все это напоминает мне день моего посвящения в монахини, — продолжала Элизабет. — С тех пор я считаюсь Христовой невестой, Джеймс. Я первая подала пример в нашей семье! К тому же, должна заметить, мой избранник такого сана, что я полна к нему благоговения. Она достала из кармана своей черной юбки предмет, который с таинственным видом спрятала за спину, говоря: — Теперь моя очередь сделать вам подарок. Надеюсь, что он вам понравится, — и показала фотографию, где сестры были вместе. — Это ваша невеста и я, когда нам было по пятнадцать лет. Я всегда хранила эту фотографию, единственную, сделанную в нашей юности, говоря себе: В тот день, когда Аньес скажет о своей помолвке, я вручу ее будущему мужу. — Дорогая Элизабет, — сказал офицер, беря подарок, — вы в самом деле доставляете мне большую радость. Но мне, не совсем удобно лишать вас этой фотографии. — Это уже не имеет никакого значения, потому что в день свадьбы нужно будет делать новые фотографии, во время венчания. Мы сфотографируемся втроем: вы, Джеймс, в центре, а мы — по обеим сторонам от вас. На этот раз Аньес будет в самом красивом платье и будет символизировать самую счастливую минуту надежды человеческой! — К сожалению, сестрица, я должен оставить вас: мне пора возвращаться на корабль. — А мне нужно вернуться к своим обязанностям в больнице. У каждого своя работа. Уходя, Джеймс сказал Элизабет: — Я говорю до свидания еще одному облику Аньес! Высадив Джеймса у входа в порт, озабоченная Аньес вернулась в Париж. Она почти достигла своей цели: было сделано оглашение предстоящей свадьбы, которая должна состояться через десять дней. Отныне был известен день ее избавления. Бракосочетание состоится в три часа в мэрии, венчание на следующий день, в десять утра, в часовне приюта. Будет очень много цветов, хор, которым будет дирижировать Серебряный Голос из Сен-Помье. С одной стороны часовни будут старухи, с другой — старики. Прозвучат церковные песнопения, будут сестры-монахини из всех стран: Ирландии, Канады, Италии, Испании, Чили, Голландии, Франции. Будет и Элизабет. В тот же вечер молодожены улетят в Соединенные Штаты: Джеймс уже заказал билеты. Из аэропорта Аньес отправит письмо, которое на следующий день получит прокурор — он поможет освободить Жанин. Это будет для нее прощальным подарком ее подруги Коры. Письмо, красноречивое в своей правдивости, она уже написала: Господин прокурор! Я считаю своим долгом поставить вас в известность, что, будучи в течение трех лет рабыней сутенера, мне удалось избавиться от его власти. Сегодня утром я стала женой капитана Джеймса X., офицера американского флота. Находясь в безопасности, я подаю в суд на Робера Н., прозванного Месье Боб, который живет также под вымышленными именами Жорж Вернье и Месье Фред. Под этим последним именем он продолжает покровительствовать несчастной, которая обеспечивает его средствами к существованию, как это делала я на протяжении нескольких лет, — Жанин... Я знаю, господин прокурор, что вы можете начать дело только в том случае, если у вас будет официальное заявление, которое вы получаете крайне редко от бедных девушек, запуганных законами преступного мира. Что я сейчас и делаю. Но я вас прошу в интересах человека, который решил на мне жениться, не упоминать ни его, ни моего имени. Если бы я была не замужем, я бы, не колеблясь, придала бы этому делу публичную огласку с тем, чтобы попытаться помочь избавиться тем, для кого жизнь является жестоким нравственным страданием. Но я не имею права так поступить из любви к двум людям: моему мужу и моей сестре-монахине, которая посвятила свою жизнь бедным старикам. Я уверена, господин прокурор, что, работая на этой высокой должности, вы столкнулись с таким количеством несчастий, что это сделало вас особенно человечным. С другой стороны, я вас умоляю помешать негодяю продолжать его чудовищное занятие. Его адрес: улица Фезандери... Если вам будут необходимы другие сведения, пишите мне до востребования по адресу: Сан- Франциско, Соединенные Штаты, где отныне я буду жить с мужем. Письмо будет подписано Мадам X. — именем, которое она будет носить по закону. Тщательно спрятав письмо в коробку для шляп, Аньес почувствовала облегчение. Возможно, она ошибалась, полагая, что этого будет достаточно, чтобы начать дело против месье Боба. Но что еще она могла сделать, не опасаясь, что Джеймс узнает о ее настоящей профессии. Она и не собиралась долго скрывать свое прошлое: наступит день, когда она скажет ему правду. Она выберет момент, когда их любовь будет особенно сильна, или их союз будет особенно прочным, тогда ничто в мире, даже это опасное признание, не сможет ее скомпрометировать. Джеймс уже проявил душевное благородство и умение прощать. Чтобы не вызвать ни малейшего подозрения месье Боба, Аньес встречалась с Джеймсом только после обеда и вовремя возвращалась на улицу Фезандери под предлогом, что у нее было очень много работы в связи с предстоящим отъездом. — Что вы сделаете со своей квартирой, дорогая? — спросил Джеймс. — Я уже предупредила хозяина, что скоро уеду. — А ваша машина? — Я уже ее продала, но могу пользоваться до отъезда. Конечно, она солгала в отношении квартиры. Что касается машины, то она сказала правду: деньги, которые она получила, и те, что ей дал Джеймс, шли на то, чтобы сутенер продолжал думать, что она зарабатывает в день от двадцати пяти до тридцати тысяч франков, — она высчитала, что ей хватит этой суммы до отъезда. Она не собиралась обманывать того, кто должен был стать ее супругом перед Богом и людьми. Чем ближе был назначенный день, тем более нервной становилась Аньес. Двадцать, сто раз в день она говорила себе: Это невозможно, это неправда! Этого не может быть, чтобы я стала женой Джеймса меньше чем через неделю! Она вновь и вновь перебирала в памяти все детали секретного плана своего освобождения, чтобы ничто не смогло помешать стремительно приближающемуся счастью. Чем больше она думала, тем более убеждалась, что она ничего не забыла. Месье Боб узнает обо всем тогда, когда будет уже поздно что-либо сделать. Сколько раз она хотела рассказать о предстоящей свадьбе Жанин! Но она решила этого не делать, опасаясь, что маленькая брюнетка, зная о счастье Аньес, растрезвонит об этом тому, кого она называла Месье Фред. Если бы ты знал, как я довольна! Моя лучшая ближайшая подруга выходит замуж... Это секрет, но тебе я могу сказать: она выходит замуж за офицера американского флота! Не следовало подвергать себя такому риску. Нужно было оставаться осторожной до конца. Так как это вынужденное молчание тревожило ее все больше, ей было все труднее и труднее держать себя в руках, когда они оставались вечером одни. Как нарочно, Боб уже четыре дня никуда не уходил после ужина, как это делал раньше, чтобы проиграть ее ежедневный заработок. Опасаясь вызвать его недоверие, Аньес остерегалась спросить его, почему он не выходит. А как хотелось ей избавиться от его присутствия в эти последние дни! И какой невыносимой казалась ей эта комедия повседневных супружеских вечеров! Через сорок восемь часов она станет законной супругой Джеймса, а через три дня женой и перед Богом. Наступил еще один вечер на улице Фезандери. Аньес курила сигарету за сигаретой, переходя из гостиной в спальню, из спальни в ванную, из ванной в кухню, из кухни снова в гостиную, без особой цели. Ей трудно было усидеть на месте, она старалась избежать любого разговора с человеком, сидящим в своем любимом кресле и спокойно просматривающим газетные сообщения о бегах. Никогда раньше месье Боб не казался таким спокойным и уверенным в прочности их совместного будущего. Его спокойствие вызывало у Аньес раздражение. Иногда она спрашивала себя, не делает ли он это нарочно, чтобы досадить ей? Когда она в четвертый раз вышла из кухни, он спросил, не отрываясь от чтения результатов прогноза завтрашних бегов в Ятей: — Что с тобой, отчего ты все время ходишь? — Ничего. — Ты не скучаешь? — Вовсе нет. — Давай поедем в Булонский лес. — Нет, спасибо. Мне и дома хорошо. — Тогда веди себя нормально. Тебе что, недостаточно послеобеденной зарядки? — Ты, как всегда, любезен! Она вышла подышать свежим воздухом на балкон и оттуда спросила, чуть выждав, не оборачиваясь и не осмеливаясь взглянуть на него: — А ты больше не ходишь играть? — Нет, я хочу побыть с женой. А она? Аньес ничего не ответила. Он продолжал спокойным голосом, складывая газету: — Она совсем этого не хочет! — Почему ты так считаешь? — Вот почему, — и он протянул ей рекламный проспект, прибавив: — Прочти! Это очень поучительно. Она посмотрела на заглавие: Организация свадеб и банкетов. Фирма Доверие, и побледнела. — Да, — сказал Боб, улыбаясь. — Это пришло утром, когда ты уже ушла, в красивом конверте, на твое имя... Со всей этой рекламой, которую никто не читает и выбрасывает в корзину! Я чуть не сделал так же, но это заглавие привлекло мое внимание. Я спросил себя: Какого черта этот проспект прислали моей обожаемой Аньес? Может, она втайне от своего Боба приготовила ему сюрприз — свадьбу? Слово свадьба вызывает ассоциацию со словом мэрия, и я подумал, что эти организаторы свадеб и банкетов находят адреса своих будущих клиентов на стендах, висящих в коридорах мэрии, где вывешивают объявления о предстоящих бракосочетаниях. Подстрекаемый любопытством, я отправился в мэрию шестнадцатого округа, к которому мы относимся, и там меня ждал сюрприз. Это было не то, что я думал, но все же сюрприз. Я узнал, что моя очаровательная Аньес вскоре сочетается законным браком с великолепным капитаном, только и всего! С благородным офицером военно- морских сил Соединенных Штатов. Мне не трудно было узнать здесь же в мэрии день и час будущей свадьбы. Если ты об этом ничего не знаешь, я имею честь сообщить тебе, что она назначена на послезавтра, на три часа дня. Что ты думаешь об этой истории, ангел моего сердца? — Это не история, — ответила она, вновь обретая спокойствие. — Это правда. — Правда! Я так и думал. Но публикация извещения — это еще не свадьба. Это предварительное извещение, приглашение любому объявить о причине, если она есть, из-за которой свадьба не может состояться. Итак, моя дорогая, я могу помешать церемонии; свадьба состоится только в том случае, если я на нее соглашусь. — В самом деле? Но это не будет двоемужеством. Ведь, насколько мне известно, ты мне не муж. Ты для меня — ничто, месье Боб. — Напротив. Я для тебя все, и ты это поймешь. Признаюсь, узнав об этом, я потерял всякое желание отправиться после обеда на бега. Я спокойно вернулся домой, имея достаточно времени, чтобы поразмыслить, ожидая его любезного возвращения. И вот итог моих размышлений. Конечно, у меня множество решений. Первое, самое простое — это убрать тебя... — Как ты поступил с Сюзанн? Он не ответил, тогда она повторила громче: — Я знаю, что ты ее убил, Боб. — Если это и правда, то об этом будем знать только мы с тобой. Тебе понятно? — Я понимаю, но не боюсь. Если ты помешаешь моей свадьбе, я донесу на тебя за это убийство и за сутенерство. Что значит смерть для меня, если я потеряла всякую надежду в жизни! — Ты ничего не сделаешь по двум причинам: дело Сюзанн закрыто уже давно, полиция не любит пересматривать дела, не представляющие для нее интереса. Какая им разница, одной Сюзанн больше или меньше на земле? И какие у них доказательства, чтобы выдвинуть против меня обвинения? Никаких. Никаких! Во-вторых, если ты донесешь на меня насчет Сюзанн или сутенерства, нужно, чтобы ты сделала это до своей свадьбы. А времени у меня не так много. И твой американец узнает, с твоих же слов, о твоей настоящей профессии, которую ты от него так тщательно скрывала. Ты этого хочешь?.. Итак, давай без трагедий. Я предлагаю тебе третий вариант, который кажется мне приемлемым... Помнишь, ты как-то спросила меня, во сколько я оценю тебя, если соглашусь освободить. Так вот, я согласен. Осталось определить только одно: сколько стоит твое тело? Она вздрогнула: — Ты думаешь, что находишься в мясной лавке? — Отнюдь. Меня интересует только живой товар. Как бы то ни было, ты стоишь денег. А поскольку ты принадлежишь мне, то должна догадаться, что нужно платить! Твой американец богат — когда такой человек хочет жениться на такой женщине, как ты, он не думает о расходах. Скажем, пятьдесят тысяч долларов... — Ты сошел с ума? — Напротив, я мыслю достаточно трезво. По нынешнему курсу это составляет примерно двадцать пять миллионов франков. И это не потому, что меня так привлекают эти деньги: ты знаешь мое пренебрежительное отношение к ним и ты догадываешься, что я с ними сделаю. Все дело как раз в том, что я уже давно мечтаю сорвать банк в казино! Благодаря твоему замужеству моя мечта может наконец осуществиться. Прими к сведению, что ты в самом деле стоишь этих денег — двадцать пять кусков, это то, что ты заработала бы за два года, если бы я время от времени учил тебя. Ты видишь, что я теряю? — Если только ты не принял меры, чтобы меня заменить. — От тебя решительно ничего нельзя скрыть. — И свидание, несомненно, состоялось на улице Понтье? — На улице Понтье. Я человек привычки... Девица неплоха: она даже чем- то похожа на тебя: блондинка, высокого роста, видная, правда, немного вздорная. Но это пройдет. — Манекенщица? — Я же тебе сказал, я верен своим принципам. Вот только нужно бы ее немного подучить, эту крошку. Чтобы она приносила такой же доход, как и ты, понадобится два года. Как видишь, мои расчеты правильны. — И ты воображаешь, что сможешь так прожить всю жизнь? — А почему бы и нет? Я прекрасно знаю свое дело. Уверяю тебя, ты не подарок... Ну, так что? Согласна на эти пятьдесят тысяч долларов? Теперь, если это устроит твоего жениха, я согласен и на франки — они вновь в цене. Только всю сумму наличными! У меня давнее недоверие к чекам. Из рук в руки, конечно, без всяких банков. — Где я могу найти такую сумму за сутки? — В карманах Джеймса. Он не сможет ни в чем тебе отказать. — Даже если бы он этого хотел, он не смог бы собрать такую сумму так быстро. — Тем не менее это нужно сделать. — Но почему? — Ты еще спрашиваешь? Если я не получу деньги завтра, в три часа последний срок, ты не сможешь выйти замуж послезавтра, в это же время. Вот и все. — Я не понимаю, что же этому помешает? — Я. Это будет очень легко. Ты, наверное, догадываешься, что у меня есть кое-какие связи? Я принял необходимые меры. Если ты не вручишь мне деньга в назначенное время, двое из моих друзей, слова которых не подлежат сомнению, так как они работают в полиции нравов, отправятся на корабль, чтобы обо всем рассказать командиру твоего жениха — я даже могу сказать, что это вице-адмирал — о твоей истинной деятельности за эти четыре года. — Несомненно, они также расскажут и о твоей? — Не обо мне речь. Я простой обыватель, у которого есть неплохая квартира, за которую он уплатил свои деньги и согласился приютить тебя из милости, чтобы ты не жила на улице и не была проституткой. — Бог тебя накажет, Боб! — Бог! Если он существует, то, в первую очередь, он должен любить умных. И ты напрасно вмешиваешь его в наши дела. У него столько дел поважнее! В одном ты должна быть уверена: что все будет так, как я сказал, даже если к тому времени у меня будут неприятности. Я представляю, как произойдет эта сцена в штабе эскадры. Твоего Джеймса вызовут к вице- адмиралу, который скажет ему, в то время как бедный влюбленный будет стоять по стойке смирно: Капитан, вы не можете жениться на этой особе. Это всего лишь девка! Это произведет большой эффект. Я плохо представляю себе, что твой капитан решится поступить по-другому, подав в отставку из-за проститутки! — А если я тебя убью? — Это тебе ничего не даст. Сначала ты отправишься в тюрьму на долгое время, что явно отсрочит твое замужество... Возможно, тебя в конце концов оправдают, но это наделает много шума, что у меня есть все основания полагать, что влюбленный капитан передумает жениться на тебе. Поверь мне, самое лучшее, если ты сама принесешь деньги в назначенное время. Я ясно сказал — сама? Не может быть и речи о моей встрече с твоим будущим мужем. Ему это так же нужно, как и мне. Подобные семейные сцены не приняты в обществе. Вот так, милая Аньес, ты еще хорошо отделаешься. — Допустим, что мне удастся найти деньги, но где гарантия того, что ты оставишь меня в покое и не будешь продолжать меня шантажировать? — Мне кажется, ты плохо знаешь, что значит слово в нашем кругу. Видишь ли, малышка, это слово — закон. Однако, если это тебя успокоит, и в том случае, если ты принесешь деньги, я согласен дать тебе отпускную под мое слово чести. — Твоей чести? — Вот именно, моей чести. Я засвидетельствую, что ты всего лишь моя подруга, и я считал своим долгом предоставить тебе жилье на какое-то время, так как ты не могла найти квартиру, и что ты ничего мне не должна, уплатив половину за жилье. Такова формулировка. Согласись, я неплохой малый. — Мне нужно подумать, — медленно проговорила Аньес. — Ты права, размышления — вещь полезная. Ожидая тебя, я как раз этим и занимался. Если бы я поступил иначе: кричал, угрожал, даже избил бы тебя, к чему бы это привело? Лучше разойтись полюбовно. — Ты считаешь себя очень умным. Хорошо! Я с этим согласна. Но есть человек, которого ты боишься: Джеймс. — Это было бы странно. Видишь ли, эти американцы... — Ты боишься его, потому что Джеймс — человек честный, огромной силы воли, если он сочтет необходимым, он убьет тебя, как собаку! — Он этого не сделает по двум причинам... Во-первых, ты ему никогда не скажешь, кем ты была в действительности. Во-вторых, ты слишком его уважаешь, чтобы позволить ему торговаться — скажем так! — снизойдя до разборов с человеком моего круга... Красавица моя, нам больше нечего сказать друг другу, предоставляю тебе свободу действий до завтра. Я вернусь ровно в три часа, чтобы забрать деньги. Конечно, рассчитавшись, ты сможешь забрать и свои вещи — я имею в виду твою одежду и белье. Тебе останется только бросить все в машину, которую я тебе оставляю. — Ты так щедр! — Я всегда говорил, что она принадлежит тебе. А затем ты уберешься отсюда, чтобы больше никогда не возвращаться. — А когда же придет сюда новенькая? — В тот же вечер, дорогая. Я не хочу терять времени, а ей не терпится перейти сюда жить. До завтра! В очередной раз Аньес наблюдала за тем, как отъехала машина Боба. Вопреки тому, что происходило с ней после каждой угрозы месье Боба, она оставалась спокойной. Однако она понимала, что ни в чем не сможет признаться Джеймсу, а тем более собрать нужную сумму, У нее был один выход, к которому она должна была прибегнуть еще несколько месяцев тому назад: покончить с собой. Она сделает это сегодня вечером, написав прощальное письмо своему жениху. Сохраняя спокойствие, она села за стол. Письмо она начала словами: Моя любовь... Но, написав эти два слова, в которых было все, рука ее перестала повиноваться. Она отказывалась писать дальше, потому что нежный голос, который она так часто слышала в своей душе в самые трудные минуты, шептал ей: Почему ты снова забываешь обо мне? Сейчас, как никогда раньше, я ближе к тебе в молитвах. Приди! Расскажи мне о том, что ты смогла доверить мне утром, я так беспокоюсь за тебя. Я жду. Аньес скомкала ненужный лист и поднялась. Через несколько минут она уже направлялась в сторону монастыря с намерением рассказать все сестре. Она одна могла помочь ей спасти ее любовь. Элизабет слушала Аньес более двух часов. Когда они вышли из приемной, сестра сказала: — Сейчас пойдем в часовню просить прощения у Бога. В который раз они молились вместе. Аньес, раскаявшись, молила Всевышнего: Господи, я сознаю, что до конца жизни не смогу искупить свою вину за те годы, когда я жила, попирая небесную и даже земную мораль. Я также понимаю, что недостойна такого человека, как Джеймс... Но ты, Господи, который есть сама любовь, неужели ты откажешь мне в искуплении любовью же? Молитва Элизабет выражала одну покорность: Господи, я не имею права упрекать свою сестру, потому что ты единственный мог позволить мне помочь ей вынести все это, как это сделал Соломон во время твоего восхождения на Голгофу, помогая нести твой крест... Но за те годы, что я являюсь слугой твоей, я познала твое всепрощение; если я и простила сестру, то это лишь потому, что ты это сделал прежде меня... Господи, я тебя слушаю, подскажи, что я должна сделать, чтобы помочь ей вернуться на путь истины? Я всегда готова, если это необходимо, пожертвовать собой ради нее. Укажи мне путь, помоги мне, Господи! Да сбудется воля твоя, Господи!.. Не сразу в своем усердии они заметили оживление, которое царило в часовне. Несколько стариков устанавливали подмостки за алтарем под присмотром Кавалериста, который рад был припомнить дисциплину своей кавалерийской школы. — Чем они заняты? — негромко спросила Аньес. — Они начали украшать часовню к предстоящей свадьбе. — Они и не догадываются, что свадьба не состоится. — Ничто еще не говорит об этом, моя дорогая! Господь совершал и не такие чудеса. Я верую в это. Из-за возвышения, которое находилось в глубине часовни, доносились дрожащие жалобные звуки фисгармонии. — Наш руководитель хора считает, что такая великолепная свадьба не может проходить в сопровождении такой астматический фисгармонии. Он попросил настроить ее одного из наших обитателей, слепого, в прошлом настройщика. Успокойся: через три дня она будет звучать как положено... Все будет в порядке! — Все эти усилия напрасны! Почему бы им об этом не сказать? — Для всех этих стариков, которые тебя любят и с первого раза приняли твоего жениха, будет трагедией, если свадьба, которую они так ждут, не состоится... Когда они вышли во двор, их догнал Певец, заметив их, молящихся, с высоты пристройки, откуда он собирался обрушить на присутствующих шквал музыки: — Я поспешил спуститься с лестницы, чтобы узнать у мадемуазель, — он поклонился Аньес, — ее мнение по очень важному вопросу. Капитан, ваш будущий супруг, был таким сердечным, что мы хотим преподнести ему сюрприз... Мадемуазель Аньес, обещаете ли вы, что ничего ему не скажете? — Клянусь, — сказала Аньес, пытаясь улыбнуться. — Так вот: когда вы выйдете из часовни уже мужем и женой, хор будет здесь, перед дверью, чтобы приветствовать вас, исполнив единственный американский гимн, который хоть в какой-то степени может соперничать с нашей Марсельезой, — гимн Сузы! Что вы об этом думаете? Аньес, очень взволнованная, не могла ответить. Элизабет поспешила прийти ей на помощь: — Отличная идея! Меня не удивляет, что это придумали вы, маэстро! — Я долго думал, какое же произведение выбрать, затем я сказал себе, что для офицера этот гимн будет как раз то, что нужно. Его преимущество еще и в том, что его можно исполнять во весь голос и не будет слышно тех, кто поет фальшиво. К сожалению, таких много. И это в основном женщины. Мы репетировали уже несколько раз, дело потихоньку продвигается! Самая большая трудность в том, как заставить их выучить наизусть слова на английском языке... — Вы будете петь по-английски? — спросила изумленная Аньес. — Не думаете же вы, что мы собираемся оскорбить капитана американского флота, исполнив этот гимн по-французски? И, поправив волосы жестом, привлекающим, как ему казалось, внимание тех, кого он называл невежественной толпой, Певец добавил: — Если бы нас принимали в его стране, мы были бы очень польщены, если бы для нас исполнили гимн на французском языке. — Но как вам удалось достать слова на английском? — спросила заинтересованная Элизабет. — Это что-то да значит — быть известным артистом! Меня еще помнят в так называемом музыкальном квартале. Мне достаточно было появиться, и они расшиблись в лепешку, чтобы исполнить мое желание! Я нашел только единственный экземпляр марша на английском, изданный в Лондоне в 1919 году, он был в таком состоянии! Месье Реймон переписал его в тридцати экземплярах: по одному для каждого участника хора. — Я поблагодарю и месье Реймона, — сказала Аньес. — Я не знала, что вы говорите по-английски, — сказала Элизабет. — Я, сестрица? Ни единого слова! К тому же, никто не говорит по- английски в моем хоре. Не забывайте, что мы принадлежим к поколению, на глазах у которого французский язык получил распространение во всем мире. К сожалению, сегодня он уступил место английскому. Очень жаль! — Ну, а как с произношением? Как вы можете научить ваших певцов, если сами не говорите? — Сестричка, произношение не имеет никакого значения, когда вы поете. Самое важное — это мелодия! Я даю вам честное слово, что мелодия этого старого марша замечательна. Однако сестра Кэт любезно согласилась дать нам несколько уроков. — В таком случае, — заключила Элизабет, — я спокойна за уши Джеймса. Это будет чудесно! — Не знаю, чудесно ли, — ответил Певец. — Но это будет прекрасно. Он удалился, считая, что его последнее утверждение не нуждается в комментариях. Элизабет помолчала, затем спросила сестру: — Ты примирилась с Господом Богом? — Я думаю, что да... — Я в этом уверена. Он не так строг, как думают те, кто его не знает. Ты здесь останешься на ночь. — Мне бы этого так хотелось! А это возможно? — Наша настоятельница, несомненно, согласится. Я ей скажу, что ты хочешь до своего замужества провести с нами немного времени. И, я думаю, это действительно так. Она скажет, что это прекрасная мысль. Только я тебя предупреждаю: у нас нет отдельной спальни, тебе придется спать в общей спальне. Наверняка мы проведем эту ночь вместе, в одной и той же комнате, в последний раз. Как когда-то, помнишь? Нам никогда не удавалось уснуть, если мы не были рядом. — Спасибо за все то, что ты для меня сделала, Элизабет! — Я еще ничего не сделала... Но этой ночью я буду просить святого Жозефа. Я уверена, что завтра утром он найдет возможность передать мне волю Господа... Он, как наш Певец, великолепный дипломат. Ты не ужинаешь сегодня вечером с Джеймсом? — Нет. — Меня это устраивает. — Мне ужасно не хотелось бы возвращаться на улицу Фезандери... — Ты права. Несмотря на то, что этот жалкий субъект сказал тебе, что вернется только к утру, чтобы получить то, что он называет выкуп, я бы остереглась это делать. Я предпочитаю оставить тебя под нашей защитой. Никто не придет сюда, чтобы досаждать тебе, а если кто-то позволит себе это, то мы станем настоящей маленькой армией, чтобы тебя защитить. Ты еще не знаешь наших стариков: если сказать им вечером, что их большому другу Аньес, которая баловала их в каждый свой приход, грозит большая опасность, они вновь обретут силы, чтобы тебя защитить. И если действительно дело будет плохо, я бы, не колеблясь, подключила ударную бригаду несчастных под руководством Кавалериста. Прозвенел колокол. — Время ужина, — сказала Элизабет. — Все ужинают здесь рано: старики чем-то похожи на детей. Они нуждаются в длительном отдыхе. Подъем был также ранним. По окончании утренней мессы Элизабет спросила у сестры: — Как давно ты не причащалась? — С того дня, как познакомилась с этим негодяем. — Господь поступил справедливо, вырвав тебя из его когтей. Теперь я могу тебе сказать, что святой Жозеф отлично справился со своей ролью посредника: его сегодня не накажут. Именно сегодня, в три часа дня, истекает срок, назначенный негодяем? — Да. — Тогда послушай меня... Они долго прогуливались по саду. В противоположность тому, что было накануне в приемной, на этот раз говорила Элизабет. Наконец она сказала: — Твоя машина перед входом? — Да. — Тогда мы поедем вместе в два часа. Ты хорошо меня поняла? — Меня пугает то, что ты хочешь сделать! — Мне кажется, что это воля Божья. До самого отъезда ты останешься со мной и поможешь мне в повседневной работе. Я ничего не могу изменить из-за тебя в моем распорядке. Начнем с отделения мужчин. Это даст тебе возможность лучше узнать мои повседневные обязанности. Таким образом, когда ты будешь в Сан-Франциско, ты сможешь в любой момент сказать: Я знаю, что в это время делает Элизабет: она ухаживает за постоянными, пытаясь время от времени обрадовать отца Константина игрой в домино и восхитить его великолепным дубль- восемь... Ты же, как только устроишься, напишешь мне большое письмо, в котором не упустишь ни одной подробности, опишешь час за часом. Таким образом, занимаясь стариками, я смогу сказать себе: В этот момент Аньес готовит завтрак. Затем она идет за покупками... Возможно, даже я смогу сказать себе однажды: Она, наверное, читает молитву своему ребенку. Не думаешь ли ты, что этот двойной обмен мыслями, для которого расстояние ничто, будет для нас самым лучшим способом постоянного контакта? Твои заботы станут моими, мои молитвы станут твоими. Мы останемся близнецами. Пойдем в больницу. Устроившись в большом кресле в гостиной, месье Боб испытывал некоторое волнение, несмотря на внешнее спокойствие. С самого утра он спрашивал себя, должен ли он позволить Аньес прийти на условленную встречу первой, тогда как он придет с небольшим опозданием, что было для него несвойственно. Затем он подумал, что такую большую сумму, которую он потребовал, будет найти не просто, в любом случае, никому не хотелось бы с ней безропотно расстаться. Как же будет действовать в данном случае американец? Вояка, морячок, наверное понимает что-то в бизнесе, так как он выкладывает деньги. Но способен ли он применить силу, полагая, что одних лишь угроз будет недостаточно? Месье Боб не очень в это верил. Он считал, что американец побоится скандала. А Аньес будет скрывать до последнего, что она всего-навсего уличная девка. Тем не менее, он не исключил возможности появления Джеймса. Он представил его, входящего с Аньес: правая рука в кармане куртки, сжимающая рукоятку револьвера, левая — об руку его повергнутой в трепет невесты. Боб подумывал прийти с приятелями, но тогда нужно будет отдать каждому кругленькую сумму, и к тому же Боб любил все делать сам. Все хорошо взвесив, он решил, что ему нечего бояться скандала. Но все же, если он и разразится, лучше быть на месте первым: так не рискуешь попасть в ловушку. И будет достаточно времени, чтобы подготовиться и быть начеку... Таким образом, за час до назначенного времени Боб устроился в своем любимом кресле с заряженным пистолетом в кармане. Он сел так, чтобы видеть входящих и в случае неожиданного нападения разрядить в незваных гостей пистолет. Если даже дело дойдет до суда, то он ничем не рискует, действуя в пределах самозащиты. Этот час ожидания показался очень долгим для месье Боба, привыкшего видеть своих женщин, да и всех остальных, подчиняющимися его желаниям. Поэтому он ощущал досаду, которая, вместе с легким беспокойством, вызывала в нем чувство злости. Он выпил подряд два стакана виски. Это напомнило ему тот вечер, когда погибла Сюзанн: разве они не пили вместе, чтобы она умерла, ничего не почувствовав? Сегодня ситуация была совсем другой. Он собирался освободить Аньес другим способом. В то же время ему самому хотелось побыстрее избавиться от нее, так как ему достаточно надоела эта кокетка, которая была недостаточно умна, чтобы продолжать любить своего покровителя. Без десяти три. Боб налил себе последнюю рюмку. Сегодня вечером в казино, какой разгул! Весь зал, все казино соберется вокруг него!.. Без пяти три. Боб погасил сигару. Пистолет рядом. Нервы Боба — как натянутая струна. Часы пробили три. Повернулся ключ в замке, и дверь тихо отворилась. Вошла сестра Элизабет без робости, но и без дерзости, смиренная, но спокойная и уверенная в себе, как будто она собиралась просить для обездоленных. Она окинула беглым безразличным взглядом элегантную обстановку, но ничто не задержало ее внимания. Наконец она увидела мужчину, застывшего в ожидании, которого сразу не заметила. Она смотрела на него ясными глазами, неподвижная и спокойная, со сложенными на груди руками. Боб вытаращил глаза, стараясь понять... Монахиня, здесь? И эта монахиня... Аньес? Не американец, не полиция: монахиня! И эта монахиня... да, точно, она — эта шлюха Аньес! Гнев вернул ему рассудок и дар речи. — Что это такое? — прорычал он. — Что это за маскарад? — Это не маскарад, — спокойно ответила Элизабет. Он хотел подойти поближе, но был словно парализован одеждой, которую видел перед собой. Затем он спросил дрожащим голосом: — Ты сошла с ума? — Я в здравом уме, как никогда. — По какому праву ты так вырядилась? — Отныне я не буду ничего носить, кроме этого платья! — Ты задумала издеваться надо мной! — Неужели у меня такой вид? Я отреклась от мирской жизни, и мирские заботы больше меня не трогают. Подлинная или мнимая, эта монахиня произвела впечатление на месье Боба. От нее исходила какая-то чистота, обескураживающая сутенера. Конечно, это была Аньес, но как она была непохожа на ту Аньес, которую он оставил двадцать четыре часа назад. Была ли это белизна чепчика, которая делала кожу лица более тонкой и прозрачной? Боб почувствовал что-то вроде страха, иногда охватывающего богохульников перед чем-то святым и чистым. Но он мгновенно отреагировал: — Послушай, Аньес, хватит! Снимай этот монастырский хлам — ты смешна! — Это одежда служанки приюта, которую она надевает, становясь невестой Христа. — Так ты больше не выходишь замуж за американца, ты выходишь замуж за Христа? — Да, — ответила она с победной улыбкой. — За Христа? А почему не за Господа Бога, раз уж так? — Я всецело принадлежу Богу. И вы ничего не можете мне сделать! Эту одежду носят все сестры нашей общины. — А их много, тебе подобных сестер? — Нас несколько тысяч. — Только и всего? Раскаявшиеся, несомненно! И все замужем за Богом? Честное слово, да у него гарем, у твоего удивительного супруга, нет ни одного парня из нашего круга, который мог бы с ним тягаться! — Не богохульствуй! — Это мастер своего дела! — Вы верно заметили: мастер... — И он находит время, чтобы следить за всеми вами? — В этом нет необходимости, наше послушание добровольно: мы его любим. — Он так же вам покровительствует? — Он в самом деле нам покровительствует. — И как называется эта твоя удивительная Община? — Община обездоленных. Даже люди, не принадлежавшие ни к одной религии, которые ни во что не верят, ожесточенные жизнью, с уважением относятся к монахиням! — Монахини... Вот что я тебе скажу, моя девочка: ты достаточно посмеялась над монашками, вырядившись в их одежду! Если ты шлюха, ты ею и останешься! Вот почему я окажу им услугу, настоящим сестрам, избавив их от новоиспеченной монашки! Это все равно, если бы я переоделся в кюре и отправился в казино. Все можно допустить, но только не это. К стальному блеску его жесткого взгляда добавились искры безумия. Он вытянул руки, чтобы схватить это черное платье, но оно выскользнуло. Элизабет сложила руки в молитве: он увидел четки, обвивавшие их как цепи. — Господи, сжалься над этим несчастным! — прошептала она. — Сжалиться? — прорычал сутенер. — Дура, я не нуждаюсь в жалости. Это слово выводит меня из себя. Ты знаешь, что я могу тебя сломать, уничтожить, если захочу. — Один Бог может располагать жизнью людей: Господь — наш создатель. — Долго еще будет продолжаться эта комедия? — завопил выведенный из себя Боб. — Я не дам себя этим пронести. Я даю тебе тридцать секунд, чтобы ты сняла эту одежду и побыстрее, в противном случае ее сниму я. Перед этим одержимым, глаза которого метали молнии, Элизабет стояла спокойно, подняв руку: — Вы останетесь на месте и не дотронетесь до меня. — Я достаточно тебя трогал и щупал за три года, и множество клиентов проделывали то же самое. А теперь она прикидывается монашкой, чтобы вновь обрести невинность! А может, ты святая мученица? Этот поток непристойной пошлости заставил Элизабет пошатнуться. — Это было бы самое лучшее, что может произойти со мной. Разъяренный сутенер продолжал вульгарно зубоскалить: — Ты ничего не теряешь с такой жизнью, которую вела. Ты собираешься и дальше обслуживать клиентов, как обычно? Элизабет, побледнев, принимала эти удары. — Вы богохульствуете, — произнесла она скорбным голосом. — Да, это, наверно, понравится развратникам. Мадам уже отрезала волосы. Она уже не красится — это порок! Так вот, меня ты тоже возбуждаешь в этой одежде. На этот раз, поскольку у меня нет комплексов, мне захотелось отведать неземных удовольствий. — Он бросился к ней со зверской улыбкой на лице. — Не прикасайтесь ко мне! — воскликнула Элизабет сдавленным от ужаса голосом. — Мадам это не нравится? Мадам позабыла ласки своего Боба? Ну? Хватит ужимок, в постель, моя красавица. Ты прекрасно знаешь, что никто не доставлял тебе сколько удовольствия, как я. Вы понимаете только это, девки... Иди, ложись!.. — Он схватил сложенные руки монахини, вырвал четки и, бросив их на пол, потащил ее в спальню. — Так вот, моя красавица. Ты сейчас успокоишься. Ты еще просить меня будешь. И я хочу сказать, что ты меня все больше и больше возбуждаешь в этой одежде! Аньес ожидала в кафе Сюлли, возле портала Дофин. Она все сделала так, как ее просила Элизабет, когда рассказывала о своем плане в монастырском саду. План этот, на первый взгляд, показался ей бессмысленным, но она с ним в конце концов согласилась, уступая доводам сестры. — Единственный способ окончательно избавиться от этого человека — это пойти вместо тебя. Ты сказала, что он ровно ничего не знает о моем существовании? — Да. Часто, когда мне казалось, что я люблю его, мне хотелось рассказать ему о тебе, но каждый раз внутренний голос запрещал мне это делать. — Голос Господа Бога... Это единственный свет твоего здравого смысла, который был у тебя посреди всего того безумия. Кроме Джеймса, говорила ли ты кому-нибудь о моем существовании? — Нет, даже малышке Жанин. — Это та девушка, которая доказала, что у нее есть сердце? — Да. — Таким образом, сегодня после обеда мы отправимся вместе. Есть ли возле твоего дома кафе или бар, куда месье Боб не имеет привычки заглядывать, и где ты могла бы меня подождать полчаса? — Есть, кафе Сюлли возле портала Дофин, где я никогда не была, у него хорошая репутация. — Ты поставишь машину, чтобы он не смог ее заметить и догадаться, что ты там. У тебя, конечно, есть ключи от квартиры? — Да. — Мы поедем за полчаса до назначенного времени. Как ты думаешь, он уже может быть там? — Конечно же нет. Если он сказал в три часа, он придет ровно в три, не раньше. — Как только ты увидишь, что я открыла дверь и вошла в квартиру, ты отправишься ждать меня в Сюлли. — А ты что будешь делать? — Я приму месье Боба в назначенное время. Так как он не знает, что у тебя есть сестра, он примет меня за тебя... Не беспокойся, я использую в какой- то мере эффект неожиданности: он удивится, увидев тебя в одежде монашки. И я ему спокойно объявлю, что отказываюсь от мира и его забот, чтобы посвятить остаток своих дней бедным. Если это ложь, да простит меня Бог... Но, — добавила она вдохновенно, — я не считаю, что я лгу... Аньес в тревоге сложила руки, как это делала Элизабет: — Тебе придется сразиться с сатаной. — С помощью Бога... Они спали рядом, вместе молились. И вместе подошли, чтобы причаститься. Как ни боялась Аньес за Элизабет, она продолжала сохранять уверенность, что монастырь помогает тем, кто решил остаться здесь навсегда: она сама полагалась на Бога, к которому обратилась, и на Элизабет, святость которой могла сделать чудо. Этот поступок, который еще два дня назад показался бы ей наивным или бессмысленным, теперь не пугал ее. Она подчинялась высшей воле. Сейчас она думала о Джеймсе, как о чем-то далеком, главное было — победить зло. И она уступила сестре и согласилась на благую комедию, которую та решила сыграть. — Я уверена, — сказала Элизабет, — что вернусь в Сюлли через полчаса. Затем вдвоем мы пойдем к Джеймсу. Как только Элизабет ушла, Аньес охватил страх. В какую пропасть вовлекла она свою сестру! Она закрыла глаза и стала горячо молиться. Она старалась ни о чем не думать и довериться воле Иисуса. Элизабет... И больше ничего в мире. Иисус... Элизабет... Полчаса прошло, сестра не появлялась. Каждая минута доставляла Аньес новые мучения. Прошло еще пятнадцать минут, предчувствие несчастья охватило ее. Аньес почувствовала всю глубину их неосторожности, она горько ругала себя за то, что согласилась на эту авантюру. Чем больше она об этом размышляла, тем более отдавала себе отчет, что это была не глупость, а трагическое заблуждение. Поверить в то, что такого негодяя, как месье Боб, может тронуть скромная одежда служанки приюта для обездоленных! Прошел час. Аньес вышла из Сюлли и побежала на улицу Фезандери. Она чувствовала, что ее появление будет более чем кстати, что она должна мчаться на помощь... Подойдя к лестничной площадке своей квартиры, она прислушалась. Ничего, никаких звуков! Аньес бесшумно открыла дверь. В гостиной никого не было, но внимание Аньес привлек предмет на ковре — четки Элизабет. Едва держась на ногах, она подняла их, как реликвию. Дверь, ведущая в спальню, была закрыта. Аньес вновь прислушалась. Тишина... Охваченная дрожью, она открыла дверь и застыла, потрясенная, не веря своим глазам. Поперек кровати, с широко открытыми глазами, устремленными вверх, лежала Элизабет. Аньес прикоснулась к ее лицу, сняла белый чепец, черную шаль... Она упала на колени, охваченная ужасом. Она нашла в себе еще достаточно сил, чтобы склониться к груди Элизабет: сердце не билось. Платье, вся одежда казались нетронутыми. — Этого не может быть, — прошептала она, рухнув на пол. Ее слезы капали на скромное платье мертвой, в то время как руки ее судорожно сжимали уже холодные руки сестры. — Этого не может быть, — повторила она, всхлипывая, не находя других слов. Она не сомневалась, что это было делом рук Боба. Но отнять у нее ее чистоту он так и не смог. Невеста Иисуса так и осталась невестой Иисуса, и ее душа обрела славу... Аньес долго молилась. Ею овладело странное спокойствие. Придя в себя, она собрала все силы, чтобы осмотреться и подумать о том, что произошло здесь. Беспорядок, царивший в комнате, говорил о том, что Боб испугался и сбежал, даже не пытаясь замести следы. Преступление было налицо — Элизабет была задушена. Человек, все просчитывающий, умевший из всего извлечь выгоду, в подобной ситуации растерялся. Все указывало на то, что он убийца, а бегство его доказывало это больше чем что-либо другое. Аньес вновь стала на колени возле кровати, чтобы попросить у Господа помощи и благословения. Сейчас она думала не столько о смерти своей сестры, сколько обо всем, что составляло ее жизнь. Она сравнивала человеческую драму с общественным скандалом в связи с убийством монахини приюта обездоленных, которая менее всего старалась быть замеченной в течение всей своей короткой жизни и держалась в тени обитателей приюта. Что будет с этими стариками, для которых сестра Элизабет была одновременно последним солнечным лучом в этом мире и надеждой в ином! Но из-за этой смерти пострадают не только старики, а вся община. Пресса, всегда падкая на сенсацию, не напечатает ли она в ужасном, искаженном виде эти факты, выставив на обозрение толпе броский газетный заголовок: Монахиня, задушенная в доме сутенера...? Какая сенсация! Люди будут смаковать подробности, погрузившись в скандал. Это не сможет не отразиться и на приюте, который обольют грязью. Противники церкви будут ухмыляться и зубоскалить. Аньес, казалось, уже слышала их враждебные голоса: Вы прекрасно видите, что они не святые, эти монахини... Под их лицемерной одеждой иногда скрываются блудницы и похуже других! Только не надо говорить, что эту сестру Элизабет задушил сутенер просто так. Что она у него делала? Если он ее и убил, то это простое сведение счетов... Должно быть, он был ее любовником! Это ему она приносила деньги со сборов от пожертвований... Нет, нельзя допустить, чтобы разразился подобный скандал. Аньес поняла, что его нужно избежать любой ценой — это было ее первостепенной задачей, а чтобы все удалось, нужно действовать немедленно. Ощутив внезапный прилив энергии, она принялась за дело. Как если бы внутренний тайный голос, сколько раз помогавший ей в беде, продолжал ее вдохновлять: Ты не ошибаешься, Аньес... Все, что ты собираешься сделать, необходимо. Ты у меня в долгу: я спасла тебя, принеся себя в жертву. Теперь твоя очередь... Аньес принялась за необычную работу. Она начала с того, что открыла ящик и достала пару очень тонких перчаток, чтобы не оставлять своих следов. Затем она хладнокровно стала раздевать свою сестру. Раздев ее полностью, она опустилась на колени перед телом и произнесла: — Прости меня, сестричка, за то, что я сейчас сделаю. Сняв чепец, она с волнением посмотрела на коротко подстриженные волосы Элизабет и вдруг поняла, что в тот день, когда и сама подстригла свои золотые локоны, она совершила первый шаг, приблизивший ее к сестре и Ордену Святого Жана, которому теперь оказывала помощь. В том и другом случае ее волей руководила какая-то высшая сила. Она поняла, что путь к физическому сходству был лишь первым шагом к моральному. И она поняла к тому же, что Бог никогда полностью не лишал ее своего милосердия. Она выбрала один из своих костюмов и надела на Элизабет. Костюм, в который она была одета в день посещения приюта, и о котором ее сестра сказала: Из всей твоей одежды я больше всего предпочитаю этот черный костюм. Кто знает, не думала ли сестра в тот момент, какой монахиней могла бы быть Аньес, если бы Бог выбрал и ее? Этот костюм был очень к лицу Элизабет, так как фигуры у сестер были одинаковы. Все, что было у Аньес, могла носить Элизабет, и наоборот. Словно подтверждая это, Аньес переоделась в скромную одежду своей сестры. Теперь в безмолвной комнате была только монахиня, находившаяся при умершей. Сколько времени длилась эта работа? Четверть часа или больше? Время теперь не имело никакого значения. В последний раз она посмотрела в зеркало и поняла, что распрощалась с миром навсегда. Больше никогда она не наденет другую одежду. Жертва Элизабет не будет напрасной, ее сестра готова занять ее место. Так же спокойно поддельная Элизабет достала из шляпной коробки письмо генеральному прокурору и сожгла его. Больше не было необходимости жаловаться на месье Боба. Она вернулась в гостиную и набрала номер. — Полиция? Приезжайте побыстрее! Совершено преступление на улице Фезандери... Аньес, присев у постели, стала ждать, перебирая разорванные четки, которые подняла с ковра. После каждого десятка она повторяла: — Сестричка, стань посредником между мной и Богом, чтобы я во всем походила на тебя. Полицейская машина приехала быстро. Вслед за ней подъехала машина с группой криминалистов. Не было ни одного инспектора, ни одного полицейского, который бы не удивился, увидев монахиню, сидящую возле своей убитой сестры. Удивление сменилось уважением. Аньес представилась: — Сестра Элизабет. Я служу в приюте на авеню дю Мэн... Проверка длилась недолго. Новость о смерти Аньес быстро разнеслась по приюту обездоленных. Все были потрясены. Возможно ли, чтобы та, чью свадьбу собирались праздновать через два дня, ушла из жизни накануне свадьбы. Все, кроме преподобнейшей настоятельницы, ничего не знали об обстоятельствах трагедии. Нельзя сказать, что они совсем не читали газет, но убийства с целью ограбления никогда не привлекали внимания ни монахинь, ни обитателей приюта. Расследование шло своим чередом. — Не могли бы вы сказать, сестра, как это произошло? — Я ничего не видела, инспектор. Когда я пришла, то застала сестру в том виде, в каком нашли вы ее. — У вас с ней была встреча? — Да, чтобы уточнить детали церемонии, которая должна была состояться послезавтра в нашей часовне. Она рассказала все, что могла, и больше ничего. Таким образом полицейские узнали о помолвке и предстоящей свадьбе с американским офицером. — У вас есть ключ от этой квартиры? — Нет. Я даже никогда раньше здесь не была, но, учитывая предстоящую свадьбу... — Кто вам открыл, когда вы позвонили? — Никто... И мне не нужно было звонить: дверь была приоткрыта. Сначала меня это очень удивило. Я всего лишь чуть-чуть ее толкнула. В квартире была только Аньес. — В спешке убийца даже не закрыл дверь... Кого-нибудь вы подозреваете? — Да. За этим категорическим признанием последовала тишина. — Говорите же, сестра. Расскажите обо всем, что вам известно. И мнимая Элизабет рассказала о визите, который нанесла ей умершая Аньес накануне вечером, чтобы наконец-то рассказать о существовании некоего месье Боба, о котором она до недавнего времени ничего не знала. По мере того, как она говорила, инспектор делал заметки. Когда она закончила, тот сделал вывод: — Все это похоже на сведение счетов... Затем он обратился к одному из своих подчиненных: — Из судебно-медицинской экспертизы еще не звонили по поводу идентификации отпечатков пальцев? — Еще нет. — Сейчас же соедини меня с управлением. Он взял трубку: — Алло, это ты, Дюврай? Проверь по картотеке, нет ли чего на некоего Роберта, прозванного Месье Боб, который выдавал себя также за Жоржа Вернье, занимающегося импортом-экспортом... Перезвони мне, я буду здесь. — Что это за специальная картотека? — невинно переспросила монахиня. — Конечно, сестра, это не ваше поле деятельности. Специальная картотека занимается в основном преступным миром: кого там только нет... Но давайте вернемся к преступлению. Короче говоря, вы считаете, что Боб задушил вашу сестру, так как был вне себя, узнав, что она ускользает от него и выходит замуж за американца? — Да... — Это допустимо, но у нас нет доказательств. Этот человек не новичок в своем деле. У меня есть все основания так считать, и мне не очень верится, что он мог так поступить. Зачем ему подвергать себя такому риску? Эти люди предпочитают действовать исподтишка... И они не оставляют следов. Если только его не охватил приступ неудержимой ярости — это было бы единственным объяснением... Как вы считаете, ваша сестра была очень влюблена в своего жениха? — Прежде всего, ее терроризировал этот Боб, она только и мечтала, как бы избавиться от него. Ей почти бы это удалось, выйди она замуж за американского офицера. — Я понимаю, месье Боб мог попытаться шантажировать вашу сестру. Если только он не хотел наказать ее... Но он избрал не самый лучший способ. Есть у вас фотография сестры, здесь или в приюте? — Нет. — Конечно, нет и фотографии ее любовника? — Это отвратительное слово, месье инспектор. — Знаю, сестра. Однако, исходя из того, что вы мне только что рассказали, им-то и был для вашей сестры месье Боб. Я понимаю, что вам нелегко вдруг обнаружить, что ваша сестра, которой вы с детства доверяли, обманула вас. — Аньес никогда меня не обманывала... Если она и не рассказала мне об этом раньше, то только потому, что боялась причинить мне боль. — Ну разумеется. Нужно представить себя на ее месте: нелегко признаться в подобном образе жизни единственной родственнице, которая к тому же монахиня! Тот факт, что она наконец-то решилась на это вчера вечером, всего за двое суток до своей свадьбы, доказывает, что ее покровитель ей угрожал. Очень жаль, что она не нашла в себе мужества рассказать вам об этом раньше, сестра! Это помогло бы избежать многих неприятностей, особенно в отношении вас. — Что касается меня, то это не имеет никакого значения. В моем сердце Аньес всегда останется всего лишь жертвой. — Вам повезло, сестра, что вы находите утешение в религии! Она помогает все вынести. Правда, вы достаточно повидали горя среди ваших стариков... Служанка обездоленных опустила глаза. Раздался телефонный звонок. Инспектор взял трубку: — Алло! Это я. Слушаю... — На том конце провода говорили долго. Перед тем, как положить трубку, инспектор сказал: — Это во многом проясняет дело... Спасибо. Он повернулся к монахине: — Не называла ли вам сестра настоящее имя сутенера? — Я думаю, она знала его только под именем Робер и двумя псевдонимами, которые я назвала. — Она была не слишком любопытна, бедняжка! Его действительно звали Робер, Робер Мирель. Он действительно сутенер, на него есть данные в картотеке. Но у него не было судимостей, он чист, хотя это и не значит, что он ангел, вовсе нет. Я думаю, сестра, что вы правы... — Что вы имеете в виду? — Очень похоже, что этот человек в припадке ярости задушил вашу сестру. Это рецидивист. — Я не совсем вас понимаю. — Мы подозревали, что он поступил так однажды с другой девушкой, некоей Сюзанн, которую нашли утром, отравленную газом, в меблированных комнатах. Анализы показали, что она была совершенно пьяна, когда задохнулась. Должно быть, он напоил ее, а потом открыл кран. — Почему вы не арестовали его тогда? — По двум причинам. Во-первых, он хорошо подготовился к этому делу: единственные отпечатки, найденные на газовой колонке в ванной, принадлежали девушке. Во-вторых... Я могу вам об этом сказать — монахиня все равно, что священник, вы умеете хранить тайну. Этот месье Боб оказал нам немало услуг, как осведомитель. Мы нуждаемся в таких типах... Наше начальство, должно быть, поразмыслило и решило, что лучше считать смерть девушки самоубийством, чем потерять, арестовав так называемого Боба, осуществлявшего контроль над одной политической организацией, которая могла бы быть в тягость правительству. Да, сестра! Такого нет в монастыре, но это тем не менее случается. — Следуя вашей морали, инспектор, человек может убить, если он является доносчиком? — Простите, сестра, если мои слова вас шокировали. — Как вы только что сказали, инспектор, я повидала слишком много человеческого горя, чтобы что-то могло меня шокировать. — Успокойтесь, сестра! Если этот Боб отделался подозрением после первого преступления, теперь у него это не получится. Я вам клянусь, что ваша сестра будет отмщена. — Моя одежда запрещает мне думать о мщении. Любой преступник — всего лишь несчастный, который должен отвечать за свои поступки перед Создателем. Но я также считаю, что должна восторжествовать справедливость, иначе дурные наклонности будут управлять людьми... — В ваших словах истинная правда, сестра. Сейчас необходимо отыскать месье Боба. Он не мог уйти далеко. Прошло не слишком много времени, чтобы он успел убежать за границу. Как только данные на него были обнаружены в нашей картотеке, его приметы сразу же передали полиции, на вокзалы, в морские и воздушные порты, пограничные пункты. В настоящее время он, скорее всего, скрывается в Париже и выжидает момент, чтобы сбежать, когда о нем забудут. Это излюбленная тактика таких господ. Все зависит от количества денег, которые он смог отложить. Если они у него есть, он может скрываться в течение нескольких месяцев. Если их у него нет, он выйдет из своего убежища. — У него их не должно быть много, — заметила мнимая Элизабет. — Иначе он не потребовал бы от моей несчастной Аньес такую сумму, чтобы разрешить ей спокойно выйти замуж. — Сестра, это ни о чем не говорит! Такая сумма могла быть лишь выкупом, он потребовал ее из принципа. И вы можете быть уверены, что он уже нашел сообщников. Они помогают друг другу! При слове сообщники во взгляде монахини блеснул странный свет, который не мог не заметить инспектор. — У вас есть какие-то подозрения? — Я только что вспомнила еще об одном признании Аньес. Мне не хотелось бы никого обвинять... — Когда речь идет о том, чтобы найти преступника, сестра, нужно говорить все! — Так вот, господин инспектор, Аньес дала мне понять, что этот месье Боб заставлял... Как же она выразилась... Заставлял работать... Да, именно так она и сказала! Это чудовищно, не так ли? Заставлял работать на него другую женщину. — Это меня не удивляет, и это очень интересно! Если мы отыщем девушку, мы найдем и его. Мне кажется, я вспомнила. Моя бедная сестра сказала мне, что ее зовут Жанин, и что она брюнетка... — Она даже об этом рассказывала? — Да, она была привязана к Аньес. Она также была одной из жертв месье Боба. Аньес рассказала мне, что совсем случайно встретила эту Жанин, когда та ехала на Елисейские поля. — Так у нее есть машина? — Да, Аньес даже сказала, что она красного цвета. — Простите за вопрос, сестра, но не показалось ли вам, что Аньес дружила с этой девушкой? — Она говорила, что это неплохая девчонка. — Ну, вы скажете, сестра, — неплохая девчонка! — Я не думаю, месье, что, если женщина опустилась так низко, то она обязательно плохая. — Вы правы: среди них есть всякие. Вернемся к этой Жанин... Если они были подругами, то, должно быть, встречались не только на улице. Здесь, например. — Конечно, нет! Аньес объяснила мне, и это поразило меня, что эта девушка полностью игнорировала, что ее... как она сказала?.. — Покровитель? — Именно так! Эти ужасные слова... Словом, что это человек был месье Боб. Она называла его Месье Фред. — И ваша сестра ничего не сказала ей... Это еще одно слово из жаргона преступного мира, сестра... чтобы ввести ее в курс дела? — Нет. — Странно! Почему ваша сестра так поступила? — Я полагаю, она боялась, что Жанин проболтается. Аньес находила ее не очень умной. — Короче говоря, если я вас хорошо понял, Аньес знала, что месье Боб живет на деньги еще одной женщины? И что ей удалось подружиться с ней, но она так и не открыла ей правду? — Наверное, так оно и было. — Это очень важно. Он обратился к одному из своих помощников: — Отправляйся! Ты все слышал? Предупреди вначале полицию нравов, в частности тех, кто занимается восьмым, шестнадцатым и семнадцатым округами: это именно те места, где работают эти дамочки в машинах. Как только найдете девушку, привезите ее сюда. Мы ждем тебя, поспеши! После его ухода инспектор сказал монахине: — Такая память, как у вас, — настоящий клад! Мнимая Элизабет скромно ответила: — Нам она просто необходима, чтобы восполнить ее недостаток у наших стариков. — Вы делаете прекрасное доброе дело, сестра! — Вот почему, месье инспектор, я в ужасе от мысли, что пресса, ухватившись за это преступление, может связать его с нашим приютом, сообщив не только о том, что у жертвы была сестра-монахиня, а также и о том, что она должна была послезавтра обвенчаться в монастырской часовне! — Вы же видите, что здесь нет прессы. А если и появится кто-нибудь из журналистов, я попрошу его вернуться туда, откуда он пришел. Я также считаю, что в этом деле нужно проявить наибольшую сдержанность. Люди так злы, особенно эти глупцы. Они способны написать все, что угодно, что может плохо отразиться на вашем Ордене Святого Жана, который во всем мире пользуется уважением. В полиции работают не ангелы, но мы все же и не богохульники. — Я уверена, что вы намного сердечнее, чем хотите казаться. — Спасибо, сестрица... Мне нравится вас так называть. Это можно сказать только служанке обездоленных! Он посмотрел на покойницу! — Вам, наверное, странно видеть своего двойника в таком состоянии? Бесспорно, сестра, вы точно знаете, как будете выглядеть, когда придет ваш черед... — Да. — Сходство просто поразительное! Позвольте спросить: как вашей сестре удалось скрыть ваше существование от любовника? Вы действительно уверены, что это так? — Месье инспектор, вам, наверное, не приходилось общаться с близнецами, иначе вы знали бы, что они способны хранить секреты, настоящие секреты. К тому же она с должным уважением относилась к одежде, которую я ношу, чтобы не рассказывать о ней месье Бобу. Он продолжал смотреть на покойницу: — У нее тоже были короткие волосы... — Она говорила, что хотела следовать моде. — Но вы ведь, сестра, добровольно остригли волосы не для того, чтобы следовать моде, а от самоотречения... Я прошу прощения, что напоминаю о некоторых тягостных деталях, но нужно подумать о похоронах. Монахиня задумалась на минуту и ответила: — Я попрошу нашу мать-настоятельницу, чтобы они состоялись в часовне приюта. Не думаю, что она откажет мне в этом, так как уже давала согласие на венчание там послезавтра. — На послезавтра? Думаю, что вы можете оставить эту дату... — Это ужасно. — А ее жених? Его нужно предупредить. — Бедный Джеймс! Я возьму на себя эту трудную миссию. — Вам не стоит тянуть с этим. Не знаете ли, где он может быть сейчас? — Должно быть, на корабле. — В Марли? Хотите, я дам вам одну из наших машин? — Я буду вам за это очень признательна. Вновь раздался телефонный звонок. — Да, это я, — сказал инспектор, поднимая трубку. Его лицо осветилось улыбкой, когда он переспросил: — Уже?.. Браво! Вот что я называю хорошей работой! Вези ее сюда, только смотри, ничего не говори! Она недовольна? Это не имеет никакого значения. Скажи ей, что это обычная проверка личности, и ее отпустят через полчаса. Положив трубку, он сказал монахине: — Браво! Они нашли брюнетку. — Они не сделают ей ничего плохого? — Все будет в порядке, сестра. — Где они ее обнаружили? — На улице Марбёф, когда она выходила из кафе. Бармен — наш осведомитель... Вы были правы, у нее красная спортивная машина. Они будут здесь через несколько минут. Как вы считаете, ваша сестра, сумев сохранить в тайне от любовника ваше существование, поступила так же и с этой девушкой? — Я в этом уверена, Аньес сказала мне вчера вечером, что о моем существовании знал только ее жених. — Значит, Жанин неизвестно, что у вашей сестры была сестра, как две капли воды похожая на нее? — Вы можете быть в этом уверены. — Тогда, сестра, я попрошу вас пойти на кухню и не выходить, пока я вас не позову. — Зачем такая предосторожность? — Чтобы сделать двойной тактический ход. Первый — когда она увидит свою подругу на постели... — А разве ваши люди не рассказали ей обо всем? — Мои люди говорят мало. Другим будет ваше появление. Девушка подумает, что сходит с ума, и во всем сознается. — Но в чем может сознаться эта несчастная? — Где прячется ее покровитель. Это все, что мы хотим узнать от нее. — Вы считаете, она знает об этом? — Если в тот момент, когда он сбежал, совершив преступление, у него было мало денег, первое, что он должен был сделать, — это пойти за деньгами к другой женщине, которая на него работает. А поскольку к этому времени она не могла много заработать, он, должно быть, приказал ей обделать хорошенькое дельце — это такое выражение, сестра, — чтобы принести ему как можно быстрее необходимую сумму. Наверняка он назначил ей место, где она должна этой ночью отдать ему деньги. Когда мои люди ее обнаружили, она была вся в работе и собиралась уехать с клиентом, которого подцепила в баре. Возможно также, что Боб попросил об этом и своих дружков, но меня это удивило бы: он должен их остерегаться, понимая, что они также могут быть осведомителями... Он посмотрел в окно: — Внимание! Молодая особа выходит из машины в сопровождении наших ребят. Я еще раз прошу прощения, сестра, что отправляю вас на кухню. — Подчиняюсь вам, господин инспектор, так как вы должны делать свое дело. Но не находятся ли методы запугивания, к которым вы собираетесь прибегнуть, чтобы заставить говорить эту несчастную, в противоречии с христианской моралью? — Увы, сестра! Я признаю это: так поступают только в полиции. Но, к сожалению, с некоторыми божьими созданиями только это может дать результат. В гостиную ввели совершенно ошеломленную Жанин. В считанные секунды инспектор оценил ее, понимая, что она совсем из другого теста, чем умершая, и сказал ей без церемоний, указав на кресло, поставленное так, чтобы сидящему не была видна дверь в спальню: — Садись... — Я запрещаю вам говорить мне ты! Кто вы такой? — Тебе показать мою визитную карточку? Разве недостаточно тех документов, которые предъявили тебе, задержав за работой? Девушка не ответила. — Так это тебя зовут Жанин? — А вам что до этого? — Абсолютно ничего! И давно ты работаешь на Фреда? Жанин снова не ответила. — Ты будешь отвечать, да или нет? — По какому праву вы меня здесь допрашиваете? Мы не в полиции. — Послушай, малышка, не говори таким тоном, а то мы быстро отучим тебя так разговаривать! Лучше отвечай на мой вопрос. — Я работаю только на себя, и только когда мне этого хочется. — Артистка! Хорошо же... Раз уж ты любишь сюрпризы, я подготовил тебе один, который приведет тебя в восторг. Он схватил ее за руку и потащил к закрытой двери спальни. Резко открыв ее, он спросил, указав на кровать: — А ее, ее ты тоже не знаешь? Глаза Жанин округлились от ужаса. Она взмахнула руками, словно хотела оттолкнуть страшное видение, и упала, потеряв сознание. — Теперь она падает в обморок! Я знал, что это подействует на нее, но не думал, что до такой степени. Принесите побыстрее воды! Помощники принесли из ванной единственную посуду, которая там нашлась: два стакана для полоскания рта. Комиссар плеснул водой ей в лицо. Девушка открыла глаза. — Уже лучше? — нарочито участливо спросил инспектор, склонившись над ней. — Ты в самом деле любила свою подружку. И ты права: это была замечательная девушка. Ты тоже не совсем пропащая, малышка! Вы всего лишь жертвы. Когда ты видела ее в последний раз? — Несколько дней тому назад. — Где? — В том баре, где я только что была. — Это ваш наблюдательный пункт? — Нет. Мы там встречались, чтобы поболтать. — Жаль, что ей так и не хватило времени, чтобы рассказать тебе по секрету о своей близкой кончине. Не знаешь ли ты, кто мог это сделать? Девушка промолчала. — Понимаю: если тебе и известно что-либо, ты не собираешься нам рассказывать. Болтовня дорого обходится девушкам твоей профессии. Все дело в том, что твою подругу задушили. И есть все основания полагать, что это может случиться и с тобой. — Почему именно со мной? — Бог троицу любит, крошка! Знаешь, кто это сделал? Ты догадываешься, но не хочешь признаться, не так ли? Но тебя об этом и не спрашивают, потому что мы знаем, кто это сделал. Это покровитель твоей подруги, некто Жорж. Ты, наверное, слышала о нем? — Она рассказывала мне только о каком-то Андре. — Она говорила тебе только то, что могла сказать. Андре или Жорж, какая разница. Это вымышленные имена. Так ты его знаешь? — Клянусь, что никогда его не видела. — Да нет, ты его видела! Он твой знакомый! Заметь, его также зовут Фред. Это тебе ни о чем не говорит? Жанин побледнела, пробормотав: — Фред? Этого не может быть! — Зачем мне это придумывать? Жорж или Андре твоей подруги, твой Фред или некто Роберт, называемый Месье Боб — это один и тот же человек! И это он задушил твою подругу. Ты удивлена? Не хочешь ли отправиться в полицию, чтобы посмотреть его дело? Этого негодяя там давно знают. — Вы лжете! — воскликнула Жанин. — Вы все это выдумали, чтобы я неизвестно в чем созналась! Это ложь, Фред не может быть Андре. — Но Андре и есть Фред! К тому же Аньес знала об этом. — Если бы она знала, она сказала бы мне. — Повторяю, она не рассказала тебе о многом, крошка. Например, она не сказала, что девушка, которую ты заменила, не покончила с собой. Андре, называемый Фредом, потихоньку с ней расправился. Девицу звали Сюзанн. Она была первой. Теперь пришла очередь и второй, а вскоре, если ты не поможешь его отыскать, наступит и твоя очередь. Такая перспектива тебя устраивает? — Нет, я этого не хочу. — Это я понимаю. А раз ты этого не хочешь, ты скажешь, где сейчас скрывается Фред. — Я не знаю, я его не видела. — Ты его видела не более двух часов назад. Он приходил за деньгами, — не так ли? А поскольку ты к этому времени еще недостаточно заработала, он дал тебе адрес, куда ты должна их ему принести этой ночью. Поэтому ты так торопилась обслужить клиента, которого подцепила в баре на улице Марбёф, где ты обычно не работаешь. По-твоему, это тоже сказки? Подавленная Жанин не отвечала. — Тебе больше нечего сказать? Теперь, если ты мне не веришь, я познакомлю тебя кое с кем, в чьих словах ты не сможешь сомневаться, и кому твоя подруга обо всем рассказала вчера вечером. Она даже рассказала ей о тебе! Поэтому мы тебя и нашли. — Он направился к кухне, открыл дверь и сказал почтительно: — Пожалуйста, сестра, входите. Поддельной монахине пришлось сделать нечеловеческое усилие, чтобы подойти с выражением боли и спокойствия на лице к той, которая еще несколько дней назад считала ее самой близкой подругой. Брюнетка сначала посмотрела на нее с изумлением, затем как бы с ужасом и пробормотала: — Невозможно! — Да нет, возможно! — сказал инспектор. Кто... Кто вы? — спросила обескураженная девушка. — Сестра Элизабет, — ответила тихим голосом монахиня. — Ваша подруга была моей сестрой. Вы ничего обо мне не знаете, но она мне очень много о вас рассказывала. Она вас очень любила. Жанин переводила обезумевший взгляд с живой на мертвую, и с мертвой на живую, не в силах произнести ни слова. Полицейский заговорил первым: — Признаюсь, что подобное сходство поражает... Она никогда не говорила тебе о своей сестре? Как видишь, она не все тебе рассказывала. Сестрица, повторите этой женщине то, что ваша сестра рассказала вам вчера вечером. Выслушав мнимую Элизабет, пораженная Жанин проговорила: — Хорошо, я все расскажу! — Еще воды? — спросил инспектор. — Нет. Она заговорила монотонным голосом, тяжело переводя дыхание: — Он нашел меня на Елисейских полях и сделал знак, чтобы я остановилась в начале авеню Монтень. Он был в такси. Затем, пересев ко мне в машину, приказал: Двигай! Пока мы ехали в сторону Алма, он рассказал мне: У меня большие неприятности, я должен какое-то время скрываться, а затем уехать за границу. Устроившись, я дам тебе знать. Ты приедешь ко мне, и мы заживем счастливо. Только мне срочно нужны деньги! Постарайся их достать. У тебя сейчас сколько? Мне только что заплатили десять тысяч, он забрал их и приказал найти его только в том случае, если заработаю еще пятьдесят. Я сказала ему, что не знаю, получится ли это. Он ответил, что я могу занять деньги у подруг. И принести их ему до полуночи. — Куда ты должна принести ему деньги? — В маленькое кафе рядом с Бастилией... — Покажи адрес. Она протянула клочок бумаги, на котором был нацарапан адрес. Прочтя, инспектор проворчал: — У Жюля! Я знаю, где это! Он сам будет тебя там ждать? — Да, во втором зале. — В котором часу? — С одиннадцати... — Вот он и попался, твой Фред! Никуда теперь он не денется! Глупец, с шестьюдесятью кусками далеко не уедешь. Теперь он должен сожалеть о том, что столько промотал на скачках и проиграл в рулетку! Если бы он мог предвидеть, что ссора с одной из его подопечных закончится таким образом, он копил бы деньги. Это еще раз подтверждает мое предположение, что он убил ее в приступе ярости. Гнев — плохой советчик, особенно тогда, когда нужно спрятать концы в воду. Он вновь посмотрел на брюнетку, выглядевшую совершенно измученной: — Ну что, такие дела заставляют призадуматься, не так ли? Ты всего лишь несчастная девушка... Ответь мне еще на несколько вопросов, и я оставлю тебя в покое. Он вышел на площади Алма? — Да... — А он признался тебе, что задушил девушку? — Да. — Сказал ли он тебе по какой причине? — Он сказал, что она была шлюха, которая на него донесла... — Всего-навсего? А он не сказал, как ее звали? И что он заставлял ее работать уже в течение трех лет? Признайся, ты была бы потрясена, если бы он сказал, что ее зовут Аньес? — Аньес? — переспросила девушка, подняв голову. — Ее звали Кора. — Кора? Это что-то новенькое. Сестра, говорила ли вам ваша сестричка, что: она изменила имя? — Да... Я забыла вам об этом сказать, месье инспектор. Аньес даже дала мне понять, что этого потребовал сутенер: ему казалось, что имя Аньес не подходит для ее профессии. Прежде чем ответить, инспектор посмотрел на умершую: — Он ошибался, месье Боб! Аньес подходит ей намного больше! Затем он обратился к Жанин: — Мы тебя не арестуем, нет никаких оснований. Ты останешься под нашим наблюдением, пока мы не арестуем сутенера. Спокойнее всего будет в участке: сейчас тебя туда отведут, а к часу ночи отпустят. Но я хочу дать тебе хороший совет: остерегайся хвастаться своим будущим клиентам, что ты могла быть третьей жертвой месье Боба! Пресса ухватится за эту историю, возможно, тебя даже попросят дать интервью. Ты не можешь этого делать из уважения к памяти твоей подруги. Сестра, а вы как считаете? — Я уверена, месье инспектор, что эта девушка будет молчать. — Да, сестра. Я вам это обещаю. Мнимая Элизабет обратилась к инспектору: — Не разрешите ли вы мне остаться с ней с глазу на глаз на несколько минут? — Конечно же... Полицейские вышли в гостиную. — Жанин, я уже говорила вам, что Аньес вас очень любила. — О! У вас точно такой же голос, как у нее, и мне кажется, что это ее я слышу, — воскликнула девушка. — Я ее тоже любила, — сказала она в порыве. — Но почему она не назвала настоящего имени? Она ведь могла мне доверять, я ей это доказала. — Она мне говорила об этом. И была вам очень признательна. Я уверена, что когда-нибудь она вам сказала бы, что ее зовут Аньес, и кем в действительности был тот, который вас обманывал. Но, к сожалению, Господь не оставил ей времени на это! — Господь? — переспросила Жанин с недоверием. — Скорее уж Боб. — Нет. Всеми нашими поступками управляет высшая сила. Это Бог решил, что моя бедная сестра уже достаточно пожила... — Не хотите ли вы заставить меня поверить, что именно Господь направляет убийц? — Я думаю, что он использует их, как орудие своей божьей воли. Так как Жанин смотрела на нее, не понимая, мнимая Элизабет продолжала: — Не кажется ли вам, что Господь именно таким образом хотел вас предостеречь? Вы должны благодарить его, что он пощадил вас, и молиться за вечный покой той, что была вашей подругой... Вы знаете молитвы? — Я молилась, когда была маленькой. — Их нельзя забыть! Мы станем на колени у этой постели и помолимся Божьей Матери, чтобы душа нашей умершей покоилась в мире... Они опустились на колени. Мягкий голос монахини начал: Я обращаюсь к тебе, всепрощающая Дева Мария... Более грубый голос девушки продолжил: Молись за нас, бедных грешников... Когда они закончили молиться, большие глаза Жанин, эти огромные черные глаза, которые показались Аньес такими красивыми в день их знакомства, наполнились слезами. В полном смятении она спросила: — Сестра, что со мной теперь будет? — Вы станете той, какой всегда хотели быть: порядочной девушкой... До свидания, Жанин. — Спасибо, сестра. Когда девушка вышла в сопровождении двух полицейских, инспектор сказал мнимой Элизабет: — Очень жаль, что они не могут стать монахинями. Это был бы самый лучший способ их перевоспитания с тем, чтобы они приносили, наконец, пользу! — Необходимо еще и призвание, — сказала монахиня. — Инспектор, могу ли я воспользоваться вашим предложением и взять одну из машин, чтобы поехать к Джеймсу? — Вас уже ждут внизу. — Затем я возвращусь сюда, чтобы посидеть у постели умершей. — Она не будет в одиночестве. Во время вашего отсутствия в квартире останутся двое полицейских. — Бедняжка Аньес! Думала ли она, что у ее постели будут дежурить полицейские? — Полиции приходится всем заниматься, сестра! Мне кажется, что вы считаете нас бессердечными. — Я вас уважаю — вас и вам подобных, но я глубоко убеждена, что самая эффективная полиция — это та, которая черпает вдохновение в милосердии. — Это спорная точка зрения, сестра. Тем не менее разрешите выразить вам наши самые искренние соболезнования. — Благодарю вас, месье инспектор. В то время, когда полицейская машина увозила ее в сторону Марли, мнимая Элизабет пребывала в задумчивости... Сначала она от всей души поблагодарила свою сестру-мученицу за то, что она не переставала вдохновлять ее во время допроса, так что она смогла ввести в заблуждение полицейских и сыграть самую трудную роль в своей жизни. Роль? Была бы это всего лишь роль? Инстинктивно, но, чтобы шофер не заметил странных жестов монахини, сидевшей одиноко на заднем сидении, она прикоснулась к скромному белому чепчику, обрамляющему ее голову, к повязке, которая обрамляла ее лоб, к скромной накидке монахини из Канкаля... Пальцы ее продолжали скользить по черному платью, по талии, перехваченной кожаным поясом. Дотронулись до разорванных четок, которые ей все же удалось прикрепить к поясу, как это делала Элизабет и все монахини. Затем она сложила руки в молитве. Не являлся ли этот жест самым таинственным из всех жестов? Ее руки, не знавшие тяжелого повседневного труда, были руками грешницы, которых Аньес стыдилась. Ей хотелось получить очищение трудом на благо Господа и обездоленных этого мира... Аньес не нужно было смотреться в зеркало, чтобы увидеть, что она совсем не та, что была прежде. К физическому сходству с сестрой присоединилось духовное. Как будто мысли, сердце и особенно душа Элизабет перенеслись в Аньес. И это было самым большим чудом той, что была уже на небесах. Сверхъестественное вмешательство Элизабет не заставило себя ждать: оно было таким же молниеносным и эффективным, как и принятое ею накануне земное решение освободить свою сестру от сомнительного прошлого. Аньес также понимала, что ни разу за время мучительного допроса она не солгала, ее ответы были искренними, так как она в самом деле стала сестрой Элизабет. Умерла Аньес-Ирма, а не Элизабет. Через несколько минут ей предстоит в присутствии того, кого она любила всем сердцем, самое мучительное испытание. Добровольно, потому что этого требовала память умершей, Аньес принесет в жертву свою любовь. Элизабет не побоялась пожертвовать своей жизнью, чтобы ее сестра смогла, наконец, освободиться от своего прошлого, теперь наступила очередь Аньес исполнить свой долг и занять место сестры. Таким образом, ни одна сестра не предаст другую...

4

БОГ ЕСТЬ ЛЮБОВЬ Если никогда прежде до Джеймса ни один офицер военно-морских сил США не посещал приют на авеню дю Мэн, то и монахиня также впервые находилась в приемной каюте крейсера. Современная обстановка напоминала приемную лишь сдержанностью и аскетизмом. Капитан вскоре пришел. — Элизабет? Какой сюрприз! Чем я заслужил такую честь? Монахиня не отвечала, и он спросил с волнением: — Что-нибудь серьезное? — Очень серьезное, Джеймс! — Что вы хотите этим сказать? — Аньес больше нет с нами... Он смотрел на нее, не понимая. Она повторила: — Господь призвал вашу невесту к себе... — Она стала рассказывать, как уже это делала полицейским, обстоятельства, при которых была обнаружена ее сестра в квартире на улице Фезандери. Слушая ее со все нарастающей тревогой, потрясенный офицер переспросил: — Задушена? Но почему? Что она сделала плохого? — Тому, кто ее убил, ничего. Напротив, она сделала плохо вам. — Мне? — Скрыв от вас в самом начале вашего знакомства подробности, той жизни, которую она вела... Поверьте, Джеймс, я потрясена тем, что вынуждена делать это разоблачение, но мой долг сказать вам теперь, когда ее нет с нами, что Аньес недостойна вашей любви. Красивый офицер в упор ясными глазами долго смотрел на монахиню, перед тем как сказать: — Элизабет, вы не должны так говорить! Вы, как и я, так не думаете. Я знаю, какой нежностью вы окружали Аньес, и она платила вам тем же, как вы этого заслуживаете. Зачем пытаться очернить то, что было прекрасно? Я также знаю, что Аньес любила меня и была на все готова ради нашего счастья. — Джеймс, вам и это известно? — Да. — Вы правы: Аньес была совершенно искренна в своей любви к вам. И я благодарю Бога, что он призвал ее до того, как вы узнали всю правду... — Какую правду? Есть только одна правда: мы любили друг друга! И я всегда буду ее любить... — Джеймс, молитесь за нее. Так будет лучше. Забудьте ее и свяжите свою жизнь с одной из соотечественниц. — Никогда! Вы не имеете права, будучи ее сестрой и монахиней, говорить подобные вещи! Бог вас слышит. — Я знаю, что он меня слышит. Я тоже слышу его. И это он говорит моими устами. И вновь он пристально посмотрел на нее. Аньес попыталась избежать его взгляда, словно боялась, что он сможет догадаться о подлинных чувствах, которые она отчаянно пыталась скрыть в своем разбитом сердце. В ее взгляде была такая тоска, что, не выдержав, он тихо промолвил: — Я понимаю... Есть вещи, о которых вы не хотите говорить из любви к Аньес и уважения к покойной. Я не буду вас ни о чем спрашивать. Но я должен вам признаться: я знал, что Аньес жила с негодяем. Она почувствовала, что в ее жилах застыла кровь, переспросила, пораженная: — Вы знали об этом? — С того дня, как я решил жениться на ней, объявив об этом командованию. Расследование, которое в таких случаях проводят наши службы, установило это. — И несмотря на это, вы хотели жениться на ней? — Я ответил своему командиру, что одному мне, возможно, не хватило бы сил вырвать ее из этого прошлого, но я знал, что вы мне поможете! Тогда в монастыре я понял, что вы моя самая лучшая союзница. Я также верил, что вы поможете сделать мою жену счастливой. — И... И что же вам ответили? — Они также поверили в вас. — Как вы ее любили, Джеймс! В последний раз, всего лишь на мгновение, сохранившее, между тем, всю силу вечности, глаза монахини, наполненные любовью, потонули в глазах белокурого красавца, прежде чем навсегда спуститься на грешную землю. Молодой человек в странном волнении наблюдал, как две слезинки скатились по лицу, обрамленному белым чепчиком. Растроганный, он спросил: — Могу ли я увидеть ее в последний раз? — Лучше вам этого не делать, Джеймс... Для вас это будет слишком тяжело. Похороны состоятся послезавтра в нашей часовне. — Послезавтра? В день нашего венчания? Я приду. — Я должна вам это вернуть, — она протянула ему обручальное кольцо. — Оставьте его себе. — Я не могу этого сделать, я дала обет бедности. — Используйте тогда вырученные деньги для моих старых друзей — несносных. — Их и так достаточно балуют. Разрешаете ли вы мне по-своему использовать это кольцо, как это сделала бы Аньес? — Все, что вы сделаете, будет хорошо. Мне также нужно вам кое-что вернуть... Доставая из своего портфеля фотографию, которую дала ему настоящая Элизабет, запечатлевшую сестер в пятнадцатилетнем возрасте, он сказал: — Я знаю, что это единственная имеющаяся у вас фотография. Я ее вам возвращаю. Дрожащими руками она взяла фотографию. — Спасибо, Джеймс. Пора прощаться. — Сестра, я хочу, чтобы вы всегда помнили: что бы ни случилось, сколько бы времени ни прошло, каким бы ни было разделяющее нас расстояние, вы всегда будете для меня членом семьи... В какой-то степени вы также будете для меня и олицетворением Франции! Вы понимаете меня? — Да, Джеймс. — И если когда-нибудь мне очень захочется увидеть лицо той, которая была моей невестой, я приеду к вам в приют. Вы меня примете? — Да, в приемной, в присутствии святого Жозефа. — Таким образом, мы говорим друг другу не прощай, а до свидания! — До скорой встречи, Джеймс!.. Она была уже на пороге комнаты, как вдруг он позвал ее: — Аньес! Она остановилась, застыв на месте, не имея сил повернуть голову. Затем спросила очень тихо: — Почему вы меня так назвали? — Простите меня, Элизабет. Это было сильнее меня. Когда я увидел, как вы уходите, у меня появилось странное ощущение, что сама любовь уходит от меня, чтобы служить Господу... В полицейской машине, которая увозила ее на улицу Фезандери, Аньес разорвала фотографию и выбросила кусочки, которые подхватил ветер, через окно. Зачем хранить подобные вещи, если сестры стали одним существом, навсегда распрощавшись с мирской жизнью? Всю ночь она молилась у тела. Она была не одна, с ней была настоятельница монастыря, преподобнейшая мать Мари-Мадлен. В то время как они, коленопреклоненные, находились рядом с усопшей, настоятельница, умевшая читать лучше по душе, чем по лицу, не отводила взгляда от Аньес. Под воздействием этого взгляда, в котором было столько же твердости, сколько и доброжелательности, Аньес разрыдалась и упала на колени перед настоятельницей, как бы желая выразить свое благоговение. — Встаньте, дитя мое, — сказала настоятельница. — Я знаю, что это не просто маскарад. Совсем не без моего ведома сестра Элизабет попыталась бросить вызов чудовищу. Она мне во всем призналась, я прекрасно сознавала все безрассудство ее поступка, но я также понимала, что она получила благословение свыше, и не смогла противостоять этому. Бог принял ее жертву. Сейчас она в его власти. Но такая жертва была бы бессмысленной, если бы она не была оплачена вашим искуплением. Когда я узнала вас в этой одежде, я поняла, что вы пришли для того, чтобы искупить свою вину. — Я должна заменить ушедшую сестру, — сказала Аньес. — И мне хотелось бы, чтобы замена была полной, хотя мне и далеко до ее святости. — Вы станете сестрой Элизабет, — сказала настоятельница. — Сначала вы отправитесь в церковь Святого Жозефа, чтобы пройти испытательный срок, который будет сокращен, насколько это возможно. Затем вы вернетесь в приют, где за это короткое время сестру Элизабет не забудут. Однако этого времени будет достаточно, чтобы исчезло явное различие между той, что ушла, и той, что займет ее место. Вы станете сестрой Элизабет! А сейчас ответьте мне: способны ли вы заменить ее во всем? — Если Богу будет угодно мне помочь. — Мы будем молиться за вас. Вам повезло, так как сейчас подле него у вас есть самая надежная союзница. Настоятельница Мари-Мадлен посмотрела на лицо усопшей: — Давайте молиться... К двум часам тишину ночного бдения нарушил телефонный звонок. Аньес вздрогнула: это напомнило ей ту ночь, когда она сказала Джеймсу перед тем как уехать в Париж: Вы можете перезвонить мне через полчаса, чтобы убедиться, что я благополучно добралась домой. Один из полицейских, которого оставили вести наблюдение за квартирой, снял трубку. Он вошел в спальню, где находилась покойница, и сказал Аньес: — Сестра, мне нужно вам кое-что сообщить... Она встала и вышла в гостиную. — Звонил инспектор. Он просил передать вам, что мужчина был вооружен, во время ареста он оказал сопротивление и был убит. Аньес молча склонила голову и вернулась к постели умершей. Она вновь принялась безмолвно молиться, но в ее молитве появились новые слова: Сестричка, я часто желала наказания этому презренному человеку, но с тех пор, как я стала тобой, в моем сердце нет больше места для ненависти. Это всего лишь жалкий человек, и я уверена, что ты молилась за него. Я тоже помолюсь. Белые цветы, приготовленные для свадьбы, заполняли часовню и перед отпеванием. Вся община собралась вокруг той, которую все, за исключением настоятельницы, принимали за Элизабет: Преподобнейшая мать Мари-Мадлен, сестра Кэт — ирландка, сестра Дозита — канадка, сестра Беатрис — голландка, сестра Агата — француженка, сестры Паола, Марселина, Катарина — итальянки... Все молились. Старики сидели на скамейках справа, старухи — слева... Берта, Фелиция, сварливая Мелани, которая потихоньку плакала. После того, как священник отпустил грехи и гроб стали ставить в похоронный фургон, хор, собравшись вокруг своего руководителя — Серебряного Голоса из Сен-Помье — молчал. Марш Сузы в честь капитана не мог быть исполнен. Но он был здесь, в своей красивой форме... И он вызвался быть в группе тех, кто провожал в последний путь известную манекенщицу — на Понтенское кладбище. По правде говоря, это была странная процессия, состоящая из монахини, которая в действительности ею не была, кавалериста, бывшего мастера сапожных дел, старого ювелира, финансиста, банк которого потерпел крах, певца — неудавшегося артиста, офицера американской армии, который считал, что хоронит свою невесту (но думал ли он так или же он догадался и согласился на святой обман?), владелица дома моделей Клод Верман, и, наконец, Жанин, совсем без косметики... Все они в последний раз склонились к земле, чтобы перекрестить могилу, которая должна была хранить тайну. Прежде чем покинуть кладбище, Аньес отыскала другую могилу, перед которой стала на колени. Ее примеру последовали остальные. Никто не осмелился спросить ее, почему она так сделала, но каждый мог прочесть имя и фамилию, за которыми шли даты рождения и смерти Сюзанн... Когда они вышли на улицу, Аньес подошла к Жанин: — Благодарю за то, что вы пришли, — сказала она. — Возьмите вот это. Она сунула ей в руку, чтобы никто не видел, потому что таким и должно быть истинное милосердие, — обручальное кольцо. Брюнетка вздрогнула. Монахиня приставила палец к губам и прошептала: — Т-с-с... Это принадлежало Аньес. Я знаю, какое понимание вы проявили в тот день, когда она захотела быть счастливой. Я знаю также, что она обещала сделать вам подарок. Как видите, она сдержала свое слово. Но вот ее пожелание: используйте деньги, вырученные от продажи этого кольца для того, чтобы выбраться из пропасти, в которую вас столкнули. Начните новую, более достойную жизнь. Затем она подошла к одиноко стоявшему офицеру и спросила: — Вы все же уезжаете сегодня вечером в свою прекрасную страну? — Да, сестра. — Разрешите тогда поцеловать вас в последний раз. Она, быстро поцеловав его в щеку, присоединилась к старикам, ожидавшим ее. И только теперь Джеймс понял, что это было настоящим прощанием. Застыв на месте, светловолосый офицер в последний раз смотрел на Аньес, которая вместе со своими несносными спустилась в метро. Он долго стоял, не двигаясь. Но догадывался ли он, что мнимая сестра Элизабет, вымолив у Бога прощение за свой последний обман, действительно станет сестрой Элизабет, приносящей истинное утешение во имя любви Иисуса Христа?

Закладка в соц.сетях