Жанр: Любовные романы
Греховные тайны
Три красавицы, рожденные в бедности и вознесшиеся к вершинам богатства и
славы. Три сестры. Три судьбы.
1985 год Изабель Уинн сидела на грязных ступеньках большого многоквартирного дома и
жевала яблоко. На ней были очень короткие, плотно облегающие шорты из
джинсовки, расшитые ковбойские ботинки с высокими каблуками и ярко-красный
топ-бикини, едва вмещавший роскошную грудь. Вообще весь костюм скорее
безжалостно обнажал, чем скрывал ее пышные формы. Приходилось постоянно
помнить о том, что надо втягивать живот, и сейчас ее мучил голод, но ничего,
кроме яблока, на ленч она себе позволить не могла.
Шли натурные съемки в заброшенном местечке к югу от Лос-Анджелеса. Снимался
фильм под названием
Война Роупера
, в котором Изабель играла крутую, но
сексапильную женщину-полицейского, пытающуюся под видом проститутки
внедриться в банду торговцев наркотиками. Изабель с самого начала не хотела
сниматься в этом фильме. Ни роль, ни сценарий ей не нравились. И в
довершение ко всему ее партнером был Карло Норт — король среди актеров,
создававших образы насильников и головорезов.
Но самое ужасное — это то, что она согласилась сниматься в этом фильме ради
Харта, а в результате их отношения безнадежно испортились.
Изабель откусила от яблока, обратив отсутствующий взгляд на толпу, которая
все увеличивалась, достигнув уже нескольких сотен человек. По округе
прокатилась весть о том, что с минуты на минуту ожидается нечто потрясающее.
Этот квартал находился недалеко от проезжей части.
По обеим сторонам улицы толпились люди в синей полицейской форме. Однако
лишь половина из них на самом деле были полицейскими, остальные — актеры.
Им, по-видимому, тоже надоело бесконечное ожидание. Подготовки к съемкам,
казалось, длились уже целую вечность. Когда все будет готово и режиссер
наконец рявкнет
Мотор!
, автомобиль, припаркованный за углом, рванет вниз
по улице, так что шины завизжат. Не успеют зрители разглядеть водителя —
пышную черноволосую женщину, похожую на Изабель, — как автомобиль с
грохотом врежется в стеклянную витрину углового магазина спиртных напитков.
Конечно, стекло на самом деле вовсе не стекло, а сахарная пластина. Так же
как и кирпичная стена — всего лишь разрисованный под кирпич пластик. Но на
экране все будет выглядеть вполне достоверно. Женщина-каскадерша,
потеряв
сознание
, уронит голову прямо на руль, потом после соответствующей команды
выберется из разбитой машины, а ее место займет Изабель и примет то же
положение. После очередной команды ее
в бессознательном состоянии
вытащат
из развалин. Ну и так далее.
Изабель понятия не имела, в какой части фильма происходит этот эпизод, и не
потрудилась перечитать сценарий. Она подозревала, что он появится в фильме
позже, для того чтобы занять те несколько минут, когда нет ни стрельбы, ни
поножовщины, ни насилия.
Нет,
Война Роупера
ей не просто не нравится. Она ненавидит этот фильм. И
Харт Джэрроу с самого начала его возненавидел.
Харт — сценарист, завоевавший первую премию Национальной академии,
безусловно, был не только очень талантливым человеком, но к тому же и
здравомыслящим — сочетание исключительно редкое в Голливуде.
К его советам Изабель всегда прислушивалась.
Они с Хартом соединились в апреле. Впервые в жизни независимая Изабель,
всегда гордившаяся тем, что не нуждается в мужчине, по крайней мере в каком-
либо конкретном мужчине, начала осторожно подумывать о замужестве.
Услышав о
Войне Роупера
, Харт недоверчиво поднял брови.
— Не может быть, чтобы они думали об этом всерьез.
Дешевка, рассчитанная на дураков.
С этими словами он швырнул сценарий в другой конец комнаты, да так, что тот
угодил прямо в корзинку для мусора.
— Что, это в самом деле так плохо?
— Просто дрянь. Забудь о нем. Ты не можешь себе позволить в этом
участвовать.
На следующий день за ленчем в ресторане
Ма Мэзон
Изабель так и сказала
своему агенту:
— Ничего не выйдет. Это не для меня. И не так уж мне нужна еще одна
роль в этом году.
Последнее было сущей правдой. Она работала без передышки восемнадцать
месяцев и теперь нуждалась в отдыхе, в настоящем, длительном отдыхе. Она
подумывала о поездке в Южную Америку. Никогда там не была.
В последнее время ей вообще некогда было ездить.
Между тем она давно мечтала увидеть Рио-де-Жанейро.
Может быть, осенью они поедут вместе с Хартом.
Однако ее агент считал иначе:
— Подумай еще.
Война Роупера
произведет настоящий фурор. Не стоит упускать такую возможность.
С этим согласился и ее менеджер.
— Действительно, — сказал он. — Ты просто не можешь себе
позволить упустить такую возможность.
— Что значит не могу себе позволить?! — взорвалась Изабель.
В минувшем году она заработала больше четырех миллионов долларов.
— Ну... я, конечно, не хочу сказать, что ты разорена, Изабель, но в
последнее время у тебя были значительные расходы. И потом, я предупреждал
тебя насчет покупки
феррари
.
— Только не говори, что я не могу купить себе паршивый автомобиль!
— Ну и всякие другие вещи. — Он помахал перед ее носом какими-то
бумагами.
— Что еще за другие вещи?
— Вот, например, лошадки от Тэкера и Фрайбурга, двадцать две тысячи
четыреста семьдесят долларов.
— Пони Паломино. Это на день рождения близнецам. Цена включает сбрую и
все оборудование.
— А вот еще. Счета от Магнин, Сакс, с Пятой авеню, и от Нейман-Маркуса
в Сан-Франциско. Общей стоимостью сорок шесть тысяч долларов. Ну в самом
деле, Изабель! Неужели тебе уже недостаточно магазинов на Родео-драйв?
— Это не для меня. Это для сестры.
— Но на твои деньги! Не могу поверить, что такая популярная
писательница, как Арран Уинтер, не в состоянии сама купить себе одежду.
— Да, разумеется, но...
Как объяснить ему, что без вмешательства Изабель Арран вполне может
появиться на премьере или на каком-нибудь торжественном приеме в затрапезном
свитере и выцветших джинсах? Что она, Изабель, безумно гордится сестрой и
хочет, чтобы та всегда выглядела элегантно.
— Понимаешь, ей всегда нечего надеть, а по магазинам ходить она терпеть
не может.
Последовал тяжелый вздох:
— Понятно... Ну а как насчет галереи Ардмора в Беверли-Хиллз? Такой
пустячок стоимостью в двести пятьдесят тысяч долларов...
Выражение лица Изабель сразу смягчилось.
— Ах, это...
Бронзовая статуэтка работы Гвидо Ло Веччио. Это для Харта. Сюрприз ко дню
рождения. Великолепная фигура лошади. Сплошные мышцы, раздувающиеся ноздри,
огромные копыта. В первый же момент, едва увидев статуэтку, Изабель поняла —
она просто создана для Харта. Он обожает лошадей.
— Это же сувенир. — Внезапно ее охватил гнев. — Надеюсь, я
имею право покупать подарки для родных и друзей?!
— Ты просто неисправимая мотовка, Изабель. Должен предупредить, что
дела твои далеко не блестящи.
— Но мне нужен отдых. Мне просто необходимо уехать.
— Поезжай обязательно. После съемок.
Когда Изабель наконец решилась рассказать Харту, что все-таки согласилась
сниматься в
Войне Роупера
, он вышел из себя и не хотел ничего слушать. Она
именно этого и ожидала. В тот раз они впервые всерьез поссорились.
— Ты что, идешь на это только из-за денег, будь они прокляты?!
Как бы ей хотелось рассказать ему о статуэтке Ло Веччио! Но она прекрасно
знала, что он ответит.
Это же безумие, Изабель. Рисковать собственной
карьерой из-за какой-то там статуэтки!
Все будет испорчено. Конечно, когда
он увидит эту скульптурку, он сразу поймет. Может быть, даже согласится с
ней.
— Да, мне нужны деньги.
— Но ведь не до такой же степени.
Изабель вздохнула. Харт, чистая душа, не в состоянии понять, что для нее
актерское мастерство еще не вся жизнь и что возможность быть щедрой,
осуществлять желания родных и близких людей значит в ее жизни едва ли не
столько же. Своеобразная компенсация за все годы нужды и лишений в мрачных,
закопченных городах Центральной и Северной Англии, где она выросла.
Она уже рассказывала Харту о своем детстве. Конечно, это была ее
собственная, отредактированная версия.
Его это не слишком тронуло. Возможно, в один прекрасный день она расскажет
ему всю правду. Когда-нибудь... но не теперь.
— Изабель, — настойчиво продолжал Харт, — ты ведь не какая-
нибудь глупенькая старлетка, которая не может устоять перед большими
деньгами. Ты покупаешь себе нарядов больше, чем в состоянии износить за всю
жизнь. У тебя такое количество машин, что в пору открывать европейский
салон. А детей ты просто портишь бесконечными подарками, игрушками,
лошадками, на которых они все равно не могут кататься.
— Харт, мне просто хочется, чтобы у них было все то, чего никогда не
было у меня.
— А этот претенциозный белый дом! Он съедает денег больше, чем...
Это замечание оказалось последней каплей. Нервы у Изабель были на пределе, к
тому же адски болела голова, и она сорвалась:
— Если тебе не нравится мой дом, можешь убираться отсюда! Давай, давай,
уматывай!
Она могла стерпеть, когда критиковали ее платья, ее машины, детских пони.
Кое с чем она даже могла согласиться. Но никому не позволялось ругать ее
прекрасный белый дом. Даже Харту. Дом был воплощением самой давней, самой
заветной мечты. Все здесь подбиралось с особой тщательностью, от старинного
индийского сундука, окованного медью, до тканых ковров ручной работы в
комнатах Марка и Мелиссы и картин кисти Дэвида Хокни над мраморным камином.
И все же ни у картин, ни у ковров, ни у старинного сундука не было теплых
рук, которые бы обнимали ее по ночам.
Харт ушел и не объявлялся с тех пор. Никогда в жизни Изабель не чувствовала
себя такой несчастной.
Тщетно пыталась она убедить себя, что без него ей даже лучше. Да кто он
такой в конце концов! Какое право он имеет учить ее, как тратить деньги! Это
ведь ее собственные деньги! Как смеет он утверждать, что она торгует собой!
А впрочем, чего еще от него ждать, — язвительно напомнила себе
Изабель. — Хоть он и завоевал первую премию Академии, но вышел-то он из
фермеров. Да что ему вообще известно о жизни! Пусть только вернется, —
думала Изабель, — я ему покажу!
Однако ей так и не представилась эта возможность.
Харт, с его гордостью фермера из штата Айдахо, не вернулся. Целых три недели
она его не видела. И тосковала невероятно. Ей не хватало его мощного
глубокого голоса, внезапных раскатов его смеха, бьющей через край энергии,
его большого сильного тела, прикосновений его рук.
Без Харта дом стал огромным, холодным и пустым. Бездушным... А может быть,
он и всегда был таким. Не дом, а какой-то музей.
Зато теперь здесь всегда было чисто. Никаких следов от грязных ботинок. И
мокрые полотенца больше не валяются на полу в ванной. И нет пустых банок из-
под пива на кухне. Всюду блеск и стерильная чистота. Как на журнальных
фотографиях. Однако не только пустота разрывала ей душу. Исчезло ощущение
защищенности, пропало чувство, что она нужна кому-то.
Каждый день одиннадцатилетние близнецы Марк и Мелисса спрашивали, где Харт.
На их глазах в жизни Изабель сменилось немало мужчин, однако к нему они
особенно привязались. С ним они вели себя как нормальные человеческие
существа, а не как маленькие террористы.
— Мам, а где Харт? Он скоро вернется?
Изабель отвечала им, что Харт работает.
— Но ведь он всегда приезжает на выходные.
— Ему скоро сдавать работу.
Однако они, по-видимому, все поняли, и глаза у них погрустнели. Изабель не
решалась думать о том, что будет, если Харт не вернется. Даже прислуга
казалась расстроенной.
Изабель в ярости решила, что не станет звать его. Ни за что на свете, будь
она проклята! Руки сами собой сжались в кулаки, длинные наманикюренные ногти
впились в ладони. Она никогда в жизни не ползала перед мужчиной на коленях.
И теперь не станет.
Сейчас она с сумрачной усмешкой думала об иронии судьбы. Вот она, Изабель
Уинн, кумир восьмидесятых, богиня, у которой, как считает публика, есть все,
сидит на грязных ступеньках, раздраженная, несчастная, одинокая... и
голодная.
— Мисс Уинн! Извините, мисс Уинн...
Изабель взглянула на взволнованное лицо молодой девчушки, по-видимому,
только что окончившей киноинститут и с благоговением смотревшей на звезду
экрана Изабель Уинн, которая, конечно, когда-нибудь станет знаменитым
кинорежиссером. От этой почтительности Изабель, в свои тридцать три года,
почувствовала себя древней старухой.
— Вас к телефону, мисс Уинн. Звонят из Англии, ваша мать миссис Уинтер.
Она говорит, это срочно.
И действительно, Элизабет Уинтер сообщила новость, которая должна была бы
потрясти дочь:
— Изабель, твой отец умер.
Но Изабель не ощутила ровным счетом никаких эмоций. Как будто со стороны,
она услышала свой собственный голос:
— О, мама, я так огорчена! Это ужасно!
Ее слова прозвучали так, как будто она говорила о каком-нибудь дальнем
родственнике или случайном знакомом.
Изабель не виделась с родителями уже много лет.
Постепенно под влиянием времени и расстояния их образы стерлись из памяти,
как старые фотографии. Одновременно стирались и горечь, и память о старых
обидах.
Теперь она писала им лишь на Рождество, посылая вместе с письмом дорогие,
тщательно выбранные подарки.
Через некоторое время получала короткие туманные ответы со словами
благодарности от матери. Изабель давно уже решила, что так лучше для всех.
— Ты слышишь меня, Изабель? Он умер!
— Да, мама, я слышу.
С другого конца провода донесся шепот:
— Я не знаю, что мне делать.
Изабель чувствовала, что не в состоянии воспринять чью-либо смерть всерьез.
Только сегодня утром актер, падавший на тротуар от смертельного выстрела,
несчетное число раз поднимался и снова падал в повторных дублях. Вчера
Джулио Санчеса, характерного актера из Мексики, облили бензином и подожгли.
На глазах Изабель он умирал с душераздирающими криками, а немного позже
сидел в здании комиссариата, жуя булочку и перелистывая иллюстрированный
журнал. Торопился домой на день рождения дочери, которой исполнилось семь
лет.
Она ни за что не станет задувать свечи, пока папа не придет
, —
говорил он Изабель, покатываясь со смеху.
Не стоит маме так расстраиваться, неожиданно для самой себя подумала
Изабель. Папа тоже встанет и пойдет по своим делам.
— Тебе больше нечего мне сказать? Ты даже не хочешь знать, как он
умер? — Голос матери дрогнул. — Он ведь такой молодой. Ему еще
шестидесяти не было.
Изабель попыталась осознать, что произошло. Умер ее отец...
— Да, мама. Мне так жаль. А что произошло? Несчастный случай?
Шепот матери был едва слышен в трубке:
— Нет, Изабель, он покончил с собой. Наложил на себя руки. А перед этим
напился. Около него нашли пустую бутылку. Наверное, был не в себе.
Рядом с Изабель заведующий реквизитом раздавал автоматы молодым людям в
итальянских костюмах и темных очках. Ассистент режиссера делал пометки на
доске.
— О Боже! Он... он застрелился?
— Застрелился?! Нет, он отравился газом. С помощью выхлопной трубы от
моей машины. Той самой, что ты мне подарила. — Это прозвучало так,
будто на Изабель теперь лежала часть вины. — Это все ужасно! Разговоры,
пересуды и все эти репортеры. Они, конечно, все знают о тебе, и о Кристиан,
и об Арран. Все это так недостойно. Он терпеть этого не мог. Я не знаю что
делать. Не могу разговаривать с ними. Изабель, ты должна приехать! Ты мне
нужна. Я знаю, ты страшно занята, но... пожалуйста...
— Я понимаю, мама.
Уехать в самом разгаре съемок фильма стоимостью в тридцать миллионов
долларов!.. С другой стороны, завтра пятница. Она постарается обернуться как
можно быстрее, а они пока могут отснять другие эпизоды.
— Я постараюсь приехать как можно скорее. Надеюсь вылететь завтра с
первым утренним рейсом.
— Слава Богу! И еще, Изабель, пожалуйста, позвони остальным. Я даже не
знаю, где Кристиан сейчас живет.
— Хорошо, мама.
— Скажи им, пусть приедут. Я хочу видеть вас троих.
Есть кое-что такое, о чем вы все должны знать.
Слишком поздно, — подумала Изабель. — Ты уже не можешь сказать
мне ничего нового
.
Она позвонила Арран в Сан-Франциско и оставила сообщение на автоответчике.
Когда Арран работала — писала очередной роман, — она до пяти вечера не
снимала трубку.
Потом Изабель попыталась связаться с Кристиан.
В последнее время ни она, ни Арран не могли дозвониться до средней сестры.
Изредка та звонила им из каких-нибудь отдаленных мест с экзотическими
названиями.
Год назад Кристиан внезапно оставила блестящее общество светских
бездельников, готовых в любую минуту сесть в самолет и мчаться за
развлечениями на другой конец света. Исчезновение Кристиан произошло за день
до ее свадьбы с Сэмом Старком — миллиардером, многообещающим яхтсменом,
победителем многочисленных гонок, надеявшимся завоевать кубок Америки.
Кристиан исчезла, оставив Сэму лишь короткую записку с вежливыми
сожалениями. Вместе с запиской в конверт был вложен обручальный перстень с
огромным бриллиантом, подаренный ей Старком. Кристиан покинула блестящее
светское общество ради полуцыганской бродячей жизни на корабле с неизвестным
и загадочным человеком по имени Лудо Корей, и с тех пор ни Изабель, ни Арран
не видели сестру. Они ничего не знали о Лудо, за исключением того, что
Кристиан в него безумно влюблена и счастлива от этого.
Теперь Изабель оставила для сестры сообщение в каком-то спортивном клубе в
западной части Пуэрто-Рико. Она передала сообщение человеку, с трудом
говорившему по-английски и, судя по голосу, пьяному вдрызг.
О Кристиан, Кристиан, думала Изабель, что же ты сделала со своей жизнью! Она
все больше укреплялась в мысли, что сестра связалась с каким-нибудь
торговцем наркотиками.
А что же еще можно предположить?
— не раз с
тревогой спрашивала она Арран.
Но сейчас Изабель решительно прогнала эти мысли.
Она вновь стала холодной и практичной. Позвонила своему агенту,
занимавшемуся путешествиями, и попросила заказать билет первого класса до
Лондона и номер-люкс в отеле
Дорчестер
. Потом вернулась к работе.
Оставшаяся часть дня прошла очень продуктивно.
Она почти без проблем закончила свою сцену, затем просмотрела вместе с
режиссером отснятый за день материал.
Вернувшись домой, Изабель дала указания прислуге на время своего отсутствия,
пообещала француженке-гувернантке отпуск, как только вернется из Англии, и
сказала близнецам, что на этот раз не сможет взять их с собой. После чего
начались долгие, утомительные споры.
К вечеру в ответ на ее сообщение позвонила Кристиан. Она, видимо, была
потрясена новостью. Еще через полчаса последовал звонок от Арран, которая
казалась такой же отстраненной и равнодушной, как и сама Изабель, когда
утром разговаривала с матерью. Однако, к величайшему облегчению Изабель, обе
сестры в конце концов согласились поехать в Лондон. Как здорово будет снова
увидеть их. Прошло столько времени, столько изменилось в их жизни...
Только когда Изабель упаковывала чемодан, до нее наконец дошел смысл
случившегося. Она выложила одежду на кровать и неожиданно поняла, что не
может решить, какие вещи взять с собой. Она бессмысленно глядела на
разбросанную одежду, непроизвольно сотрясаясь всем телом.
Джордж Уинтер умер. Ее отец мертв.
Инстинктивно она потянулась к фотографии в массивной золотой рамке, стоявшей
на ночном столике.
В трудные минуты она всегда служила ей поддержкой, вселяла чувство
уверенности. Как напоминание о том, что она не одна на свете. На фотографии
три сестренки Уинтер в возрасте семи, девяти и десяти лет, чисто вымытые и
причесанные, смущенно позировали на фоне большого универсального магазина.
Подарок отцу ко дню рождения. Изабель — с черными кудряшками, голубыми
глазами, розовыми щечками и потешными ямочками.
Кристиан — слишком рослая для своего возраста, стесняющаяся своего роста,
больших рук и ног. Арран — с широко раскрытыми глазами, выглядывающими из-
под прямой челки. Один носок на ноге спущен. Мама так расстраивалась из-за
этого носка. Говорила, что он портит всю фотографию.
Изабель нашла эту фотографию в мусорном ведре под раковиной, куда ее выкинул
отец. Она достала ее, разгладила и с тех пор берегла, как драгоценность. Она
всегда любила эту фотографию. Гораздо больше, чем все последующие снимки
знаменитых сестер Уинтер в журнале
Люди
. Там их лица благополучно
скрывались за профессиональными улыбками.
Что же означает для них троих смерть отца? Для нее самой, в частности? И что
теперь будет?
Она наконец поняла, как погиб Джордж Уинтер.
Нахлынувшее чувство не было горем. Ранняя любовь Изабель к отцу, так же как
и сменившая ее впоследствии ненависть, давно изжили себя. Все перегорело. Не
испытывала она и сочувствия. В любом случае смерть для Джорджа Уинтера была
избавлением.
Не было и потрясения. Известие это не явилось столь уж неожиданным. Можно
лишь удивляться, что он протянул так долго. Чувство, которое она сейчас
испытывала, было не чем иным, как внезапным и сокрушительным страхом.
Сильная, волевая, здравомыслящая и прагматичная Изабель никогда в жизни не
ощущала такого ужаса.
Кристиан Уинтер-Петрочелли сидела рядом с Лудо Кореем за столиком ресторана,
в западной части Пуэрто-Рико, в шести милях к югу от Маягуэса. Ресторан
нельзя было назвать шикарным, поэтому американские туристы сюда не ходили.
Яркие флуоресцентные лампы, линолеум на полу, пластмассовые столики, и на
каждом — пластиковый цветок в банке из-под пива. Сейчас ресторан переполняли
пуэрто-риканские семьи — папы, мамы, бабушки, дети и даже младенцы. Шум
стоял невероятный. Все кругом кричали. Радиоприемник надрывался в бравурной
музыке. Однако кормили здесь отлично, а цены были по меньшей мере втрое
ниже, чем в шикарных ресторанах по соседству, обслуживавших туристов.
Кристиан и Лудо ели жаренную в масле свежую рыбу корифену с чесноком и пили
пиво
Корона
. Столик стоял у окна, обращенного к океану, точнее, к проливу
Мона. Гладкая бледно-лиловая поверхность воды с редкими мягкими волнами
местами отливала ярко-красным под розовым закатным небом. Вдалеке, у самой
линии горизонта, там, где сейчас заходило кроваво-красное солнце, виднелись
острые пики гор Доминиканской Республики.
Кристиан думала о том, что никогда в жизни не была так счастлива. Две минуты
назад Лудо пообещал, что определенно завяжет, что больше не будет этих
рискованных поездок и что пришло время начать безопасный чартерный бизнес.
При его связях в больших отелях, при том что у них есть две яхты — вторую
водил его друг Мигель — они могут начать бизнес хоть сейчас.
— В конце концов, я ведь не молодею, — говорил Лудо. — Пора
подумать о постоянной работе, о доме, ну и все такое.
Кристиан откинула густые каштановые волосы с гладкого загорелого лба.
Пытливо взглянула на Лудо, не решаясь поверить.
— Ты это серьезно?! Действительно серьезно?
Он кивнул:
— Да. Время пришло.
Лицо Кристиан озарилось улыбкой, глаза сверкнули золотом.
— О, Лудо! Это чудесно!
Она вспомнила длинные одинокие дни и еще более одинокие бессонные ночи,
проведенные в ожидании, в опасениях за его жизнь. Он никогда не рассказывал,
куда едет или что собирается делать. Просто исчезал, испарялся, как дымка
над Карибским морем. В такие периоды он как бы надевал на себя другую кожу —
становился латиноамериканцом. Перекрашивал густые светлые волосы в черный
цвет, снова начинал говорить на том трущобном испанском языке, к которому
привык в детстве. Все это — в особенности испанский язык — настолько меняло
его, что Кристиан с трудом узнавала своего Лудо.
Изменялись даже черты лица, фигура, походка — другие мышцы вступали в игру.
Он казался более худощавым, более напряженным. И более опасным. Лудо Корей
больше не существовал. Его место занимал Лудовико Гименес — так назвали его
тридцать восемь лет назад. Лудовико Гименес носил оружие.
Кристиан никогда не спрашивала, куда он отправляется и зачем. Она не хотела
об этом знать. Из какого-то необъяснимого суеверия она считала, что, если
начнет задавать вопросы, это будет означать конец для них обоих.
Итак, Лудо исчезал, а Кристиан пыталась выбросить из головы этого незнакомца
с суровыми, жесткими глазами.
...Закладка в соц.сетях
