Жанр: Любовные романы
Любовь сквозь годы
...матери они все уехали. А через неделю, опять-
таки по требованию Эвелин, Джой оказалась на приеме у психиатра.
5
Офис доктора Ричарда Сполдинга был расположен в красивом современном здании
из темного камня.
Джой нажала на кнопку звонка, услышала в ответ сигнал и толкнула дверь в
кабинет. Она оказалась в большой квадратной комнате с высоким потолком,
украшенным лепным орнаментом в стиле конца прошлого века. Светло-бежевые
стены, на полу — темно-синий ковер, мебель добротная и явно дорогая. Если бы
Джой спросили, какого мнения она о докторе Сполдинге, она не задумываясь
ответила бы: он весь бежевый.
У него была смуглая кожа, светло-каштановые волосы, светло-карие глаза. На
нем ладно сидел коричневый твидовый пиджак и песочного цвета габардиновые
брюки. Лет сорока, невысокий и слегка полнеющий.
— Вы и есть промыватель мозгов, не так ли? — сказала Джой.
Доктор Сполдинг ничего не ответил. Он закрыл за ней тяжелую дубовую дверь, и
они остались в кабинете одни. Он указал ей на кушетку, а сам разместился в
кожаном кресле, положив ногу на ногу и при этом тщательно поправив брюки.
Заметив его движение, Джой решила, что он — гомик.
— Вы что, голубой? — спросила она.
— Располагайтесь на кушетке, так вам будет удобнее.
Джой села, но не легла, хотя имелось в виду, что надо лечь. Передразнивая
доктора, она тоже скрестила ноги, демонстративно поправив свою мини-юбку.
— Я бы попросил вас лечь, — сказал Сполдинг, — так удобнее
работать.
— Уж не хотите ли вы сказать, что собираетесь меня усыпить? — Джой
изобразила зевок, а сама подумала, как далеко она зайдет со всеми своими
штучками.
— Я собираюсь помочь вам, — ответил он. Джой обратила внимание,
что и голос у него какой-то бежевый.
— Замечательно, — сказала Джой. — Мне крупно повезло. —
Она откинулась на кушетку и приготовилась игнорировать все указания доктора:
она ждала, что он попросит ее то сесть прямо, то лечь, или же станет
выспрашивать подробности ее несчастного детства, или заставит признаться,
что она ненавидит мать и хочет убить отца. Но он ничего не говорил. Джой
стало раздражать его молчание.
— Вы что, не собираетесь ни о чем меня спрашивать? — обратилась
она наконец к Сполдингу, совершенно разозленная, что никак не может выиграть
это
сражение
.
— Может, вы сами хотите мне что-то сказать? — ответил тот ровным и
спокойным голосом.
— А идите вы... — сказала Джой и поклялась себе больше не
произнести ни слова. Она жутко злилась на мать, что та заставила ее пойти к
психиатру, будто чокнутую. Этот Сполдинг может резать ее на куски, может
вкалывать любые наркотики — даже под дулом пистолета она не скажет больше ни
слова. Ни словечка!
Так прошло сорок пять минут. Наконец доктор Сполдинг встал:
— Прием окончен. Придете ко мне в четверг.
— Думаю, вам должно быть интересно, почему я молчала, — сказала
Джой. Направляясь к двери, она намеренно задела его грудью.
— Мы обсудим это в следующий раз, — ответил тот.
Прежде чем она успела открыть рот, он уже закрыл дверь, оставив ее одну в
большом мраморном фойе.
Эвелин не могла сдержать нетерпения.
— Что тебе сказал доктор, дорогая? — спросила она в ту же секунду,
как Джой переступила порог дома.
— Ничего. А что он должен был мне сказать? Я не псих.
Джой бросила это на ходу, не оборачиваясь, направляясь через гостиную в свою
спальню.
— Но никто этого и не утверждал... — начала было мать, но тут Джой
с такой силой захлопнула дверь, что штукатурка посыпалась и белыми
снежинками легла на ковер. Ничего. Лидия уберет.
Джой попыталась вообразить себя убийцей. Она залезла на подоконник в своей
спальне и стала разглядывать людей, проходивших внизу по улице. Она согнула
правую руку в локте, выставив указательный палец, левый глаз прищурила, а
правым сосредоточилась на указательном пальце. В качестве жертвы она выбрала
женщину средних лет, явно обеспеченную, прогуливавшую пару миниатюрных
собачек, — кажется, такс. Джой тщательно прицелилась и нажала на курок.
Женщина в диком изумлении глянула вверх, ноги ее подкосились, и она
медленно, очень медленно стала оседать на тротуар. Она не издала ни звука. И
крови не было. Только черная дырочка на левой груди. Собачки ничего не
заметили, они продолжали поливать металлический столб со знаком
Стоянка
запрещена
.
В следующий час она
убила
троих: посыльного — негра, который разносил по
адресам букеты цветов; импозантного мужчину с седыми усами, который нес
большую картину, обернутую в плотную бумагу и перевязанную белой бечевкой, и
девушку с золотистыми волосами, в очках-хамелеонах. Все они
умерли
беззвучно.
— Я убила четырех человек, — сказала Джой в четверг.
— Вот как? — поинтересовался доктор Сполдинг.
Джой ждала его более бурной реакции и живого интереса. Его холодность и
спокойствие вывели Джой из себя:
— Вам когда-нибудь говорили, что у вас вместо мозгов дерьмо?
— Очень часто, — сказал доктор Сполдинг спокойно.
Джой представила себе, что у психиатра наверняка есть благодарные пациенты.
Они конечно же шлют ему открытки к Рождеству. Но она больше ничего не
скажет. Почему она должна быть откровенной? Почему она должна тратить на
него свои силы?
Оставшееся до конца приема время они провели в полном молчании. Доктор
Сполдинг встал, открыл дверь, и Джой вновь оказалась в мраморном фойе. Она
взглянула на свои часы с изображением Микки Мауса: было без десяти пять.
И у этого промывателя мозгов — в голове часы. Что-то там кукует у него в
башке.
Джой ненавидела доктора Сполдинга, ее бесила одна только мысль, что придется
вновь идти сюда. С помощью Иви она наврала ему с три короба, а он был
настолько туп, что всему поверил и продолжал задавать ей идиотские вопросы.
Только кретин мог быть так легко одурачен ее враньем, значит, доктор
Сполдинг он и есть. В июне она окончательно решила, что с нее хватит этого
бежевого промывателя мозгов. Она спросила отца, как он считает, продолжать
ли ей эти посещения. Тот ответил, что побеседует со Сполдингом, потом они
решат.
— Такой вариант тебя устраивает? — спросил он.
— Только если к нему пойдешь ты, а не она. — Джой имела в виду
мать.
На следующей неделе Нат встретился с доктором за ленчем и потом рассказал об
этом дочери.
— Сполдинг говорит, что ты очень враждебно настроена, а по натуре
зажата и агрессивна.
Они пошли позавтракать в
Плазу
, чтобы можно было поговорить без
посторонних. Нат заказал джин со льдом и какой-то салат. Они сели за столик
у окна, и, хотя заведение выглядело достаточно старомодно, Джой здесь
понравилось.
— Значит, я зажата и агрессивна? Дерьмо все это! — отрезала Джой,
потягивая свой коктейль. — Сказал он, чокнутая я или нет?
— На эту тему он не распространялся, — ответил Нат, и они
рассмеялись.
Джой почувствовала себя легко и свободно, будто освободилась от тяжелого
груза.
— Что ты сам-то о нем думаешь? Как он тебе показался?
— Придурок, — ответил отец, открывая меню. — Ты что будешь
брать?
— Считаешь, я могу к нему больше не ходить?
— Я поговорю с матерью.
— Фирменный салат с курицей, белое мясо без гарнира, — сказала Джой. — Послушай, па!
— Что? — откликнулся Нат.
В этот момент Джой думала об отце, о том, насколько привлекательно он
выглядит, какой он замечательный. Мать ничем не заслуживала такого мужа, как
он. Джой хотела бы найти себе подобного мужчину.
— Я тебя люблю.
— Пожалуй, я возьму то же, что и ты, только двойную порцию, —
ответил отец. — Валяй, заказывай.
В сентябре шестьдесят девятого, уговорив отца и переругавшись с матерью,
Джой удалось-таки покинуть родительский кров и поселиться отдельно. Она
сняла квартиру в одном из небоскребов на 63-й улице. Чтобы как-то успокоить
мать, Джой устроилась на кинематографические курсы при Нью-Йоркском
университете. Эвелин полагала, что пока дочь где-то
пристроена
и чем-то
занимается
, все не так плохо и повода для настоящих волнений нет.
Правда, тревог и забот у матери хватало: она переживала за дочь то по поводу
наркотиков и аборта, то ей казалось, что та переутомляется или ее обидел какой-
нибудь парень, короче, Эвелин сильно беспокоило будущее Джой. Когда дочь
сообщила ей, что Иви выходит замуж за своего дружка — Дика Нуньяна — сына
армянина и ливанки, мать страшно расстроилась. По выражению ее лица Джой
догадалась, что та в ужасе от мысли: вдруг дочь последует примеру подруги и
выскочит замуж за китайца или того хуже! Правда, вслух она не осмелилась
сказать ни слова.
Мать и отчим Иви к тому времени уже не жили вместе, они подали на развод.
Когда Иви сказала Джой, что они с Диком собираются пожениться, та спросила:
— Наметила его первым? — Она хорошо помнила, как подруга
утверждала, что у нее будет, по крайней мере, три или четыре мужа.
— Нет, — отвечала Иви. — Я буду жить с ним до самой смерти.
Терпеть не могу всякие там разводы.
Первый год самостоятельной жизни Джой совпал с концом шестидесятых. Она
сильно изменилась, превратившись из протестующей, отвергающей все и вся в
более спокойного, положительного человека. Видно, она уже прошла свой путь
от разрушения к созиданию. В этот год впервые Джой влюбилась. Вообще-то ей
нравились эти курсы. Ее друзья больше походили на Джой, чем на богатых
самодовольных студентов из
Ардслея
. Ребята были независимые, ершистые,
бунтующие против устоявшихся традиций и в основном несчастливые. Они
происходили из самых разных семей: богатых, бедных и среднего класса. Тут
были и черные, и белые, и евреи, и протестанты, даже несколько человек из
совсем экзотических мест. Были и те, кому приходилось мотаться сюда из
Бронкса. Как и у Джой, их сексуальное развитие опережало эмоциональное. Все
они взрослели в шестидесятые годы и запутались в противоречивых веяниях
этого времени, не понимая, чего ждет от них общество, бросая на ходу какие-
то неясные установки.
Тут Джой чувствовала себя увереннее, она уже не казалась себе
пропащей
,
замечая, что и другие испытывают трудности в поисках себя и своего места в
жизни. Как раз в этот переломный период Джой и встретила Тэрри Бэсса.
Они посещали одни и те же курсы. Вместе изучали историю кинематографии, от
немых фильмов до самых современных, пытались разобраться в классике и
знакомились с работой самых знаменитых студий.
Кино стало их страстью и наслаждением. Эти ребята шестидесятых стали первым
поколением
киноманов
, впитавших всю информацию, впечатления, эмоции и
образы с узенькой киноленты, с отражения на белом экране.
Джой и Тэрри были энтузиастами кинематографа, оба считали себя
гражданами
планеты
, поэтому даже не удивились, что их судьбы схожи. Джой любила отца и
гордилась им, но возмущалась матерью, а для Тэрри наоборот — отец был
врагом, а мать — союзником. Кстати, отца Тэрри, крупного бизнесмена,
называли в Восточной Пенсильвании и на западе Нью-Джерси Королем
шевроле
.
Правда, в отличие от Джой, которая бунтом отвечала на чувство дискомфорта,
рожденное отсутствием взаимопонимания, Тэрри скрывал свои эмоции, все глубже
замыкаясь в себе. После одного такого откровенного разговора они
почувствовали доверие друг к другу и подружились. С каждым днем их симпатии
углублялись, они знали, что другой не предаст, что можно поделиться любым
своим
секретом
, будь то личная обида или сокровенное желание. Из всего
этого неизбежно следовало, что они вскоре станут любовниками.
Это случилось пятого мая семидесятого года, на следующий день после убийства
четверых студентов в штате Кентукки. Весь Нью-Йоркский университет бурлил,
каждый из студентов чувствовал свою сопричастность. Убийство четверых
студентов в Кентукки потрясло весь студенческий мир Америки. Слишком легко
можно было представить, что это произошло бы где угодно, например в
Манхэттене. Достаточно, чтобы среди полицейских оказался один, у кого палец
постоянно на спусковом крючке, и чтобы он ненавидел хипповатый вид и длинные
волосы.
На следующий день студенты собрались на траурный митинг. Вечером они сошлись
в аудитории, у каждого в руках горящая свеча. Вместо подсвечников в ход
пошли банки из-под пива, пластиковые стаканчики, упаковки из-под бумажных
салфеток — короче, все, что годилось для этой цели. Ребята стояли притихшие
в темной аудитории, освещенной лишь сотнями огоньков от свечек, а президент
Студенческого совета выступил с короткой простой речью о свободе,
демократии, правде и праве иметь собственное мнение. Затем в зале воцарилась
полная тишина, причем она возникла сама по себе, неожиданно и от этого
казалась еще более величественной. Медленно, в полном молчании, сплоченные
одним общим горем, студенты покидали аудиторию.
Джой не хотелось возвращаться к себе. Сейчас она избегала одиночества.
Увидев Тэрри в толпе студентов, она подошла к нему, и они вместе побрели по
Шестой авеню.
— И мы могли бы быть на их месте, — сказала Джой, прихлебывая кофе
из толстой фаянсовой кружки. — Мы вполне могли бы быть покойниками.
Если бы поехали в Кентукки.
— Признаться, я считал, что слезоточивый газ в Чикаго — это предел,
дальше они пойти не посмеют. Я думал, стрельбы не будет. Но оказывается, они
могут запросто убить тебя, если ты с ними не согласен.
— Ты знаешь, я уже два года ни с кем не спала, — сказала Джой.
Они допили кофе и теперь шли по Восьмой улице, а яркие огни рекламы и
вывесок одновременно подбадривали их и угрожали им. Они шли молча, не
касаясь друг друга, и Джой сама удивилась, почему вдруг сказала такое. Она
никому этого не говорила, даже Иви. Последним в ее постели был Винстон — тот
самый инструктор по водным лыжам с Барбадоса. И с тех пор секс отвратил ее.
Она полагала, что это полное надувательство и обман — много обещаний и
ничего взамен, вроде дешевых пластиковых игрушек, которые она заказывала в
телевизионных коммерческих службах еще ребенком. Они были блестящими и в
прекрасных упаковках, но тут же ломались, стоило только начать играть с
ними. Вот и секс она восприняла как новую игрушку, новую одежду, новый
оттенок губной помады — как то, что должно изменить ее жизнь: сделать лучше,
интереснее, более волнующей. Но ничего не менялось. Только очередная надежда
превращалась в прах.
— Ну и что? Ничего особенного, если не хочется, — ответил
Тэрри. — Я тебя понимаю.
У него, как и у Джой, возникло странное отношение к сексу — будто его
предали. Когда ему было семнадцать, он вдруг обнаружил, что лучший способ
оказаться в чьей-нибудь постели — поучаствовать в марше мира или митинге
протеста. Те же девчонки, что рьяно отстаивали амнистию, расовое равноправие
или легализацию марихуаны, с таким же жаром отдавались сексу. После каждой
забастовки, марша или демонстрации их участники разбивались на пары и
пытались усовершенствовать мир путем половых упражнений. Через короткое
время Тэрри не мог вспомнить, с кем он спал, а с кем еще нет. Он не знал ни
их имен, ни прошлого, ни мыслей о будущем, а впрочем, какая, к черту,
разница, если они все сливались воедино, в одну безликую девушку, кричащую
лозунги, с прямыми длинными волосами и в джинсах в обтяжку. Как и все.
— Но мне-то хочется, — сказала Джой.
Они уже входили в квартиру Тэрри в восточной части Десятой улицы. На стене у
входа красовался добротный и изящный почтовый ящик, а рядом — медная
табличка в деревянной рамке с его именем и фамилией и кнопка звонка. Джой
рассмеялась и объяснила ему, что и у нее у входа все выглядит добротно и
престижно, а им-то казалось, что они революционеры, что порывают со старыми
традициями. А на самом деле они такие же конформисты, как и обычные
представители средних слоев, которых они ненавидели.
Тэрри и Джой забрались в постель и занялись любовью, вернее, предались любви
с каким-то особым чувством то ли ностальгии, то ли витающей рядом смерти — с
обостренным восприятием друг друга.
Наступило лето — юбилейное для Ната Баума, ему стукнуло пятьдесят. Джой и
Тэрри купили льготные молодежные билеты до Парижа, оттуда направились в
Амстердам, затем в Лондон, Копенгаген и Мадрид. Они добирались на попутках,
ночевали в молодежных общежитиях, покуривали
травку
, а когда судьба
сводила их с молодыми соотечественниками, такими же, как и они, то до утра
распевали американские народные песни. В Мадриде они взяли напрокат
фиат
и
покатили на юг, через Севилью до Коста-дель-Соль, обгоняемые туристами из
Англии и Германии. Наконец они на пароме приплыли в Марокко — в город
Танжер.
Лето потихоньку заканчивалось, Джой и Тэрри вернулись в Нью-Йорк. Они решили
жить вместе и поселились у Джой. Они убедили сами себя, что выбор пал на ее
квартиру, потому что она больше. На самом деле они не хотели признаться даже
себе, что у Тэрри беспокойные, если не сказать хуже, соседи.
Тэрри продолжал учиться в университете, а Джой — посещать свои
кинематографические курсы, правда, только те лекции, которые ей нравились.
Но больше, чем учебой, чем родителями или своими друзьями — больше, чем всем
остальным на свете, — они интересовались друг другом. Они — эти
повзрослевшие дети — учились жить вместе. Учились самой сложной науке: как
не подавлять другого, как совместить различные натуры и при этом создать
единое целое, как достичь такого уровня зависимости друг от друга, который
бы никого не обременял. Они пытались не повторять ошибок своих родителей.
Тэрри и Джой не устраивали традиционные роли и обязанности мужа и жены, они
считали, что именно это и разрушает семейное единство. Поэтому они поделили
поровну все домашние заботы: по очереди бегали в магазин, прачечную,
химчистку, оплачивали счета, стелили постель и прочее и прочее. Они сложили
свои деньги вместе — по странному стечению обстоятельств, оба получали одну
и ту же сумму: пятьсот долларов в месяц. Все домашние расходы покрывались из
их общего фонда, а если что-то оставалось, то делилось пополам, причем
каждый был волен тратить свою часть так, как ему вздумается, не давая при
этом никаких объяснений.
В сентябре семьдесят второго Джой решилась признаться отцу, что они с Тэрри
живут вместе. Ей надоело скрывать и отмалчиваться. Ей показалось, что пришло
время поставить точки над i.
— Па, — сказала она, когда они вновь сидели за своим столиком в
Плазе
. — Пора уж тебе узнать правду. Мы с Тэрри живем вместе. —
Она ждала ответа. Интересно, что он скажет?
— Знаю. Причем давно.
— Почему же ничего не сказал? — Джой удивилась. Ее всегда поражала
способность отца слишком спокойно воспринимать все происходящее. Она не
подумала, а ее-то способно ли хоть что-нибудь потрясти?
— Да это не мое дело.
— И тебя не касается?
— Пока ты счастлива — нет, — сказал Нат. — Но выглядишь ты
счастливой. — Он осторожно и ласково дотронулся до ее лица. Джой
немного повернула голову и поцеловала его пальцы.
— Ты собираешься ей рассказать?
Оба они знали, о ком идет речь.
— Но ведь это не совсем ее дело. И потом, зачем ее будоражить?
Джой улыбалась, почувствовав себя легко и свободно. Какое счастье иметь
такого отца!
— Было бы неплохо нам вместе пообедать — ты с Тэрри, твой отец и я, — предложила Барбара.
— Я не против, — сказала Джой.
Они познакомились несколько недель, когда Джой, как обычно, зашла в
Плазу
,
чтобы встретиться и поговорить с отцом. Нат сидел за обычным столиком,
правда, не один. Джой решила, что он захотел последовать ее примеру — она
открылась ему, а он ей.
— Я не против, — повторила Джой достаточно холодно, скрывая
раздражение.
— Я рада, что наконец с тобой встретилась, — сказала
Барбара. — Я слыхала о тебе уже очень многое.
— Небось в основном плохое? — сказала Джой, как бы испытывая
Барбару.
— Да, признаться, всякое. — Она почувствовала настроение девушки и
попыталась достойно пройти испытание.
— Ерунда, я говорил только хорошее, — вмешался в разговор Нат,
приступая к своему коктейлю. Он понимал, что в этом знакомстве был
определенный риск, но любил остроту ощущений. — Она замечательный
ребенок.
— Это единственный человек на свете, который имеет право называть меня
ребенком, а я терплю. — Джой откинулась на спинку кресла и поцеловала
отца прямо в губы, словно прощая ему свое недавнее раздражение. — Мне
салат...
— Я знаю, — перебил Нат, — с курицей, белое мясо без гарнира.
Барбара наблюдала за ними. Отец и дочь. Оба высокие, длинноногие, с
одинаковым выражением глаз, оба скрытные и предпочитают шутливую ироническую
манеру. Кажется, Джой пошла дальше отца. Интересно, дело тут только в ее
возрасте? Может, действуют и материнские гены? От кого достались ей такие
губы — ярко очерченные посередине и с аккуратными уголками? Неужели от
Эвелин? А эти упрямые волосы, которые не удержит ни одна прическа? Неужто у
Эвелин Баум такие же волосы? Неужели она такая же ранимая и чувствительная,
как и дочь? И ей так же трудно это скрывать? Барбара часто пыталась
представить себе жену Ната, но в этот образ не совсем вписывались прямые
волосы, что
не удержит ни одна прическа
.
Барбара и Нат принялись обсуждать какие-то деловые вопросы, связанные с
полиграфией. Присутствие Джой их не смущало, более того, они принимали ее на
равных. Девушка никогда не слышала раньше, чтобы отец разговаривал о бизнесе
дома, более того, он вообще никогда не упоминал о своей работе. Джой даже
почувствовала симпатию к Барбаре: во-первых, та помогала отцу, во-вторых,
относилась к Джой как к взрослой, не задавая идиотских вопросов — о планах
на будущее, учебе, замужестве.
— Послушай, Джой скучно. Ведь она не имеет ни малейшего представления о
бизнесе, — сказал Нат, когда они с Барбарой разрешили очередной вопрос.
Джой пожала плечами:
— А зачем мне вся эта суета?
— Ты считаешь, что твой отец суетится? — В тоне Барбары сквозила
ирония.
— Похоже, вы оба суетитесь. — Джой опять пожала плечами, ей не
хотелось признаваться, что Барбара знает об отце больше, чем она.
— Да, — сказала Барбара. — Любовники обычно делятся своими
проблемами.
Джой взглянула на отца. Может быть, его шокировало слово
любовники
? Но
нет, он был абсолютно спокоен. Итак,
любовники
. Что ж, по крайней мере
честно. Самой-то Джой потребовалось несколько месяцев, чтобы признаться
отцу, что у нее есть Тэрри. Да, Барбара — смелая женщина, и за это ее можно
уважать.
— Надеюсь, вы подружитесь, — сказал Нат.
Он положил свою ладонь на руку Барбары, а Джой обратила внимание на ее
маникюр — лак был модного оттенка. И еще Джой заметила, что отец сделал это
не таясь, как-то естественно.
Он собирается жениться на ней? У Джой не хватало мужества задать этот
вопрос. Более того, она и не хотела знать ответ, ведь тогда пришлось бы
принимать чью-то сторону, а она гнала от себя подобные мысли.
Потом они какое-то время молчали, и тогда Барбара предложила как-нибудь всем
вместе пообедать. Значит, она знает о Тэрри, отец ей все рассказал.
Получается, он с ней ближе, чем с Джой.
— Послушай, я должна идти. — Джой резко поднялась, задев стол и едва не опрокинув стакан.
— Счастливо, детка, — ответил Нат, слегка хлопнув ее по попке. Барбара вежливо улыбнулась.
До дома Джой решила прогуляться пешком. Она зашла в
Блумингдейл
и,
повинуясь какому-то импульсу, купила флакончик лака для ногтей
Кристиан
Диор
. По словам продавщицы, это был самый модный оттенок сезона. Джой
раньше никогда не красила ногти и захотела представить, как это будет
выглядеть.
Когда она появилась, Тэрри попытался расспросить ее, как прошел ленч.
&
...Закладка в соц.сетях
