Прекрасная Джоан

Аннотация

Прекрасная Джона, королева Сицилийская и сестра английского короля Ричарда
Львиное сердце, была счастлива в браке, и, овдовев, не помышляла ни о новом
супружестве, ни тем более о новой любви. Она отправляется со своим братом в
Крестовый поход и среди его сподвижников встречает друга юности, графа де
Сен-Жиля, который зажигает огонь любви в ее сердце...

Глава 1

Когда наш высокий, неуклюжий галеон входил в гавань Триполи, я поспешила
укрыться в тени паруса. Ветер почти утих; он еще подталкивал нас вперед, но
чем ближе подходили мы к берегу, тем жарче палило солнце. С палубы уже видны
были мраморные дворцы и лепившиеся на склонах холмов жалкие лачуги; их
беленые стены мерцали в ослепительном солнечном свете. Избалованные
восхитительно прохладными днями и ночами на море, мы почти забыли, какая
жара царит в летние месяцы в Палермо; стерлись в памяти мучения нескольких
изнурительных недель, проведенных в Мессине. Там нам пришлось ждать, пока
экипажи кораблей пополнят запасы и произведут неизбежный перед отплытием
мелкий ремонт. Я не возражала бы, если бы длинное путешествие с Сицилии на
полуостров Аламейн — последнюю остановку на пути к Акре — длилось вечно; а
вот мой царственный супруг, король Уильям, или, как его именовали наши
союзники, Вильгельм, не находил себе места, вот и сейчас в нетерпении он
вышел на нос корабля. Я понимала его. Ничто на свете не в состоянии охладить
пыл истинного крестоносца: ни жара, ни надоедливые насекомые, ни болезни, ни
даже сама смерть. Все эти ужасы были досадными, но незначительными помехами,
которые можно преодолеть на трудном пути в Святую землю. Словно демонстрируя
свою выносливость, мой супруг и все наши спутники-крестоносцы уже облачились
в сверкающие доспехи и белые кольчуги с нашитыми на них большими красными
крестами — облачение, которое они наденут, когда пойдут на битву. Я,
конечно, чувствовала себя уютнее в своем самом тонком платье и легчайшей
мантии. От солнечных лучей мое лицо защищала легкая вуаль, которая была
накинута поверх короны.
Опустив вуаль ниже, я глубоко вздохнула. И зачем только я, подобно своему
брату, принцу Ричарду, унаследовала огненно-золотые волосы Плантагенетов,
голубые глаза и молочно-белую кожу, которая на солнце шелушится и становится
веснушчатой? У нашей матушки, королевы Элинор (на французский лад ее
называли Альенорой), великолепная смуглая кожа; она не обгорает на солнце, а
лишь покрывается красивым загаром. Однако, поразмыслив, я должна была
признать, что ни в Аквитании, на родине матушки, ни в Англии — владениях
нашего отца, короля, — ей не приходилось переносить жестокую жару, с
которой я принуждена была мириться вот уже двенадцать лет. Не говоря о том,
что теперь матушка уже больше года находится в заточении и по приказу отца
ее держат в старом, сыром Винчестерском замке, за толстыми каменными
стенами, — она, наверное, дрожит там от холода и зимой и летом.
Зачем отцу понадобилось отправлять ее туда? Они часто ссорились; помню, в
детстве я не раз слышала их крики. Однако бракосочетание состоялось по
взаимной и страстной любви — их роман начался, когда матушка еще звалась
королевой Альенорой и была женой короля Людовика VII Французского, а отец —
молодым Генрихом, наследником английского престола. Так что же вызвало столь
резкую перемену в их отношениях? Стоя на палубе рядом с моим дорогим
Уильямом, я вспоминала матушку — быть может, потому, что она в свое время
тоже принимала участие в Крестовом походе. Однако она отправилась в Святую
землю более сорока лет назад, в 1148 году; таким образом, на ее долю выпал
Второй крестовый поход. Наш был Третьим.
Внезапно палуба под моими ногами накренилась, и я мгновенно вернулась из
прошлого. Резкий порыв теплого ветра наполнил паруса у меня над головой и
быстро погнал наше неуклюжее судно к гавани. На судах, составлявших наш
флот, — галеонах, караках, парусных больших и малых галерах —
затрепетали на ветру флажки и знамена.
Воодушевление все более охватывало меня; вокруг слышались громкие голоса и
смех. Мой дорогой господин и повелитель перешел на самый нос, чтобы
показаться толпе крестоносцев и матросов на нижней палубе. Он обернулся и
жестом велел мне подойти к нему. Никогда еще мой царственный супруг, который
и так отличался необыкновенной красотой, не был так хорош, как в тот момент!
Ему было тридцать шесть лет, и благородные черты его лица, обрамленные
длинными светлыми волосами, были по-прежнему прекрасны, а фигура почти так
же стройна. Когда он приветствовал меня своей любящей улыбкой, я попыталась
в ответ сложить губы розовым бутоном, однако у меня ничего не вышло. По
канонам красоты у меня слишком широкий рот и глубоко посаженные глаза;
закрыв один глаз и скосив другой, я убедилась в том, что все принятые в пути
предосторожности оказались напрасными. Мой нос — единственное достойное
украшение моего лица, унаследованное от матушки, был густо усеян веснушками.

Это было незабываемое мгновение, мы миг стояли бок о бок, окруженные
придворными. На корабле воцарилась тишина. Все глаза были прикованы к моему
господину и повелителю, моему милому королю Вильгельму Доброму, как называли
его подданные — сицилийцы.
Высоко подняв руку, он нарушил молчание громким восклицанием:
— Спасем! — Он возвысил голос, чтобы его было слышно всем. —
Спасем Гроб Господень!
— Спасем! Спасем Гроб Господень! — послышался ответный хор голосов
со всех кораблей — клич, который в те дни воодушевлял каждого истинного
христианина, который примирял врагов и прекращал все споры, крупные или
мелкие, публичные и домашние — до тех пор, пока Иерусалим не будет
освобожден от неверных.
С двух кораблей, подошедших к нашему галеону, послышались те же волнующие
слова; потом я услышала, как клич подхватывают на всех кораблях нашего
флота, входящих в гавань Триполи. Все еще кричали, а якоря уже начали с
шумом падать в изумрудно-чистую воду, паруса спускали с мачт. К тому
времени, как на волнах уже покачивалась наша прекрасная позолоченная и
разукрашенная барка, а мы с Уильямом заняли места под вышитым золотом
навесом, я ощущала такой душевный подъем, что мне с трудом удавалось
сдерживать слезы.
Я невольно спрашивала себя: испытывает ли Уильям те же чувства, что и я?
Словно в ответ на мой невысказанный вопрос он взял мою руку в свою; его рука
дрожала, и это напомнило мне о том, какое горе он пережил, узнав, что
Иерусалим захвачен Саладином. В те дни я опасалась за его рассудок, тогда он
четыре долгих дня провел в уединении, облачившись во власяницу и посыпав
голову пеплом. Он не выходил ни к кому — ни ко мне, ни даже к нашему верному
архиепископу Уолтеру.
— Вот великий миг, Джоан, — прошептал супруг мне на ухо. —
Как бы ни продолжался наш поход, я навсегда запомню его.
Пока мы говорили, гребцы быстро подвели барку к берегу. За нами плыли другие
барки и шлюпки, в которых сидели придворные; впереди, совсем недалеко от
нас, на берегу ожидала ликующая толпа горожан. Когда мы подплыли ближе, мой
супруг показал мне нашего хозяина, графа Боэмунда. Он стоял в центре толпы,
окруженный придворными. Однако мое внимание привлек молодой человек, который
вошел в воду и направился к нашей барке. Я смогла лишь разглядеть крест на
его доспехах, но, когда он приблизился и протянул руки, чтобы отнести меня
на берег, я внезапно поняла, что знаю его. Я спрашивала себя: где я могла
видеть это лицо с густыми бровями и массивным подбородком? И голос его,
когда он испрашивал у моего супруга разрешения на руках доставить меня на
берег, также показался мне знакомым.
— Если вы удостоите чести старого друга вашего величества... —
сказал он, и я, крепко обхватив его одной рукой за шею, а другой придерживая
шлейф своего платья, пыталась вспомнить, кто же это может быть. Меня
осенило, когда мы преодолели последнюю бурлящую волну, — перед тем, как
он опустил меня на землю.
— Вы граф Раймонд де Сен-Жиль! — воскликнула я. — Вы любили
петь с моим братом Ричардом! Теперь я припоминаю, милорд! Много, много лет
назад, когда я была застенчивой двенадцатилетней девочкой, вы были очень
добры ко мне... тогда я собиралась уехать к супругу, которого прежде никогда
не видела.
— Да, я Раймонд, — отвечал он, с улыбкой глядя, как я распутываю
шлейф и расправляю складки своей легкой мантии. — И я не забыл те
чудесные дни, которые мы провели в моем замке Сен-Жиль. Как не забыл и горе
Рика после расставания с любимой сестрой.
Его последние слова живо напомнили мне сцену прощания с братом, и я густо
покраснела. Даже по прошествии многих лет мне стало стыдно при воспоминании
о том, как я бросилась в объятия Ричарда, как рыдала и кричала, что боюсь,
как умоляла увезти меня, спрятать в Аквитании, как просила отправить
придворных короля Уильяма обратно на Сицилию без меня.
Однако, прежде чем я или граф Раймонд успели произнести хоть слово, мой
супруг уже стоял рядом со мной, а граф Боэмунд спешил нам навстречу. Редко
доводилось мне видеть более откровенного урода; у него были огромные
оттопыренные уши, длинные передние зубы и усы, торчащие, как пучки соломы. В
довершение всего он, приветствуя нас, постоянно морщил нос, и эта несчастная
привычка да еще его уши и зубы делали его столь похожим на зайца, которого
однажды в детстве поймал и подарил мне Ричард, что мне приходилось
сдерживаться изо всех сил, чтобы не прыснуть от смеха.
Однако его приветствие было на редкость учтивым; он незамедлительно выразил
нам свою признательность.

— Господин мой король, приведя свой могущественный флот в наши воды, вы
предоставили мне возможность сегодня приветствовать вас здесь. Саладин после
захвата Иерусалима предполагал захватить Триполи... но ваши корабли и
вооруженные рыцари отпугнули его.
— Я очень надеюсь, что скоро мы осадим Иерусалим и навсегда освободим
вас от черной тени Саладина, — ответил Уильям.
Пока они обменивались любезностями, солнце, казалось, пекло жарче и жарче, и
я изнывала в нетерпении. Мне очень хотелось поскорее попасть во дворец графа
Боэмунда. Крытый паланкин, стоявший неподалеку, выглядел весьма заманчиво, и
я была уверена, что он предназначен для того, чтобы перенести меня туда.
Перехватив мой взгляд и поняв мои мысли, граф Боэмунд поспешно представил
моему супругу графа Раймонда де Сен-Жиля, наследника Тулузы.
— Мы не должны утомлять жарой вашу драгоценную супругу, — сказал
он, когда друг моего брата преклонил колено перед Уильямом, — но у
графа Раймонда, милорд король, имеются весьма важные письма. В них вести,
которые уже давно ожидают вас.
Раймонд встал и подозвал оруженосца, который подал ему два свитка
пергамента. Узнав на одном из свитков личную печать Ричарда, я повернулась к
моему повелителю:
— Может быть, лучше распечатать и прочесть письма, когда мы прибудем во
дворец?
Однако, прежде чем мой супруг успел ответить, молодой Раймонд покачал
головой и заговорил голосом, немного напугавшим меня:
— Письма содержат печальную весть.
Без дальнейших отлагательств я сломала печать, развернула свиток и увидела
внизу крупную, размашистую подпись, сделанную рукой Рика: Ricardus Rex.
Рикардус Рекс? Король Ричард!
Видимо, я прочитала подпись вслух. Помню, что крепко схватила Уильяма за
руку.
Оторвавшись от чтения своего письма, мой супруг сжал мои дрожащие пальцы.
— Да, любовь моя, — сказал он. — Да. Твой отец скончался.
Герцог Ричард стал королем Англии.

Закладка в соц.сетях