Жанр: Любовные романы
Битва королев
...p;Бог мой! — вдруг ожил Симон. — Значит, скоро ты будешь моей
женой?
— Да, причем медлить нам нельзя. Он может передумать.
— Это правда. Тогда поженимся сразу после Рождества. О, ты умнейшая из
принцесс!
— Ты скоро обнаружишь, что я проявляю ум и волю всегда, когда добиваюсь того, что мне хочется.
— Я уже предвижу, что моя жена окажется крепким орешком.
Элеонор с пленительной улыбкой пожала плечами.
Но вместе с радостью и тревога поселилась в их душах. В молчании они
продолжили путь по лесу и набрели на часовню, будто спрятавшуюся в лесной
чаще, поджидая их. Именно Элеонор настояла, чтобы они здесь спешились,
привязали лошадей и возблагодарили у алтаря Господа, а также попросили его
помогать в дальнейшем.
— Это верно, помощь Всевышнего нам не помешает, — резонно заметил
Симон.
В часовне было сумрачно, тускло светила одинокая лампада. Они преклонили
колени у алтаря и помолились.
Когда Элеонор подняла глаза и взгляд ее упал на распятие, она вдруг
перенеслась мысленно в недалекое прошлое и вспомнила, как стояла она так же
на коленях перед распятием бок о бок с архиепископом Кентерберийским. Дрожь
пробрала ее, она не могла никак с собой справиться. Ведь в тот день она
сказала, что примет обет целомудрия и посвятит себя служению Богу. Как она
была легкомысленна!
Но ведь в то время она еще не встретила Симона.
Никто не принуждал ее давать обещание, которое она позднее нарушила. Как
отнесется Господь к клятвопреступнице? Не послал ли Он на землю Симона как
искушение, испытывая ее твердость?
Нет-нет! Зачем ей сейчас об этом думать?
Они поднялись с колен, и когда Симон взял ее за руку и повел из сумрачной
часовни к выходу, к свету и теплу, он очень удивился, почему она так дрожит.
И спросил ее об этом.
— Там было так холодно... в часовне.
Больше она ничего ему не сказала.
Холодно было и в январский день, когда Элеонор стояла рядом с братом, и
король отдавал свою сестру замуж за рыцаря де Монфора, предварительно
заставив священника поклясться соблюдать тайну.
Она не могла поверить своему счастью, но в то же время страх, охвативший ее
в той далекой лесной часовне, не отпускал Элеонор.
Она напрасно убеждала себя, что грех ее ничтожен, что слова, сказанные ею
Эдмунду, сорвались с ее языка случайно, в приступе острой тоски и неверия в
возможность найти родственную душу в окружающем ее жестоком и корыстном
мире. Эдмунд вряд ли воспринял их как обещание стать затворницей... А если
нет?
Элеонор вспомнила суровое аскетичное лицо праведника. Люди, обрекающие себя
на самопожертвование, могут быть очень жестоки к ближним своим и
непреклонны.
Глупо, конечно, с ее стороны портить себе праздник подобными размышлениями.
Все складывается так хорошо. Генрих дал согласие на их брак и даже самолично
участвует в свадебной церемонии. Но ведь он ничего не знает о том давнем
разговоре, о сцене, разыгравшейся перед распятием.
А когда Эдмунд расскажет ему...
Нет! Она отказывалась даже думать о том, что тогда произойдет.
На выходе из храма Генрих ощутил некоторое раскаяние по поводу содеянного, и
это отразилось на его лице. Желая осчастливить любимую сестренку, не
поступил ли он с излишней поспешностью? Его стали одолевать сомнения.
Он произнес резко:
— Никому ни слова! Все держите в секрете!
Элеонор с искренним пылким чувством поцеловала руку короля.
— Дорогой брат, благороднейший из королей! Я никогда не забуду того,
что вы сделали для меня!
Это, казалось, удовлетворило Генриха, но только на время... пока он вновь не
стал терзать себя сомнениями.
С каждой неделей холода усиливались. Ветер со свистом врывался в дворцовые
покои, и их обитателей не могли согреть даже огромные поленья, пылавшие в
каминах.
Джоанна все мучительней захлебывалась кашлем, и, когда Александр прислал
гонца с вопросом, чем вызвано ее столь долгое отсутствие, она пришла в
полное отчаяние, но тотчас стала готовиться к отъезду.
Элеонор много времени проводила с сестрой. Джоанна знала о состоявшейся
свадьбе, и ей было радостно видеть сестру счастливой.
Как хорошо, что есть кто-то, с кем можно поделиться сокровенной тайной!
—
признавалась Элеонор Симону.
Бедная Джоанна! Если бы только она могла познать такое блаженство! Конечно,
Александр совсем не то, что Симон. Элеонор удивляло, почему замужество
Джоанны считалось удачным. Да, конечно, у Джоанны было все — все, кроме
счастья.
Как странна и причудлива жизнь!
— размышляла Элеонор.
Они разговаривали в холодной комнате. Элеонор съежилась на стуле, а Джоанна
лежала на кушетке, укрытая несколькими шкурами, и все равно не могла
согреться.
— Тебе нельзя сейчас уезжать, — сказала Элеонор. — Подожди
хотя бы, пока не потеплеет.
— Александр уже потерял терпение. Мне надо было вернуться еще до
наступления зимы.
— Чепуха. Почему ты не можешь погостить у брата со своей семьей
столько, сколько тебе захочется?
— Моя семья не здесь, а в Шотландии. Я должна жить там. Но я была
счастлива повидать Генри и рада, что ты теперь опять замужем.
— Только я обязана держать это в секрете.
— А тебе это, по-моему, даже нравится. Признайся! Не придает ли
подобная ситуация пикантность вашим отношениям?
— В этом нет нужды, — ответила Элеонор.
— Но будете ли вы так счастливы всегда, как сейчас? — развивала
свою мысль Джоанна.
— Таковы наши намерения.
Ответ Элеонор прозвучал чересчур сухо, но она тут же постаралась загладить
это.
— Когда Симон получит обратно свои замки, ты часто будешь навещать нас.
— С удовольствием.
Джоанна закашлялась и уже не могла остановиться. Элеонор испугалась. Ей
показалось, что сестра вот-вот задохнется. Джоанна откинулась на подушки.
Элеонор увидела на ее губах кровь и вздрогнула.
— Дорогая! Что я могу сделать для тебя?
Элеонор пробыла с сестрой до темноты. В молчании каждая из них думала о
своем. Вдруг Джоанна подала голос:
— Элеонор, ты здесь?
— Да. Тебе что-нибудь нужно?
— Приведи Генри. Пожалуйста...
— Генри?
— Я думаю, ему следует быть здесь.
Элеонор вышла из комнаты. Прошло полчаса, прежде чем она отыскала короля и
привела его в спальню Джоанны.
Они вошли с зажженными свечами, и вид сестры, распростертой на подушках,
сразу вызвал у них дурное предчувствие.
Генрих опустился на колени возле кровати, взял Джоанну за руку.
— Дорогой брат, — произнесла Джоанна, — не кажется ли тебе,
что это конец?
— Ерунда, — нарочито бодро заявил Генрих. — Мы оставим тебя
здесь, в Вестминстере. Ты не вернешься в Шотландию, пока врачи не вылечат
тебя.
Джоанна покачала головой и сказала:
— Элеонор... сестра...
— Я здесь, Джоанна.
— Да благословит Господь вас обоих! А ты будь счастлива...
— Мы все будем счастливы, — поспешил заверить ее Генрих.
— Помоги мне, — попросила Джоанна, и Генрих приподнял ее на
подушках.
— И я счастлива быть с вами... здесь, в Англии... Я рада, что приехала
домой умирать.
Оба — и Генрих, и Элеонор — не могли произнести ни слова. Невольно они
отвели взгляды от умирающей сестры.
— Генри... я хотела бы лежать в Дорсете, в обители Тарнет...
— Ты окажешься там, когда придет твое время. Но до этого еще далеко,
сестренка, — хрипло произнес Генрих.
Она покачала головой и улыбнулась.
— Как ласково ты обратился ко мне... Редко ты называл меня
сестренкой...
Еще некоторое время они провели в молчании. Потом Генрих убрал руку,
поддерживающую Джоанну, и опустил ее голову обратно на подушки.
— Она отошла...
Элеонор прикрыла глаза рукой, пряча слезы.
Невозможно было долго держать в тайне брак принцессы Элеонор с Симоном де
Монфором.
Когда Ричард Корнуолл узнал, что это произошло с согласия короля, он пришел
в неописуемую ярость. Сам он все сильнее испытывал неприязнь и даже
отвращение к своей дряхлеющей супруге. Каждый раз, когда он видел Изабеллу,
ему казалось, что она постарела еще на несколько лет. Он не осознавал, что и
она замечает, как изменилось его отношение к ней, и из-за этого она проводит
ночи без сна, а дни — в постоянной тревоге.
Симон де Монфор вызывал наибольшую неприязнь в дворцовых кругах. Он был
чужеземцем, а Генрих почему-то всегда благоволил к иностранцам, но сейчас
еще больше, так как его жена привезла из Франции множество друзей, подруг и
родственников, и милости, на которые рассчитывали англичане, доставались
пришельцам с континента.
Бароны начали сплачиваться вокруг Ричарда. Он уже имел крепкого сынишку, а
король пока оставался бездетным. К тому же у Генриха не было той силы воли,
которая привлекала бы к нему людей. Наоборот, в нем ощущалась некая слабость
и непоследовательность, и этим сплошь и рядом пользовались беспринципные и
наглые советники и фавориты.
Дурные качества его натуры постепенно стали известны всему населению Англии.
Подчас они заставляли его поступать несправедливо по отношению к одним, а
других почему-то незаслуженно осыпать щедротами и возвышать.
Ричард явился к Генриху и дал волю своему возмущению. Он позволил себе
непристойно кричать на короля.
С негодованием он задал брату коварный вопрос: ему хотелось бы знать, на
каком основании Генрих дал свое согласие на брак, который вызвал
недовольство самых уважаемых людей в стране, тех, кто, несомненно, имел
право сказать свое слово при выборе супруга для сестры короля.
— Пусть не суются не в свое дело, — рассердился Генрих. — Я
разрешил, и этого достаточно.
— А вот и нет! Следовало поставить этот вопрос на открытое обсуждение.
А вы предпочли действовать тайком.
— Заруби себе на носу, братец! — вскричал Генрих. — Я никому
не подотчетен, я действую так, как мне угодно!
— То же самое частенько повторял наш незабвенный родитель!
Подобный упрек бросали в лицо Генриху неоднократно с той поры, как он взошел
на трон. И никогда не попадали мимо цели: Генрих всегда приходил при этом в
бешенство.
— Берегись, Ричард! — зловеще произнес король.
— Кому из нас надо беречься, так это вам! Уже все королевство ропщет.
— У кого руки загребущие, всегда будут роптать. Недовольные мутят воду,
чтобы под шумок наловить рыбки.
— А вот вы свою рыбку упустили, братец! Наша сестра — невеста
королевской крови, ее опекает государство. Вы хоть понимаете, что это
значит?
Генрих взорвался:
— Я знал, что делаю! У меня были на то свои причины...
— Интересно, что за причины побудили вас отдать нашу сестру в руки...
авантюриста?
— Хорошо, я скажу тебе. Он соблазнил Элеонор. Я решил, что лучше будет
уладить это дело без огласки, тайно поженив их.
Сказав это, Генрих покрылся бледностью. Он солгал, а значит, согрешил.
А если он сказал правду? Ведь кто знает, как все было на самом деле? Тогда
никто не посмеет упрекнуть его за разрешение на подобный брак.
— Надо было четвертовать этого мерзавца Монфора, — вскричал
Ричард, — который соблазнил столько женщин за свою не такую уж долгую
жизнь!
— Элеонор настаивала на свадьбе, — продолжал между тем
Генрих. — Будем надеяться, что из него получится хороший муж.
— Я вытрясу душу из негодяя! — кипятился Ричард.
— Ради Бога, но сестру ты здорово огорчишь. Этот малый ей по сердцу.
— Нищий авантюрист... и принцесса, наша сестра! Что может быть между
ними общего?
— Перестань, Ричард. Они души друг в друге не чают. Ведь ты женился на
той, кого сам выбрал, не забывай об этом. И я не возражал... А Элеонор мы
отдали за Маршала, когда это было нужно государству, не спросив ее. Дадим же
ей на этот раз пожить в любви с тем, кого она выбрала.
— ...и кто соблазнил ее до брака!
— Это лишь мое предположение, — уточнил Генрих осторожно.
Будто подхваченный бурей, Ричард вылетел из королевских покоев, оставив
брата рассерженным и уязвленным.
Ричард вел себя так, словно король он, а не я
, — с обидой подумал
Генрих, но тут же мысленно рассмеялся, вспомнив о стареющей супруге Ричарда
и о собственной юной соблазнительной королеве.
Эдмунд Рич, архиепископ Кентерберийский, прибыл к королю, чтобы объявить о
своей озабоченности по поводу замужества принцессы Элеонор.
— У меня есть особые причины для беспокойства, — начал беседу
архиепископ.
— Брак был заключен по всем правилам, — заверил его король. —
Я сам присутствовал на церемонии.
— То, что я намерен сказать вам, весьма печально, — сказал
Эдмунд. — Ваша сестра, вдова Уильяма Маршала, дала обет безбрачия и
нарушила его. В глазах Господа это смертный грех.
Генрих ощутил невыносимую тоску. Почему они все не оставят Элеонор и де
Монфора в покое? Неужели им ненавистно видеть молодую пару счастливой? Или
настолько их мучает зависть, что они готовы любыми способами разрушить их
счастье?
Конечно, Эдмунд — святой праведник. Волосяные вериги исцарапали его кожу, он
исхлестал себя завязанными в узлы веревками. Он почти ничего не ест, никогда
не спит в кровати. Ночи проводит в молитвах, стоя на коленях. Нельзя ожидать
от подобного человека, чтобы он одобрил плотское влечение Элеонор и Симона
друг к другу. Его возражениями можно было бы и пренебречь, но...
Но если и вправду, Элеонор дала обет безбрачия, то о чем она думала, когда
нарушила его? Ужас!
— Я ничего не знал об этом, архиепископ, — поспешно произнес
Генрих.
— Она дала его в моем присутствии. Неважно, что мы были наедине, без
свидетелей. Обет есть обет, и она подвергла свою бессмертную душу большой
опасности.
— Я не думаю, что Господь так уж сурово отнесется к ней. Вы знаете, что
за Маршала ее выдали замуж еще неразумным ребенком. А нового мужа она
искренне полюбила...
— Милорд, я вижу, что вы не поняли ничего из того, что я вам сказал.
Может ли так быть, что вы, король, забыли о своих обязанностях перед
церковью? Если это так, то неудивительно, почему наше королевство охвачено
смутой.
Проклятье на твою голову, настырный святоша!
— подумал Генрих и тотчас
испугался столь кощунственной мысли. Одна была надежда, что надзирающий за
ним ангел не успеет внести эту мысль в список его прегрешений.
— Я поговорю с сестрой, — пообещал Генрих.
— Этого мало, милорд! Ей надо получить специальное освобождение от
обета у Папы Римского.
Генрих вздохнул и... послал за сестрой.
Элеонор с трепетом вошла в покои короля. Она пребывала в постоянной тревоге
с тех пор, как стало известно о ее замужестве.
Симон сказал, что им надо готовиться к бегству из страны. Сам он посетил
Ричарда и униженно молил его о прощении. Он принес с собой подарки и
попытался объяснить новообретенному шурину, что поступками его руководила
лишь безумная любовь к Элеонор. Ричард дары принял, все выслушал и
предупредил, что у Симона могут возникнуть трения с архиепископом по поводу
какого-то дурацкого обета, данного Элеонор когда-то давным-давно.
— От церкви следует ожидать самых больших неприятностей. Попы —
зловредные люди.
Между двумя мужчинами возникло некое взаимопонимание. Ричарду пришло в
голову, что, если бароны, сплотившись вокруг него, пойдут войной на короля,
Симон де Монфор станет полезным союзником.
Он сказал, что готов понять чувства Симона и знает сестру свою как женщину,
обладающую сильной волей и самостоятельным складом ума, несмотря на
молодость. Если она задумала выйти замуж за де Монфора, то тому, конечно,
ничего не оставалось, как только подчиниться ее желаниям. Из таких пут уже
не выберешься!
Тут они оба рассмеялись, и гнев Ричарда совсем улетучился.
Но не так просто было умилостивить праведного архиепископа. Колени Элеонор
дрожали, когда она предстала перед старцем. Его огненные очи пронзали,
казалось, ее мозг. В памяти ожила сцена их совместного коленопреклонения,
она вновь воочию увидела свет, излучаемый распятием.
Генрих сказал:
— Архиепископ сообщил мне печальные новости.
Элеонор постаралась взглянуть в лицо старца с решимостью, уповая на то, что
он не заметит, как она дрожит с головы до ног.
— Очевидно, — начал Эдмунд, — вы забыли, леди, данный вами
обет...
— Я не воспринимала это как обет, милорд.
— Значит, вы дали обет, который на деле не считали обетом? Я попросил
бы вас не усугублять дерзкими и легкомысленными заявлениями вашу вину перед
Господом. Грехов за вами числится и так немало.
— Я была молода и неопытна. Я только сказала тогда, что в женской обители мне будет спокойнее.
— Осторожнее, леди! Ложь вашу слышат небеса.
Элеонор пропустила мимо ушей восклицание священника и продолжила с отчаянной
решимостью:
— ...но у меня теперь есть муж, которого я люблю. Я не думаю, что
Господь сочтет это грехом.
— Вы нарушили обещание, данное Ему. Каждый раз, когда вы ложитесь с
мужчиной в постель, вы оскорбляете этим Господа и Святую церковь.
— Я так не считаю.
— Вы... глупая девчонка!
— Ну уж нет! — взвилась Элеонор. — Я никакая не девчонка, а
взрослая и счастливая замужняя женщина!
Генрих не мог не восхищаться сестрой. Конечно, он должен почитать праведного
архиепископа, но все-таки какова Элеонор! Ведь кажется, что ей совсем
безразлично, как к ней отнесется служитель Божий или даже сам Господь.
Генрих в глубине души ожидал от Всевышнего немедленных действий. Господь
мог, например, тут же сделать Элеонор немой или слепой... или наказать
бесплодием. Впрочем, Генрих не ручался за последнее — это дело будущего, но
первых двух страшных наказаний Элеонор определенно избежала.
— Вы дали Господу повод для великого огорчения, — заявил старец.
— На свете так много монахинь и так мало счастливых жен, — сказала
Элеонор.
— Бесстыдница! — крикнул святой праведник.
— Это я-то? Неужели? — в ответ расхохоталась Элеонор.
— Прошу тебя, будь осторожна, сестра, — с неожиданной лаской в
голосе предупредил ее Генрих. Больше всего он желал скорейшего окончания
неприятной сцены.
Поэтому он поспешил высказаться, прежде чем архиепископ успел раскрыть рот
для очередного выпада против Элеонор:
— Скажите, милорд архиепископ, что должна сделать моя сестра? Мы же не
можем расторгнуть брак? Умоляю, посоветуйте что-нибудь.
— Прошение об освобождении от обета должно быть послано в Рим
незамедлительно.
— Это будет сделано, — пообещал Генрих.
Архиепископ обратил к Элеонор ледяной взгляд.
— Только один человек отправится к его святейшеству с прошением. Один и
без всякой свиты. Пусть это будет Симон де Монфор.
Как она ненавидела в этот момент святого старца! Он не в силах разрушить их
брак, но смог хитростью надолго разлучить их.
Однако решение это пришлось Генриху по душе. Пока де Монфор будет
отсутствовать, бароны немного поостынут.
Зато Элеонор рассердилась не на шутку. Она знала, что добром это не
кончится. Ей придется заплатить дорогую цену за возмутительный в глазах
церкви и знати поступок. Но все же в чем-то она победила. Она останется
супругой де Монфора, который все-таки когда-нибудь к ней вернется.
Печаль Элеонор из-за временной разлуки с Симоном несколько смягчилась
открытием того, что она беременна. Возможно, Папа Римский, узнав, что брак
получил вполне весомое подтверждение, придет к выводу, что ничего другого не
остается, как пожаловать ей церковное освобождение от обета.
Своим чередом, пропутешествовав в Рим туда и обратно, Симон возвратился в
Англию, а сынишка Элеонор появился на свет в замке Кеннелоу. Элеонор решила
назвать его Генрихом в честь старшего брата, чем очень порадовала короля.
Стремясь показать, что Элеонор полностью прощена, он пожаловал молодым
супругам графство Лестер, а Симону — титул эрла.
Сам Генрих в это время пребывал в величайшем волнении из-за беременности
королевы. Когда родился мальчик, названный Эдуардом, он ликовал безмерно.
К сожалению, у Симона оставалось много долгов еще со времен его жизни во
Франции. Средств, чтобы расплатиться, он не имел, и кредиторы отправили
векселя к королю.
Генрих взбеленился. Ему показалось, что сестра злоупотребляет его добротой.
Она льстит ему, когда ей что-нибудь нужно, а под шумок обделывает с супругом
темные делишки.
Ричард часто предупреждал его об этом. Супруг Элеонор настолько обнаглел,
затесавшись в королевскую семью, что стал посылать свои неоплаченные счета
Его Величеству словно своему казначею.
Генрих яростно обрушился на Симона в присутствии высших церковников,
собравшихся в Вестминстере ради совершения благодарственного молебна после
разрешения королевы от бремени. Он обвинил де Монфора в совращении своей
сестры, в подкупе Папы Римского с целью получить освобождение Элеонор от
обета и, наконец, в увиливании от уплаты своих долгов.
— Если вы немедленно не скроетесь с глаз моих, то попадете в
Тауэр! — кричал король.
Симон был сбит с толку. Ему почудилось, что Генрих вдруг с помощью каких-то
колдовских чар обратился в своего знаменитого папашу. Они с Элеонор тотчас
же покинули двор — как говорится, от греха подальше.
— Он к утру образумится, — убеждала мужа Элеонор.
— А если нет? Мне что-то не понравился его взгляд.
— Тогда что нам делать?
— Забирай малыша. Мы на время уедем из страны, так будет безопаснее. Я
понял, что он ничего не забывает. Он помнит все обвинения против меня и
пустит их в ход, когда ему взбредет это на ум.
Элеонор вздохнула. Она понимала, что Симон прав. Впрочем, ей было все равно,
где жить, лишь бы не разлучаться с ним.
Через неделю они уже были во Франции.
Изабелла, графиня Корнуолл, была глубоко несчастна. Она знала, что Ричард
только и занят поисками предлога, как избавиться от нее. Ему следовало бы
прислушаться к ее предсказанию, что в силу своего возраста она скоро
перестанет быть ему желанной.
Она скучала по Элеонор и завидовала ее счастью. Впрочем, подруга ее
заслужила право быть счастливой и добилась своего, потому что обладала силой
духа и упорством — качествами, которыми Изабелла восхищалась. У самой
Изабеллы не было ни того, ни другого. Она была лишь слабой женщиной, красота
которой быстро увядала.
Ричард теперь редко навещал ее. Он делал иногда попытки изобразить пылкую
страсть, но она уже не обманывалась в его чувствах к ней, как раньше.
Ей было известно, что Ричард не теряет надежды получить от Папы разрешение
на развод, в котором ему отказали пять лет назад.
Иногда ее одиночество становилось совсем невыносимым. Родители Изабеллы
давно умерли, старший брат, на которого она всегда полагалась, тоже отошел в
мир иной. Единственным ее утешением был сын, но недолго оставалось ждать
того дня, когда и его заберут у нее. Мальчикам благородного происхождения не
дозволялось расти под крылышком матери. Его отошлют куда-нибудь, где будут
обучать и воспитывать из него настоящего мужчину, как они это называли.
Нежная материнская забота рассматривалась как помеха при подготовке молодого
хищника к будущим схваткам на жизненном поприще.
У нее опять шевелилось под сердцем дитя, что было отрадно, хотя эта
беременность проходила тяжело. Изабелла быстро уставала и часто хворала. В
одном ей повезло — ее окружали преданные слуги. Те, кто был ей наиболее
близок, печалились вместе с ней из-за пренебрежения супруга к их госпоже.
Трогательны были их старания возместить своей заботой недостаток внимания и
теплоты с его стороны.
Когда срок подоспел, она произвела на свет, к своей радости, еще одного
мальчика. Ричард появился в Берхемстеде через несколько дней после рождения
сына. Он выглядел таким молодым и оживленным по сравнению с ней, утомленной
и старой.
Когда он присел возле ее кровати, Изабелла ощутила эту разницу особенно
остро.
— Хорошо, что ты приехал посмотреть на нашего сына, — робко
сказала она.
— Естественно, я должен был увидеть мальчугана... и тебя.
— Это так великодушно с твоей стороны, что ты и на меня решил
посмотреть, хотя тебе этого совершенно не хотелось.
Ричард беспокойно заерзал на стуле.
— Ты не очень хорошо выглядишь, Изабелла. За
...Закладка в соц.сетях
