Жанр: Любовные романы
Темный рай
...ался и пес.
Джей Ди не удосужился доставить Мэри удовольствие и оглянуться. Вскочив в
кабину пикапа, он завел двигатель и уехал. Зип стоял у заднего края кузова и
смотрел на Мэри, пока машина не исчезла за углом, свернув на главную улицу.
А Мэри так и осталась стоять на месте, в лунном свете, зажав руками рот.
Он притаился среди деревьев, ожидая. Лунный светлился на луг. Тихо и уныло
выли невидимые койоты, их голодные крики уплывали вниз, в долины. Серебряный
покров смерти плотным туманом стелился над землей. Он видел этот покров,
прячась среди деревьев на склоне холма, и ждал. Из тумана материализуются
тела: блондинка, собаки, тигры. Они обретут очертания и закружатся в своем
отвратительном танце, полуосвещенные луной, мучая, соблазняя его.
Он устроился среди сосен и пихт; руки вспотели, сжимая приклад ружья... И он
ждал.
Глава 6
— Я расскажу тебе, как солнце восходит... — пробормотала Мэри слова
песни, почти бессознательно сорвавшиеся с ее губ.
Она сидела на том же камне, который облюбовала вчера вечером, чтобы видеть,
как луна поднимается из-за гор. Сейчас за теми же вершинами рассвет
окрашивал небо в пастельные тона, которые были одновременно и мягкими, как
туман, и достаточно яркими, чтобы от этого зрелища перехватывало дыхание.
Картина была в новинку, но все же Мэри испытывала странное чувство, что все
это она уже видела сотни раз, в каком-то другом своем бытии. Ей казалось,
что она целую вечность дожидалась времени, когда сможет снова увидеть
разворачивающееся перед ней великолепие. Красота этой картины освежала Мэри
лучше, чем шесть часов беспокойного сна.
— Я расскажу тебе, как солнце восходит... — снова пробормотала Мэри.
— И туман рассеивается, — закончил Дрю строчку из Эмили Дикинсон.
Голос его, тихий и мягкий, нисколько не нарушил очарование момента.
Обернувшись, Мэри обнаружила Дрю, стоящего рядом с ее камнем. Он был одет
для тренировки — в потрепанные черные велосипедные шорты и свитер с эмблемой
оксфордского гольф-клуба. Правым бедром он поддерживал горный велосипед.
— Раньше я любил поспать подольше, — сказал Дрю. — Потом
увидел этот восход солнца. И дал себе обет не пропускать больше ни одного.
Дрожа от утренней прохлады, Мэри плотнее закуталась в жакет и, повернувшись,
посмотрела на Дрю:
— Вы когда-нибудь тоскуете по Англии?
— Сейчас и всегда, — признался Дрю с искренней улыбкой. — Но
я довольно часто там бываю. Англия всегда со мной, когда звучат ее песни.
Мой дом теперь здесь. И я люблю эти места.
— Меня всегда интересовало, что же нашла здесь Люси. — Окидывая
взором покрытый росой луг, Мэри убрала выбившийся локон за ухо. — Ведь
она всегда любила быть в центре бурных событий. Ей вечно нужно было влезать
в самые горячие дела и первой узнавать последние слухи. Не могу представить
себе ее живущей в пустынной местности и выращивающей овощи... встречающей
восход солнца. Во время нашего знакомства Люси если и видела солнечный
восход, то только потому, что еще не ложилась спать.
— Здесь она тоже не сильно изменилась. — Дрю откинул
поддерживающую стойку велосипеда, установил его, а сам прислонился плечом к
валуну в полуметре от свисавших с камня ног Мэри. — У Нового Эдема есть
свои тайны и конфликты. Люси всегда живо ими интересовалась и во все
вмешивалась.
— В компании друзей Эвана Брайса?
— Гм-м... Я бы осмелился сказать, что ее компании менялись так же
быстро и легко, как и те, что были у Люси в Сакраменто. Эван Брайс —
влиятельный человек. У влиятельных людей — влиятельные друзья. Вокруг Брайса
всегда кружится толпа тех или иных знаменитостей. Актеры, продюсеры, топ-
модели, политики, юристы. Многие из них тоже имеют здесь дома.
— Насколько я понимаю, вы хотите сказать, что Люси так и не рассталась
с прежней жизнью? Она и здесь продолжала свои игры?
— Монтана — место, к тому располагающее. К величайшему ужасу местных
фермеров. Следует лишь посочувствовать их бедственному положению. Рост цен
на землю, взлетающие до небес налоги. — Дрю вздохнул, и плечи его
опустились, словно под тяжким бременем моральной дилеммы. — Но в этом
случае и мы с Кевином являемся частью проблемы, ведь так? Мы можем сожалеть
о судьбе несчастных фермеров, но мы не собираемся уходить отсюда.
— А на чьей стороне была Люси?
— На своей. — Во взгляде Дрю читалось понимание и
открытость. — Но вы, дорогая, кажется, не очень-то на нее
похожи, — ласково произнес Дрю.
Печально улыбнувшись, Мэри соскользнула с камня на землю:
— Да. У нас было не так уж много общего... если не считать того, что мы
были подругами. Впрочем, это обстоятельство мало что меняет, не так ли?
Дрю по-братски обнял Мэри за плечи и дружески сжал их:
— Должен сказать, что я считал Люси человеком благородной натуры, и
потому, собственно, она всегда мне нравилась. У нее было редкое чувство
юмора, и если Люси находила вас достойным своей дружбы, она отдавала вам всю
себя, без остатка.
— Просто она была... Ну ладно: она была просто Люси. И теперь ее не
стало.
Несколько минут они стояли молча, прислонившись друг к другу плечами, словно
давние друзья.
Мэри наблюдала за парящим в небе орлом, наполняясь умиротворенностью
окружающей природы и изгоняя из души все лишнее. Она глубоко вдохнула
свежий, чистый воздух, пахнущий сосной, кедром, ароматом полевых цветов, и
успокоилась, вновь повторив про себя стихотворную строку: Я расскажу тебе,
как солнце восходит и туман рассеивается...
Миллер Даггерпонт свалился на голову Мэри во время завтрака. Она увидела,
как он пробирается между столиками в столовой и с чувством фатальной
неизбежности поняла, что он направляется именно к ней. У всех посетителей,
мимо столиков которых проходил Даггерпонт, вилки и ложки застывали в
воздухе, а выражение лиц колебалось в диапазоне от ужаса до смешанной с
изумлением радости.
Даггерпонт был настолько же широк, насколько высок — настоящий шкаф, —
с лицом бульдога и редким ежиком седых волос. Поверх белоснежной рубашки его
полный торс плотно облегал золотой с черным парчовый жилет; узел черного
тонкого галстука скрывался в складках двойного подбородка. Серебряная пряжка
огромного ремня, усеянная бирюзой, выпирала на животе, точно витиеватый
орнамент на капоте тягача
Мак
. Туфли из змеиной кожи на облаченных в
черные брюки ногах выглядели до смешного маленькими под такой чудовищной
тушей.
— Мисс Мэрили Дженнингс, если не ошибаюсь? — Голос Даггерпонта
громом прокатился по всему залу.
Первым желанием Мэри было ответить
нет
, в надежде на то, что эта громадина
уйдет и напугает кого-нибудь другого из посетителей, но голова ее
предательски кивнула, подтверждая правильность предположения Даггерпонта.
Он протянул ей руку, похожую на надутую резиновую перчатку, и ухватил руку
Мэри прежде, чем та успела вытереть дынный сок.
— Миллер Даггерпонт, эсквайр, — представился гигант голосом
достаточно громким, чтобы разбудить призрак мадам Бель. — Адвокат и
человек эпохи Возрождения. У меня для вас сюрприз, маленькая леди.
— Я не очень уверена, что мое сердце будет способно его
выдержать, — откликнулась Мэри, шутя лишь наполовину.
— Пойдемте, — приказал Даггерпонт, вытаскивая Мэри из-за
стола. — Это важно. Поесть вы успеете в любое другое время.
Похоже, по части данного предмета Даггерпонт был несомненным знатоком.
Желудок Мэри протестующе заворчал, но ей пришлось, спотыкаясь, следовать за
адвокатом, размышляя о том, что самого мистера Даггерпонта из-за трапезы не
смог бы вытащить даже дикий слон. Миллер, точно локомотив товарного поезда,
протащил Мэри через вестибюль на улицу. Промчавшись по Мэйн-стрит, он,
игнорируя правила уличного движения, пересек Первую авеню и продолжил свое
стремительное движение, совершенно не обращая внимания на любопытствующие
взгляды встречных прохожих.
Они свернули к кирпичному дому с витриной в резной деревянной окантовке.
Сверху, полукругом, красовалась надпись золотыми буквами в веселеньком стиле
девяностых:
ПРОБИРНАЯ ПАЛАТА ЭДЕМСКОЙ ДОЛИНЫ
, а бронзовая табличка на
самой двери гласила:
МИЛЛЕР ДАГГЕРПОНТ, ЭСКВАЙР. АДВОКАТ
.
— Вот здесь я и храню свою коллекцию, — перебирая огромную связку
ключей, сообщил Миллер. — Я собираю все. Песни, игрушки,
сельскохозяйственное оборудование, как вы это называете. Я сорвал неплохой
куш на индейских древностях, когда сюда стали прибывать все эти типы из
Голливуда. Они думают, что станут аборигенами, как только повесят на стену
старую лошадиную попону. Проклятые дураки, я вам доложу, но не из-за
коллекции. С коллекцией все в порядке. Просто они проклятые дураки вообще.
Даггерпонт распахнул дверь и вошел в дом, таща за собой и Мэри, точно
непослушного ребенка. Стены дома от пола до потолка были уставлены полками.
От двери до противоположной стены по центру комнаты протянулся ряд низеньких
витрин. С потолка, подвешенные на проволоке, свисали старьте рекламные
плакаты и автомобильные номера. Пол был завален всяким хламом. У дальней
стены стояли два высоких ящика, доверху набитых игрушками, стеклянной
посудой, жестяными канистрами, деревянными коробочками и еще бог весть чем.
— Смотрите под ноги! — ворчливо выражая свое недовольство
беспорядком, приказал Миллер. — Какой-то пьяный идиот ворвался вчера
сюда с черного хода и перевернул все вверх дном. Знаете, мы находимся почти
напротив
Проклятых и забытых
. Ковбои приезжают в город, и у них крыша
едет. Все равно, что привести в дом дикого пони. Миллер провел Мэри через
холл в меньшую комнату, еще более захламленную. В центре посреди хлама
возвышался старинный стол. На нем, где-то среди нагромождения рыболовных
снастей и рассортированных обломков горных пород, трезвонил телефон.
Даггерпонт не обратил на него внимания. Бросив Мэри, он принялся колдовать
над цифровым замком старинного сейфа, вмурованного в заднюю стену.
— В шестидесятых годах прошлого века здесь располагалась пробирная
палата, — объяснил Даггерпонт. — В Абсарокасе обнаружили золото.
Золотая лихорадка собрала здесь чокнутых со всей Америки. В городе начался
бум. Впрочем, ненадолго. Жила оказалась не столь богатой.
Мэри уже читала эту историю в путеводителях, но не стала распространяться на
данную тему, с опаской продолжая свой путь по офису. Даггерпонт открыл сейф,
и Мэри, встав на цыпочки, попыталась заглянуть в недра этого странного
хранилища.
— Ах, мистер Даггерпонт, не будет ли дерзостью с моей стороны спросить, что же все это значит?
Миллер стрельнул в Мэри недовольным взглядом.
— Люси Макадам. — Обрубок сигары запрыгал у него над
подбородком. — Я был ее адвокатом. А вы — ее наследница.
Известие — словно удар деревянного молотка по голове — оглушило Мэри. Она
слегка пошатнулась и сделала неуверенный шаг назад.
— Я — ее наследница?! Этого не может быть! Я хочу сказать, почему...
как?..
На Дагтерпонта замешательство Мэри не произвело ни малейшего впечатления —
он озабоченно занимался поисками нужной папки среди бесчисленных коробок,
заполнявших полки сейфа.
— Хвала небесам за этот железный ящик! — проворчал Миллер. —
Дорого же пришлось бы заплатить, если бы какая-нибудь пьянъ залила пивом эти
папки. Инесс пришлось бы разбирать бумаги до Второго пришествия. Ага! Вот,
нашел... Люси Макадам.
Даггерпонт извлек папку и погнал Мэри обратно в офис, где, плюхнувшись в
кресло, приказал ей тоже сесть. Навалившись всей своей тушей на стол,
адвокат поведал Мэри суть последнего волеизъявления Люси.
— У нее не было живых родственников. Люси все оставила вам. Ранчо, счет
в банке, вот это письмо... — Он вручил Мэри запечатанный конверт. Она
приняла его кончиками пальцев и положила на колени. — Все расходы по
налогам на вступление в право наследования, расходы на похороны и, гм-м, мой
гонорар, разумеется.
— Да, конечно,
— Но все это, безусловно, ваше, сразу же после официального утверждения
завещания. Ах да, чуть было не забыл еще одну вещь! Проклятие — ведь чуть
было не забыл!
Даггерпонт опять пробрался к сейфу и вернулся оттуда со старой оловянной, в
фут высотой, урной, которую сунул ей в руки. Мэри уставилась на потешную
посудину и перевела недоумевающий взгляд на Миллера.
— Что это? — выдавила она наконец.
— Что, что — Люси! Она завещала кремировать себя.
Мэри ехала на ранчо. Привязанная ремнем урна покоилась рядом, на
пассажирском сиденье, Даггерпонт попытался убедить Мэри продать ранчо. Сумма
налога за право вступления в наследование будет астрономической, особенно
если учесть, как стремительно растут цены на недвижимость.
Но Мэри не дала согласия ни Даггерпонту, ни его угодливому приятелю — агенту
по торговле недвижимостью,
случайно
заглянувшему в контору. Так же
случайно стервятники слетаются к месту автомобильной катастрофы.
— Послушай, Люси, — бросив взгляд на оловянную урну, обратилась к
подруге Мэри. — Ты всегда обладала недюжинным чувством юмора, но на
этот раз — это уж слишком.
Урна лишь весело сверкнула на Мэри своим блестящим боком.
Мэри было просто необходимо уехать, чтобы все обдумать, попытаться привести
в порядок растрепанные мысли. Ранчо показалось ей самым подходящим местом
для подобного действия. Она почему-то считала, что правильный ответ может
прийти к ней именно там. Впрочем, чутье подсказывало Мэри и то, что дело
может обернуться совершенно иным образом и она обретет на ранчо еще больше
вопросов. От такой перспективы у нее засосало под ложечкой.
Днем место, которое Люси последний год называла своим домом, выглядело
необычайно живописно. Из стоящего на возвышении бревенчатого дома открывался
вид на обширную равнину с бегущим по ней широким сверкающим ручьем. Выше —
холмы, покрытые густыми сосновыми и лиственничными рощами. Равнина за ручьем
была усыпана маленькими фигурками пасущихся лошадей. Едва выйдя из машины,
Мэри уже навсегда влюбилась в эту картину. Пейзаж навевал чувство покоя и
постоянства. Он совершенно не сочетался с тем образов жизни, что вела Люси.
Мэри поднялась по ступенькам на веранду и, обойдя дом, оказалась на
просторной площадке с видом на ручей. Плетенная из ивы мебель и деревянные
стулья не испытали на себе чудовищное усердие вандалов. Поставив урну на
стеклянный столик, Мэри опустилась в стоявшее на веранде мягкое кресло и
залюбовалась панорамой.
Все это теперь принадлежит ей. Эта мысль никак не укладывалась в голове. Какая-
то бессмыслица! Она даже никогда не навещала здесь Люси. Мэри и не
предполагала, что их дружба может быть настолько серьезной. Он смеялись над
одними вещами, иногда вместе пили пиве Они были собутыльницами, сестрами по
оружию в совместной борьбе с жестокими адвокатами, вечно не желавшими им
платить и всегда желавшими затащить их в постель. Мысль о том, что их
отношения значили для Люси нечто большее, смутила Мэри и заставила ощутить
неясное чувство вины.
Надеясь найти ответ на свой вопрос или хотя бы какую-то зацепочку, Мэри
достала из кармана жакета вpученный ей Даггерпонтом конверт и вскрыла его
пилочкой для ногтей. В конверте оказался сложенный пополам зеленый лист
бумаги, оборванный с двух концов. Cтeнoгpaфическая запись, набор иероглифов,
расшифровать которые было под силу лишь судебному секретарю. До чего же Люси
любила все эти театральные штучки, посылая их даже из могилы.
Упершись локтями в колени, Мэри склонилась над письмом и прочла стенограмму:
Дорогая Мэри,
Раз ты читаешь эти строки, значит, я уже успела поучить по заслугам. Ты
считаешь, что я могла бы подыскать себе душеприказчика получше, чем тот, что
сообщил тебе о моей последней воле? Вероятно, да. Подлецы всегда хотят для
себя только самого лучшего, ну а мы — остальные — можем отправляться
прямехонько в ад. Что ж, Господь знает, что я была очень непослушной
девочкой. Я уверена: Он знает. Но это наше личное дело — мое и Большого
Парня.
Теперь о тебе. Ты должна жить, подруга. Я дарю тебе свою жизнь. Ты должна
пообещать мне, что бросишь этого козла Бредфорда. И ты должна пообещать, что
полностью посвятишь себя созданию собственной семьи. У каждого из нас есть
призвание в жизни, это — твое. Мое заключалось в том, чтобы быть занозой в
мохнатой лапе
. Я была чемпионкой. Что и привело меня туда, где ты сейчас
находишься. Или же туда, где сейчас нахожусь я?
Не важно, моя красавица. Бери быков за рога и вали их на землю. Ты можешь не
попасть в справочник Мартиндейла-Хьюбелла , но мое имечко уж точно будет
светиться там как образчик позорного поведения, кое и позволит тебе немного
позабавиться.
Пророни пару слезинок за меня. Кроме тебя, никто этого не сделает.
Подними стаканчик в мою честь. Знаешь, в жизни ты была моей единственной
настоящей подругой. И когда ты уложишь в постель своего первого ковбоя,
прежде, чем оседлать его и скакать, подумай обо мне с любовью, ковбойша.
Не унывай, дорогая. Жизнь слишком коротка, чтобы играть в ней по чужим
правилам. Научись этому у кого-то, кто знает в этом толк.
С приветом из урны, твоя Люси.
Мэри дважды перечитала письмо. Но и повторное чтение не прибавило ему
особого смысла. Все, чего она добилась, так это растущее чувство боли от
потери, одиночества и вины.
Мэри сунула письмо под урну и свернулась калачиком в кресле, уставившись
рассеянным взглядом на раскинувшуюся перед ней красоту. А она-то думала, что
Люси такая нахальная, хулиганистая, окруженная важными людьми... Одна во
всем мире, с собутыльником вместо друга. Полная загадки и скрытой боли.
Умирающая в одиночестве. Брошенная на склоне горы, всеми забытая.
Мерзкое
— пожалуй, именно так можно было назвать настроение Джея Ди. День
не задался с самого утра, а дальше все так и покатилось снежным комом. Утром
Уилл заявился только к самому отъезду Джея Ди, Такера и Часки. С первого
взгляда было видно, что если он и провел прошлой ночью какое-то время в
постели, то все равно без сна. Уилл был не в состоянии самостоятельно
взобраться на лошадь. Поэтому, естественно, Джей Ди заставил брата все таки
усесться в седло и совершить оздоровительную утреннюю прогулку,
сопровождаемую поглощением пылу поднимаемой стадом в сто пятьдесят коров, и
услаждающую слух ором многочисленных телят.
Если к концу дня у Уилла цвет лица и улучшился л сравнению с утренним, то
это не было заметно по причине покрывшей его пыли. И Уилл, и его серая
лошадь выглядели так, словно проделали долгий и тяжелый путь, были в равной
степени благодарны возможности перейти на шаг.
— Я только что пригнал последних, — сообщил Уилл, разворачивая
лошадь и приноравливаясь к шагу коня Джея Ди. — Такер отправился домой
готовить ужин. Часки присматривает за лошадьми. Что-нибудь еще на сегодня,
хозяин?
Уилл выдержал брошенный на него братом острый взгляд. Он провел в седле
более десяти часов, собирая животных, слишком ленивых и слишком тупых, чтобы
иметь право на существование. Уиллу казалось, что каждое из них, проделывая
путь до загона, успело потоптаться на eго теле. Он был разбит и грязен.
Раздражительность Джея Ди могла стать всего лишь кульминацией дня.
По бумагам братья были равноценными пapтнерами на ранчо. В действительности
же Джей Ди всегда был будет хозяином
Старз-энд-Барз
. Уилл чувствовал, что
даже будь отец жив, реальная власть оставалась бы в рук Джея Ди, спокойного
и сильного — гораздо более сильного, чем когда-либо был Том Рафферти.
Уилл никогда не чувствовал что-либо, хоть отдаленно напоминавшее любовь его
брата к земле. Для него земля была тяжелым якорем, узами, в которые он был
закован своим случайным рождением. Уилл никогда не боролся с Джеем Ди за
право управления, всегда чувствуя себя скорее ковбоем, чем фермером. Он
просто выполнял свою работу, с радостью перекладывая на плечи брата заботы и
ответственность по ведению хозяйства. Сейчас же этот груз, казалось, сильнее
навалился на Джея Ди. Вокруг рта у него залегли суровые складки, взгляд стал
раздраженным и злым.
— Ты говорил с Лайлом? — спросил Уилл.
— Да, говорил, на свою голову. Он сказал, что еще подождет какое-то
время, но решение уже принял. Лайл продается. Вопрос только в том — кому? Я
сказал ему, что мы можем придумать что-нибудь вместе.
— Тебе не обойти Брайса.
— А я и не собираюсь.
— Не стоит рассчитывать, что Лайл пойдет на сделку с тобой, если уж
Брайс обещает сделать его богатым. Преданность так далеко не заходит.
— Ты думаешь? — Джей Ди посмотрел на брата тяжелым взглядом и
отвернулся, чтобы заняться скотом, не желая думать о том, насколько далеко
может зайти преданность Уилла.
Братья стояли у ворот пастбища, лошади их терлись мордами, в неспешной игре
пощипывая друг друга губами. На пастбище наевшиеся за день коровы лениво
щипали траву. Телята, свернувшись калачиком, мирно спали рядом со своими
матерями или же резвились группами, толкаясь, бодаясь и играя в догонялки.
Джей Ди оглядел животных оценивающим взглядом. Он немало потрудился над
выработкой селекционной программы, которая позволила улучшить размеры и
показатели скота ранчо
Старз-энд-Барз
. Коровы были черно-белой масти,
хорошо телились и давали много молока. Телята, масть которых варьировалась
от почти белой до почти черной, были результатом скрещивания с шарлотскими
быками, скрещивания, давшего крупных, тучных животных, быстро растущих и
набирающих вес при обильном кормлении. Джею Ди доставляло удовольствие
смотреть на животных и сознавать, что они выведены здесь, что они — его
заслуга, что тяжкий труд принес нечто доброе и ценное.
— А знаешь, ведь не для всех это значит так много, — тихо, точно
богохульствуя в церкви, произнес Уилл.
Челюсти Джея Ди сжались. Он выпрямился в седле, отчего старая кожа
протестующе заскрипела.
— Это должно значить
так много
, — сказал он. — А иначе
какого черта мы здесь делаем?
Он лишь привстал в седле и сдавил ногами бока лошади. Повинуясь безмолвной
команде, та повернулась и понесла его прочь.
С холма Джей Ди издалека разглядел огонь. Чертыхнувшись, он пустил Сержанта
в галоп. Люси Макадам и после смерти оставалась такой же досадной занозой в
его судьбе, какой была при жизни, что и доказывала в очередной раз. Рафферти
— в который раз! — ругнул себя за то, что взялся присматривать за ранчо
Люси, но Миллер Даггерпонт мог обратиться с подобной просьбой не к нему, а к
Брайсу, а Джей Ди не хотел, чтобы Брайс хоть одной ногой переступил порог
ранчо Люси. Рафферти намеревался первым застолбить право на покупку
собственности мисс Макадам. И хотя Джею Ди пришлось взять на себя заботы о
ее скоте и вызывать шерифа, после того как вандалы учинили в доме погром,
подобное неудобство все же было смехотворно малой ценой в поединке с
Брайсом.
Оранжевые всполохи пламени за завесой деревьев заставили Рафферти выбросить
из головы все посторонние мысли. Если немедленно не остановить огонь, тот,
вполне возможно, ненасытным зверем перекинется на лес и пастбища. Высокие
кусты и ветви деревьев хлестали Рафферти по лицу и цеплялись за одежду.
Наконец лес кончился, они выехали на открытое, ровное пространство, и конь,
прижав уши, вытянув шею и перекатывая на скаку мощными мышцами, рванулся
вперед неистовым галопом.
Мэри стояла в загоне для скота и смотрела на уносящиеся высоко в небо языки
пламени. Она чувствовала определенную торжественность момента и в то же
время сдерживала смешливое, легкомысленное возбуждение, вызванное коньячными
парами. Она использовала спиртное для того, чтобы разжечь костер, после чего
встала и сделала большой глоток в честь последней воли Люси. Напиток потоком
расплавленного золота пробежал вниз, огнем вспыхнул в животе, после чего
разлился по всему телу, притупляя чувство печали и окрашивая исполняемый
ритуал в более романтические тона. Мэри швырнула бутылку в костер и
отсалютовала, после чего с пронзительным криком отскочила назад, испугавшись
громкого хлопка взорвавшейся бутылки и чувствуя в себе продолжающиеся
вспышки коньячного пламени.
Мэри робко взглянула на оловянную урну, стоявшую на воротном столбе и с
безопасного
...Закладка в соц.сетях
