Жанр: Любовные романы
Летний остров
... Наконец прибыл паром - как обычно, с опозданием. Руби заехала на борт и,
следуя указаниям регулировщицы в
оранжевом жилете, заняла самое дальнее место. Когда паром отошел от берега, она
привела спинку сиденья в более удобное
положение и закрыла глаза. "Может, сон поможет", - подумала Руби.
"Все знали".
Руби открыла глаза и уставилась в потолок фургона, обшитый мягкой тканью
вроде велюра. Ее не покидало ощущение
неопределенности. Казалось, самая основа ее жизни размягчается и тает, словно
разогретое желе, и медленно утекает в
раковину.
"Я спал с другими женщинами".
Это все меняло.
Разве нет?
В этом-то и состоял весь ужас. Руби не могла проанализировать все
последствия сегодняшнего дня. Она твердо знала
лишь одно: романтизированный образ прошлого, в котором отец играл роль героя, а
мать - главной злодейки, больше не
существует. Мир оказался не таким, каким она его считала. Возможно, ей
полагалось сделать это важное открытие гораздо
раньше. Руби казалось, что до сих пор она была ребенком, гулявшим по стране,
которую сама же и придумала. И вот теперь у
нее внутри что-то менялось. Сказать, что это сердце, было бы слишком просто и
банально, да и не точно. Скорее, это были
сами кости, они росли, раздвигались, давили на мускулы и сухожилия и порождали
новую боль где-то глубоко в теле.
Руби достала из-под сиденья желтый блокнот, взяла ручку и, поколебавшись
немного, принялась писать.
Когда мать от нас ушла, мне было шестнадцать. Это произошло в самый
обычный июньский день, ясное небо было
голубым, как яйцо малиновки. Забавно, что запоминаются какие-то мелочи. Вода в
проливе тогда была спокойной, море -
гладким и ровным, как новенькая скатерть. На пруду Макгаффинов гусята учились
плавать.
Мы были самой обычной семьей. Мой отец Рэнд, коренной островитянин, в
сезон ловил рыбу на продажу, а в
межсезонье чинил лодки. Он помогал мне и сестре делать уроки по математике и
другим предметам, по субботам ходил с
друзьями в боулинг. Зимой он носил клетчатые фланелевые рубашки, а летом
футболки для гольфа. Никому из нас, по
крайней мере мне, и в голову не приходило, что как отец он не был идеальным.
В нашей семье никто ни на кого не кричал, не было яростных споров, никогда
не случалось, чтобы мы с сестрой лежали
ночью на своих стоящих рядом кроватях и с ужасом думали, что родители
разведутся.
После того как наши дороги разошлись, я часто оглядывалась на прошлое, на
те спокойные годы. Я как одержимая
пыталась отыскать момент, про который можно было бы сказать: "Ага, вот с него
все и началось!" Но мне не удавалось
его найти - до сегодняшнего дня.
Сегодня мои родители подняли занавес, и оказалось, что Волшебник из страны
Оз, мой отец, на самом деле обычный
человек. Тогда я, конечно, этого не знала. Я только помнила, что в один
прекрасный день моя мать втащила в гостиную
чемодан.
- Я уезжаю. Кто со мной ?
Вот что она сказала мне и моей сестре. Отец в это время был на кухне. Я
услышала, как он уронил в раковину что-то
стеклянное. По звуку мне показалось, что это не стекло бьется, а ломаются кости.
В тот день я поняла смысл понятий "до" и "после". Уход матери с точностью
хирургического скальпеля провел через
нашу семью кровавый разрез.
Тогда мы думали, что это временно, что мать сбежала, чтобы устроить себе
нечто вроде отпуска, который
полагается проводить с "подружками", только у нее не было ни одной подруги.
Наверное, все дети так думают. Сейчас
мне трудно сказать, когда мои чувства по отношению к матери переросли в
отвращение и затем в ненависть, но они
менялись именно в таком порядке.
Я видела, что сделал ее уход с отцом. Всего за несколько дней он изменился
до неузнаваемости. Он стал пить, курить,
целыми днями бродил в пижаме. Ел он, только когда я или Кэролайн что-нибудь для
него готовили. Он забросил работу,
перестал выходить в море, и к следующей весне нам пришлось продать часть земли,
чтобы не голодать и заплатить
налоги.
В то лето у меня сформировался определенный образ матери. Из твердой сути
всего, что произошло, я вырезала
каменную фигурку и назвала ее матерью. Я держала эту фигурку на тумбочке возле
кровати, и оттого, что она
существовала только в моем воображении, она не становлюсь менее реальной. Она
вся состояла из острых граней -
эгоизма, лжи, предательства.
Однако теперь я знаю правду: отец изменял матери.
Измена. Сухое, бездушное слово не несет в себе даже намека на жар,
сопутствующий страсти. Отец носил
обручальное кольцо и в то же время спал с другими женщинами, помимо той, которую
поклялся любить, почитать и
защищать.
По мне, так звучит лучше. Грубость фразы вполне под стать непристойности
действия.
То, что я узнала, все меняет, но я пока не могу понять, что из этого
следует.
Мое детство, которое я по наивности считала только своим, все эти
воспоминания, нарисованные яркими масляными
красками на холсте лет... На поверку оказалось, что Барбара Стрейзанд права:
воспоминания подобны акварелям, и
сильный дождь может смыть их дочиста. Мой отец оказался совсем не таким
человеком, каким я его считала.
Даже сейчас, глядя на эту только что написанную фразу, я понимаю, что она
звучит по-детски, но не могу при думать
другого способа выразить свои ощущения. Теперь я не знаю, как мне к нему
относиться - к отцу, на поверку оказавшемуся
незнакомцем. Моя мать ушла от него и от нас не в погоне за славой, а просто
потому, что она живой человек, а мужчина,
которого она любила, разбил ей сердце.
Мне известно, каково это, когда тот, кого ты любишь, вдруг перестает
отвечать на твою любовь. Внутри словно
что-то ломается, это похоже на маленькую смерть. При таком положении вещей я
вроде бы должна простить мать, но
нет, я боюсь ее полюбить даже чуть-чуть. Когда-то она ранила меня настолько
глубоко, что рана до сих пор саднит.
Интересно, какой бы я была без...
Руби не успела закончить фразу: паром загудел, подходя к Лопесу. Она
подняла голову. Как только несколько машин
съедут на берег, паром направится к острову Оркас. Летний остров - последняя
остановка, после которой он повернет
обратно, к материку.
Руби приняла внезапное решение: она поняла, что пока не хочет встречаться
с матерью. Они принялись бы обсуждать то,
что она недавно узнала, а она пока не была к этому готова. Руби включила
двигатель, выехала из ряда и, набирая скорость,
двинулась по проходу. Рабочие что-то закричали и замахали на нес руками.
Наверняка они приняли ее за туристку, по
ошибке пропустившую свою остановку. Но Руби было все равно, она рванулась
вперед, заехала на трап и спустилась на
берег. Дом Слоунов находился всего в нескольких кварталах от причала. Это был
большой викторианский особняк,
нарядный, как пряничный домик. Он стоял на мысу, откуда открывался
восхитительный вид на бухту.
Руби свернула на подъездную дорогу и остановилась. Сад, по-прежнему
безупречно ухоженный, окутывали лиловые
сумерки. Аккуратная белая изгородь была недавно покрашена заново. Все выглядело
так, как нравилось миссис Слоун, хотя
она, вероятно, много лет не ступала сюда ногой. К парадной двери вела дорожка,
посыпанная ракушечником. Руби прошла
по ней, помедлила у двери, потом все-таки набралась храбрости и постучала.
Дверь открыла Лотти. Она ничуть не изменилась: пухлые щеки, добрые глаза,
превращающиеся в щелочки, когда она
улыбалась.
- Руби Элизабет! - воскликнула она, всплеснув пухлыми руками. - Господи,
вот не ожидала!
Руби улыбнулась:
- Здравствуйте, Лотти. Давненько мы не виделись.
- Но не так давно, чтобы ты не могла меня обнять, выскочка ты этакая.
Лопи сгребла гостью в охапку и прижала к своей пышной груди. Руби
заметила, что от кухарки по-прежнему пахнет
лимонными леденцами, которые она, бывало, носила в карманах фартука. Девушка
отстранилась и, пытаясь сохранить на
лице улыбку, сказала:
- Я приехала навестить Эрика.
- Он наверху. Дину пришлось вылететь в Сиэтл по делам.
Руби почувствовала облегчение. Теперь, когда она здесь оказалась, она
поняла, что не готова говорить и с Дином. Она
устремила взгляд поверх плеча Лотти.
- Можно войти?
- Как это "можно"? Да я тебя палкой поколочу, если ты не войдешь! Хочешь, я
приготовлю чай?
- Спасибо, не надо.
- Что ж, тогда марш наверх. - Лотти тронула ее за плечо. - Не бойся, он попрежнему
наш мальчик.
Руби глубоко вздохнула и стала медленно подниматься по лестнице. Дверь в
комнату Эрика была закрыта. Руби слегка ее
толкнула.
- Эрик?
- Руби, это ты? - Слабый голос совсем не походил на прежний мелодичный
баритон. Руби сглотнула.
- Да, я.
Она толкнула дверь сильнее, вошла в комнату и чуть не ахнула, только
гигантское усилие воли помогло ей сдержаться.
Эрик исхудал и выглядел усталым, от прекрасных черных волос почти ничего не
осталось, под глазами залегли глубокие,
похожие на синяки тени, щеки ввалились, сквозь бледную кожу проступали торчащие
скулы.
Эрик улыбнулся, и от этой улыбки у Руби заныло сердце.
- Должно быть, я и впрямь при смерти, если на остров заявилась Руби Бридж.
- Я приехала домой.
Боясь, что больной заметит, как она потрясена, Руби быстро отвела взгляд,
подошла к окну и стала отодвигать занавеску.
Что угодно, лишь бы немного взять себя в руки.
- Все нормально, Руби, - тихо сказал Эрик, - я знаю, как выгляжу.
Руби снова повернулась к нему лицом.
- Я по тебе скучала.
Она говорила искренне, в который раз казня себя за то, с какой легкостью
уехала из этого места, от этих людей.
- Когда ты здесь, кажется, будто вернулись старые времена.
Эрик нажал кнопку на панели управления и перевел свою кровать в более
удобное положение. Руби улыбнулась:
- Точно. Не хватает только...
Эрик усмехнулся знакомой лукавой, кривоватой усмешкой, открыл выдвижной
ящик тумбочки и достал толстую сигарету
с марихуаной.
- Когда у тебя рак, раздобыть наркотики проще простого.
Он взял сигарету в зубы и щелкнул зажигалкой.
Руби рассмеялась:
- Ты всех прежних друзей угощаешь травкой?
Эрик сделал затяжку и передал сигарету Руби. Потом, выдохнув дым, сказал:
- Никаких прежних друзей здесь нет. Во всяком случае, для меня.
Руби затянулась. От дыма защипало горло, она закашлялась и возвратила
сигарету Эрику.
- Сто лет не курила марихуану.
- Рад слышать. Ну, как дела на поприще комедии?
Руби снова затянулась, на этот раз набрала дыма меньше, подержала его в
легких и выдохнула. Они стали по очереди
передавать сигарету друг другу.
- Не очень. Наверное, не такой уж я хороший комик.
- А по-моему, ты классная, помню, я умирал от смеха.
- Спасибо, но это все равно что считаться самой красивой девушкой в своей
деревне. Не факт, что тебя признают Мисс
Америкой. Печально, но правда: смешная девчонка с острова Лопес остальной мир
оставляет равнодушным.
- Ты решила бросить это дело?
- Да, подумываю. Хочу попробовать себя в писательстве. - Она захихикала. -
Представляешь?
Эрик тоже рассмеялся.
- Вряд ли ты можешь попробовать кого-то другого, - проговорил он в перерывах
между приступами хохота. Оба
понимали, что ничего смешного нет, но сейчас, когда между ними висело облачко
сладковатого наркотического дыма,
казалось, что это так смешно, прямо животики надорвешь. - Что за книгу ты
собираешься писать?
- Ну-у... во всяком случае, не о радостях секса.
- - И не о моде, - подсказал Эрик.
Руби стрельнула на него глазами.
- Очень остроумно. Хватит того, что над моей внешностью потешается мать.
О! Об этом я и напишу. О старой доброй
мамочке.
На этот раз Эрик не засмеялся. Потушив сигарету, он откинулся назад,
опираясь на локти.
- Кто-то определенно должен написать о ней книгу. Она святая.
- Кажется, я так обкурилась, что у меня начались слуховые галлюцинации. Мне
показалось, ты назвал ее святой.
Эрик повернулся к Руби:
- Я так и сказал.
Руби показалось, его лицо увеличилось вдвое и нависло над ней. Светлые
голубые глаза, едва заметно обведенные
краснотой, стали водянистыми. Полные, почти женские губы утратили цвет. Руби
вдруг поняла, что больше не может
притворяться и вести светскую беседу.
- Эрик, как ты... на самом деле?
- У меня то, что доктора называют последней стадией. - Он слабо улыбнулся. -
Забавно - у них на каждый случай
придуман какой-нибудь эвфемизм, но когда тебе действительно нужно, чтобы
реальность немного приукрасили, они
называют это последней стадией. Как будто больному следует лишний раз напомнить,
что он умирает.
Руби отвела с его лица прядь тонких тусклых волос.
- Мне надо было чаще с тобой общаться. Как я могла допустить, чтобы то, что
произошло между мной и Дином,
отдалило нас!
- Ты разбила ему. сердце, - тихо произнес Эрик.
- Думаю, в тот год не только его сердце было разбито, и даже вся королевская
рать не смогла бы собрать их.
Эрик коснулся ее щеки.
- То, что сделала твоя мать... это, конечно, хреново, но тебе ведь не
шестнадцать. Ты должна понимать, что к чему.
- Например?
- Полно, Руби, весь остров знал, что твой отец спит с другими женщинами.
Тебе не кажется, что это кое-что меняет? Вот
она, правда - весь остров знал.
- Мы с Кэролайн ничем не провинились, но нас она тоже бросила.
Этого Руби до сих пор не могла простить.
- За последние несколько лет я довольно хорошо узнал твою мать, так вот что
я тебе скажу: она потрясающая женщина.
Я бы все на свете отдал, чтобы у меня была такая мама.
- Насколько я понимаю, великосветская дама не одобряет твоего образа жизни?
- Вероятно. Когда я признался матери, что я гей, она меня выгнала.
- И сколько времени это длится?
- Моя мать не такая, как твоя. Когда моя говорит: "Убирайся", это серьезно.
С тех пор я се не видел.
- Даже сейчас?
- Даже сейчас.
- Боже... мне очень жаль, - пробормотала Руби, понимая, насколько бессильны
в подобной ситуации любые слова.
- Как ты думаешь, кто помог мне пережить трудные времена?
-Дин?
- Твоя мать. Она тогда только что перешла со своей колонкой "Нора
советует" в газету "Сиэтл тайме". Я ей написал -
сначала анонимно. Она ответила, подбодрила меня, посоветовала не вешать нос и
заверила, что мама обязательно
передумает. Это дало мне надежду. Но через несколько лет я понял, что Нора
ошиблась. Моя мать прочертила границу. У нее
не может быть голубого сына, и точка. - Эрик взял с тумбочки бумажник и достал
сложенный в несколько раз листок
бумаги. Было видно, что его много раз складывали и разворачивали. - На, прочти.
Руби взяла листок. Бумага пожелтела от времени и местами истерлась на
сгибах. В правом верхнем углу темнело
коричневое пятно. Руби стала читать и тут же узнала аккуратный мелкий почерк
Норы.
Дорогой Эрик!
Я глубоко сочувствую твоей боли. То, что ты решился поделиться ею со мной,
для меня большая честь, и я отношусь к
этому очень серьезно.
Для меня ты всегда будешь Эриком, королем "тарзанки". Я закрываю глаза и
вижу, как ты, словно обезьянка, висишь на
веревке над озером Андерсона и прыгаешь в воду с криком "Банзай!". Я вижу
мальчика, который навещал меня, когда я
болела, сидел на нашей веранде и крошил мяту в миску, чтобы сделать мне лечебный
чай. Я помню мальчишкушестиклассника
с ломающимся голосом и прыщами на лице, который не стеснялся
взять за руку миссис Бридж, когда мы
шли по школьному коридору.
Вот ты какой, Эрик. Конечно, твоя сексуальная ориентация - тоже часть
тебя, но не самая главная. Ты все тот же
мальчик, который отказывался есть то, что когда-то двигалось. Я надеюсь, что в
один прекрасный день твоя мать
очнется и вспомнит, какого замечательного сына она произвела на свет. Я за это
молюсь. Надеюсь, тогда она посмотрит
на тебя и улыбнется взрослому мужчине, которым ты стал.
Но если она этого не сделает, прошу тебя, умоляю, не допусти, чтобы это
разбило тебе сердце. Некоторым людям
просто не хватает гибкости, терпимости. Эрик, если случится эта ужасная вещь, ты
должен продолжать жить. Подругому
не скажешь. На свете множество людей, не похожих на других, страдающих,
униженных, но они упорно
продолжают идти вперед.
Я больше боюсь за твою мать. Ты вырастешь, влюбишься, обретешь себя. Когда
мы оба состаримся, я буду приходить
к тебе в гости. Мы сядем на веранде твоего дома и с улыбкой вспомним золотые
деньки, которые нас чуть не убили. С
твоей матерью все иначе. Боль будет подтачивать ее изнутри, пока окончательно не
сломает. Поэтому, Эрик, прости ее,
люби и живи дальше.
Я тебя люблю, Эрик Слоун. Ты и твой брат стали мне сыновьями, которых у
меня никогда не было. Будь я твоей
матерью, я бы тобой гордилась.
Нора.
Руби снова свернула письмо в маленький треугольник - он хорошо помещался в
бумажник.
- Прекрасное письмо. Я понимаю, почему ты носишь его с собой.
- Оно меня спасло. В буквальном смысле. Это потребовало усилий, и немалых,
но в конце концов я простил мать, а когда
это случилось, мое сердце перестало болеть.
- Не понимаю, как ты мог ее простить. То, что она сделала...
- Она всего лишь человек.
- А сейчас?
Эрик вздохнул:
- Да, сейчас мне труднее. Я узнал цену времени. Мне хочется увидеть ее
хотя бы на мгновение, чтобы сказать, как я ее
люблю. И услышать... - его голос дрогнул и перешел на шепот, - услышать что она
любит меня.
Руби коснулась его щеки. Эрик улыбнулся и накрыл ее руку своей.
- Руби, прости свою мать.
- Я боюсь.
Руби редко позволяла себе произнести эти слова вслух. Эрик вздохнул:
- Господи, неужели ты не понимаешь, как коротка жизнь? Мы еле-еле
плетемся, наивно полагая, что времени у нас
сколько угодно, что мы все успеем сделать, сказать... но это не так. Однажды
солнечным днем в среду ты отправляешься на
ежегодный медосмотр, чувствуя себя прекрасно, и вдруг узнаешь, что твои дни
сочтены. Игра окончена.
Руби внимательно посмотрела на Эрика:
- Скажи, как ты прощаешь человека?
Он слабо улыбнулся:
- Я просто... отпускаю его.
- Если я кого-то отпущу... то боюсь упасть.
- В этом нет ничего плохого. - Эрик послал ей воздушный поцелуй. - Руби, я
тебя люблю, не забывай.
- Не забуду, - пообещала она.
Домой Руби вернулась за полночь. Она тихо прокралась мимо закрытой двери в
комнату матери и стала подниматься по
лестнице. Забралась в постель, достала блокнот, ручку и стала писать.
Один из моих лучших друзей умирает. Сегодня я стояла возле его кровати и
разговаривала с ним так, как будто все
идет нормально, я не могла вздохнуть.
До этого дня я не виделась с ним больше десяти лет и почти его не
вспоминала.
Почти...
Я забыла этого мальчика - теперь взрослого мужчину, - с которым мы все
детство шли рука об руку. Я сохранила
медаль Святого Кристофера, которую он подарил мне на мой тринадцатый день
рождения, но самого мальчика я
потеряла.
Возможно, он этого не замечал или ему было все равно. В конце концов, как
это часто бывает с друзьями детства,
наши пути разошлись, но теперь я вижу в подобном порядке вещей нечто грустное. Я
ушла слишком легко, не задумываясь,
что и кого оставляю позади. А теперь не могу думать ни о чем другом. Я
рассталась с жизнерадостным, смешливым
черноволосым парнишкой, а встретилась с мужчиной. Он настолько исхудал, что до
него страшно дотронуться.
Кажется, сквозь его тонкую, словно пергамент, кожу просвечивают кости. И этот
умирающий человек отнесся ко мне
так радушно, будто я никуда не уходила. Я спрашиваю себя: догадывается ли он,
как мне больно смотреть в его поблекшие
глаза и видеть в них отражение моей собственной пустоты ? Моей несостоятельности
?
Мне хочется собрать воедино кусочки своего сердца, положить на колени и
должным образом изучить. Может, тогда
я обнаружу изъян, по вине которого забываю тех, кого люблю.
Как же я устала от одиночества! Много лет я все бегу куда-то, бегу изо
всех сил, и мне уже не хватает дыхания. Но
вот я здесь и вижу, что в результате никуда не прибежала.
Мне нужна моя мать. Страшно, правда ? Если бы я могла, то отправилась бы к
ней прямо сейчас, обнят бы ее и
сказала: "Эрик умирает. Я не представляю, как мы будем жить без него".
Интересно, каково это - позволить ей утешать меня. Когда я закрываю глаза,
мне удается представить такую
картину, но когда открываю, то вижу только закрытые двери, разделяющие нас. И
ноющая боль в груди становится все
сильнее. Только теперь я поняла, что она означает, хотя живу с ней много лет.
Это самая обыкновенная тоска. Я тоскую
по маме.
Глава 18
Следующее утро ознаменовало собой начало прекрасного июньского дня -
одного из тех, что убеждают завзятых
горожан покупать землю на островах Сан-Хуан.
Руби проснулась поздно. Неудивительно - почти всю ночь она проворочалась
без сна. Она, конечно, знала, что им с
Норой придется обсудить признание отца, но надеялась что разговор удастся
отложить.
Она отбросила одеяло и, пошатываясь, встала с кровати. Душ помог ей
почувствовать себя более или менее прилично, и
она долго не выходила из ванной. Выходить не хотелось: по крайней мере пока она
мылась, у нее была какая-то цель.
Наконец Руби встала на махровый коврик, слушая, как вода журчит и булькает
в старых трубах. Зеркало в ванной
запотело. Руби стерла рукой влагу и уставилась на собственное размытое
отражение.
Она переживала один из тех редких моментов, когда человек на какую-то долю
секунды видит себя чужими глазами.
Волосы слишком короткие и вдобавок неровно подстрижены, как будто та глупая
девица из салона красоты, со жвачкой во
рту и лиловыми волосами, стригла ее вместо обычных ножниц зубчатыми. С какой
стати Руби взбрело в голову выкраситься
в черный цвет? Ни дать ни взять Эльвира, повелительница тьмы. По контрасту с
черными волосами ее кожа отливала
мертвенной бледностью. Неудивительно, что ни один нормальный парень ею не
заинтересовался. Лаура Палмер из "Твин
Пике" и та выглядела лучше, даже когда море выбросило на берег ее труп.
Руби вдруг осознала, что нарочно пыталась сделать себя непривлекательной.
Это открытие ее просто ошеломило.
Толстый слой туши, черная подводка для глаз, стрижка, цвет волос - все это
камуфляж.
Она взяла косметичку и выбросила в металлическое мусорное ведро. "Долой
макияж в стиле "героиновый шик" и одежду
в стиле беженца!" Черт возьми, она даже перестанет красить волосы и посмотрит,
каковы они в натуральном виде. Насколько
Руби помнила, в последний раз они были заурядного, но довольно милого
каштанового цвета.
Приняв решение, она почувствовала себя немного лучше. Прошла в спальню,
надела джинсы и изумрудно-зеленую
футболку с треугольным вырезом и поспешила вниз.
Нора стояла у разделочного стола, опираясь на костыли. Булькала кофеварка.
Услышав шаги, она обернулась и с
изумлением взглянула на дочь.
- Ты настоящая... красавица. - Спохватившись, она покраснела. - Извини, мне
не следовало удивляться.
- Все нормально. Догадываюсь, что в боевой раскраске я выглядела куда хуже.
- Ну, про тот макияж я и говорить не хочу.
Руби весело рассмеялась:
- Мне нужно подстричься, просто необходимо. Не знаешь, тот салон красоты еще
существует?
- Раньше я сама тебя стригла.
Руби об этом забыла, но сейчас вдруг вспомнила очень отчетливо: воскресный
вечер, она сидит на кухне, вокруг шеи у
нее обернуто посудное полотенце, сколотое английской булавкой, слышится мерное
щелканье ножниц, в гостиной отец
шуршит газетой. Руби замерла, не совсем понимая, что делать дальше. У нее вдруг
возникло странное чувство - если она
прямо сейчас, в промежуток между двумя ударами сердца, примет правильное решение
и сделает то, что нужно, ход вещей
изменится. Внезапно она ощутила себя ранимым ребенком, все эмоции которого видны
так ясно, словно они написаны на
детсадовской именной метке.
- А ты можешь снова меня подстричь?
- Конечно. Принеси полотенце и булавку, а ножницы должны лежать где-то
здесь...
Нора доковыляла до стола с выдвижными ящиками. На мгновение Руби пришла в
замешательство, сама не понимала
почему. Казалось, Нора не меньше ее боится разговора за завтраком.
- Принеси из прачечной табуретку и давай выйдем наружу. Очень уж погода
хорошая.
Руби собрала все и вынесла на лужайку, потом выбрала ровный участок
зеленой травы, откуда виднелась бухта, поставила
табурет и села. Было слышно, как Нора выходит из дома, спускается по ступеням
веранды и осторожно идет по траве. Шаги
чередовались со стуком костылей. Нора двигалась неловко. Казалось, она боится
угодить в какую-нибудь нору или
подвернуть здоровую ногу.
- Ты уверена, что сумеешь? - спросила Руби, пристально глядя на мать. - Я
вдруг вспомнила один случай из школьных
времен: твое изумленное восклицание - и я остаюсь с жуткой асимметричной
стрижкой.
- А я вспомнила другое, - отозвалась Нора. - В старших классах ты
использовала вместо лака для волос лак для лодок.
Я до смерти боялась, что по привычке поглажу тебя по голове и перережу себе
вены.
Она, смеясь, обернула полотенце вокруг шеи Руби и заколола его булавкой.
Затем стала взлохмачивать пальцами ее
волосы, еще влажные после душа. Руби тихо вздохнула и только тут поняла, что
снова чувствует тоску.
- Теперь я придам прическе форму, ладно?
Руби заморгала, возвращаясь к настоящему.
- Да. - Голос прозвучал едва слышно. Она откашлялась и уж громче сказала: -
Ладно.
- Сядь прямо и не вертись.
Чик-чик-чик. Уверенное щелканье ножниц, знакомое и потому успокаивающее
прикосновение рук матери, казалось,
гипнотизировали Руби. Нора осторожно подняла ее голову за подбородок. Чик-чикчик.
- Вчера вечером мне звонил Эрик. Сказал, что ты у него побывала.
Руби закрыла глаза и тихо призналась:
- Я пока не готова говорить об Эрике.
- Понимаю. Тогда, может, поведаешь о своей жизни в Голливуде?
Руби мгновенно вспомнила о статье.
- Ничего интересного. Это все равно что жить на третьем этаже ада. Об этом
я тоже не хочу говорить.
Нора помолчала. Ножницы перестали щелкать.
- Я не пытаюсь совать нос в твою жизнь, мне просто интересно, какой ты
стала.
- А-а... - О том, кем она стала, Руби обычно не задумывалась. Ее куда больше
заботило, кем она хочет стать. Она
рассуждала так - лучше смотреть вперед, ч
...Закладка в соц.сетях
