Жанр: Любовные романы
Трудное примирение
...ты не забыла. — В его глазах мелькнуло неподдельное торжество.
Еще не рождалась на свет женщина, которая могла бы забыть Люка Сантини.
Можно безумно его любить или безумно ненавидеть, но забыть его невозможно.
Ненавидеть? От этой мысли у нее даже брови полезли вверх, она понять не
могла, как такое пришло ей в голову.
— Ты не хочешь отложить свадьбу? — с усилием спросила она. Это
было бы самым разумным и очевидным решением. Но как раз разумного и
очевидного она и боялась сильнее всего.
— А ты хочешь?
Она горячо замотала головой, не решаясь встретиться с ним глазами. Неужели
она до сих пор так боится его потерять? Он предложил ей выйти за него замуж.
Что еще он мог для нее сделать? Чего же ей еще надо?
Он не любит, он все-таки не любит ее по-настоящему. Если она и победила, то
лишь благодаря покорности и смирению. Она ничего не требовала, не
капризничала, не досаждала ему, не доставляла никаких неприятностей. Она
была послушна, надежна и мечтала о детях. У нее никогда не было других
любовников. Люку не так-то просто было бы ужиться с женщиной, имевшей
прошлое, сходное с его собственным. А в спальне... стоило ему к ней
прикоснуться, как по коже у нее пробегал огонь и, хотя она никогда ему об
этом не говорила, она едва могла сдерживать охватывающий ее восторг. А самое
главное, наверное, — это то, что она его любит и он позволяет ей любить
себя и не требовать больше, чем он готов ей дать. Как бы там ни было, он
хочет не столько жениться, сколько как бы повысить ее в звании, а это, хотя
ее гордость и протестует, все-таки лучше, чем просто денежное
вознаграждение.
— В ближайшие же дни мы поженимся, — небрежно бросил Люк и,
взявшись за телефон, начал серию бесконечных звонков. Заметив, что она за
ним наблюдает, он растянул губы в непереносимо ослепительной улыбке и,
протянув руки, привлек ее к себе. — Вид у тебя счастливый, —
сказал он бодро.
Лишь женщина, потерявшая голову от любви, может забыть целый год жизни и,
несмотря на это, быть счастливой. Она сбросила туфли и блаженно приникла к
нему, считая себя самой счастливой женщиной на свете. Если она изо всех сил
постарается быть ему самой лучшей женой, то он, может быть, и в самом деле
ее полюбит.
— Мы попали в пробку, — кокетливо прошептала она, теребя кончик
его галстука и чувствуя себя гораздо смелее, чем когда-либо раньше.
Уверенность в том, что они скоро поженятся, изменила ее обычную
сдержанность.
Люк вдруг напрягся и замер на полуслове. Опершись рукой на его бедро, Кэтрин
склонилась над ним и принялась развязывать ему галстук — как она надеялась,
в самой соблазнительной манере.
— Кэтрин... что ты делаешь?
Люк был прямо-таки невероятно непонятлив. Взглянув ему в глаза, где застыло
изумление, она покраснела и, опустив голову, принялась за пуговицы на
рубашке. Она поняла причину его осторожности и прятала озорную улыбку. Она
раздевала Люка в первый раз. И в первый раз она была инициатором любовной
игры. Ласковые пальчики пробежали по золотистой коже, покрытой завитками
черных волос. Он с шумом вдохнул, мышцы у него напряглись, и это придало ей
уверенности.
До чего же приятно было просто прикасаться к нему. Как странно, подумалось
ей, разум твердит, что такого быть не может, а чувство говорит, что она по
нему буквально изголодалась. Когда она, страстно прильнув губами к его
вздрагивающему телу и все более отдаваясь охватившему чувству, осыпала его
поцелуями — от загорелой шеи до напрягшихся мышц живота, — он дернулся
и уронил телефон.
— Кэтрин... — пробормотал он, тая от удовольствия.
Она погладила его бедро. Едва она к нему прикоснулась, он застонал, и ее
охватило ощущение поразительной власти над ним. Его била дрожь, голова
запрокинулась, мышцы напряглись.
Оказывается, это очень легко
, —
подумала она, наслаждаясь тем, как он отзывается на ее прикосновения.
— Кэтрин, так нельзя. — Он дышал так быстро и громко, что слова
прозвучали невнятно.
— Но мне приятно, — отозвалась она, слегка удивляясь себе, но
говоря чистую правду.
— Per amor di.Dio, где моя совесть? — выдохнул он.
— Какая еще совесть? — прошептала она, растворяясь в море
сладострастия, и принялась расстегивать молнию.
— Cristo, да это же сущий ад! — Совершенно ошарашив ее, Люк резко
вырвался из ее объятий. — Так нельзя. Мы уже у самого аэропорта! —
невнятно пробормотал он.
— Мы же в пробке. — Большей обиды, большего унижения Кэтрин в
жизни не испытывала. Она смотрела на него как раненое животное.
Он выругался и вдруг, резко прижав к себе, впился ей в губы жадным поцелуем,
от которого у нее перехватило дыхание, и страстно захотелось большего. Заныл
каждый нерв ее тела. Она ощущала каждый его мускул. Его запах, его вкус,
будто сильнейший наркотик, сводили ее с ума.
Оторвавшись от ее губ, он зарылся лицом в ее растрепавшиеся волосы. Как
мучительно было расстаться с его губами... Его сердце стучало у самой ее
груди. Она буквально ощущала, как он борется с собой. Он испустил долгий,
мучительный вздох.
— Ты еще слишком слаба, Кэтрин. Тебе надо отдохнуть, — напомнил он
ей почти грубо. — Будь милосердна. Не мучай меня.
— Я не больна. Я прекрасно себя чувствую. Она умолчала о странной вибрации в основании черепа.
Он поглядел на нее недоверчиво и усадил на прежнее место.
— Ты так говоришь, потому что думаешь, что именно это я хочу услышать.
Как ты можешь чувствовать себя прекрасно? Ты должна чувствовать себя
паршиво, и очень прошу запомнить, что в следующий раз я хочу услышать именно
паршиво
! Тебе ясно?
— Яснее некуда. — Она пригнула голову, чтобы скрыть внезапно
охвативший ее приступ веселости. Что ее насмешило? Что, черт побери, ее
насмешило? Ее тело билось в истерике из-за воздержания, к которому он
приговорил их обоих. Это было не смешно, совсем не смешно, но и на смертном
одре она будет помнить растерянное выражение на его смуглом лице, когда она,
а не он, проявила инициативу.
Она изумила Люка, действительно изумила. Кто бы мог подумать, что она на
такое способна? Она почувствовала себя сладострастной, сексуальной... а его
реакция заставила ее ощутить себя еще и самой соблазнительной женщиной на
свете. И разве это не удивительно мило со стороны такого эгоцентрика, как
Люк, — ради ее блага принять на себя обет целомудрия?
Раньше, подумалось ей, Люк воспринял бы ее заигрывания как положено и без
долгих размышлений удовлетворил бы свои естественные потребности. То, что он
все-таки о чем-то подумал, означает, что его внимание к ней несказанно
возросло. Эта бескорыстная забота — уже почти половина любви, ведь так? В
блаженнейшем настроении Кэтрин слушала, как он дает жесткие инструкции какому-
то несчастному и, уж без сомнения, запуганному человеку на другом конце
провода. Ей хотелось улыбнуться, она знала причину его дурного расположения
духа.
Они подлетели к аэропорту, где кишмя кишела толпа — охранники принялись
рьяно отгонять журналистов и фотографов, которых Люк терпеть не мог. Он
свирепо охранял свою частную жизнь от постороннего взгляда, к разочарованию
многих газет.
— Кто эта блондинка, мистер Сантини? — хрипло крикнул кто-то.
Люк тотчас же круто развернулся, его рука стальным объятием обхватила
Кэтрин.
— Будущая миссис Сантини, — ответил он, повергнув в изумление всех, включая и саму Кэтрин.
На секунду повисла тишина, а затем посыпался град вопросов, засверкали
вспышки фотоаппаратов. Люк отнесся к нуждам прессы с несвойственной ему
благосклонностью.
Это случилось уже на летном поле, по пути к самолету. Из глубины ее сознания
выползло что-то темное и ужасное. Она до того испугалась, что окаменела на
месте. Она увидела старую, седую женщину, ее доброе лицо было искажено
отчаянием.
Ни в коем случае не делай этого, ни в коем случае!
— умоляла
она. И тут видение пропало, а Кэтрин — бледная, дрожащая, обессиленная —
осталась перед самолетом, на котором и сфокусировался этот иррациональный
страх.
— Я не полечу! — с трудом выдавила она.
— Кэтрин, — бросил на нее недовольный взгляд Люк.
— Не могу... не могу! Не знаю почему, но не могу! — В панике она пыталась броситься назад.
Люк шагнул к ней, обхватил сильной рукой за талию и поднял на руки. Она
отбивалась изо всех сил.
— Я не полечу!
— Это больше от тебя не зависит. — Люк держал ее крепко — не
вырвешься. — Я тебя похищаю. Представь, что ты тайно бежишь с
возлюбленным. Добрый день, капитан Эдгар. Не обращайте внимания на мою
невесту. Она слегка побаивается всего, что летает без перьев.
Пилот явно изо всех сил старался сохранять на лице бесстрастное выражение.
— Я поведу самолет очень аккуратно, мистер Сантини.
Шагая через две ступеньки, Люк внес Кэтрин в салон и пристегнул ремнями к
сиденью, точно надел кандалы, чтобы она не убежала. Взял ее руки в свои.
— А теперь глубоко вдохни и возьми себя в руки, — посоветовал
он. — Можешь визжать хоть всю дорогу до Рима, только это ничему не
поможет. И считай, что это первый день твоей новой жизни.
Она, задыхаясь, смотрела на него широко раскрытыми глазами.
— Я видела женщину. Я что-то вспомнила... Она сказала, что я не
должна...
— Чего не должна?
— Этого она не сказала. — Кэтрин поняла, что вела себя до
крайности глупо, и от смущения еле выговаривала слова. — Мне
показалось, что я не должна садиться в самолет, что здесь остается что-то
очень важное. Я ничего не могла с этим поделать. Я была в ужасе.
— Сейчас тоже?
— Нет, конечно. — Она покраснела. — Извини. Я сошла с ума,
да?
— Это просто воспоминание. К тебе возвращается память.
— Ты думаешь? — Она успокоилась, хотя ее поразил его холодный тон
и жесткий блеск в глазах. — Но почему я так испугалась?
— Тебя напугала внезапность этого воспоминания, — мягко заверил
он. — Наверняка это не слишком приятно.
Перелет занял два часа. Наедине они не оставались, в салоне кроме них
находились стюард со стюардессой, два охранника, какой-то подобострастный
тип из его служащих, который записывал каждое произнесенное Люком слово, а
под боком у него пристроилась элегантная секретарша, достававшая, подававшая
и убиравшая всевозможные документы. И самое неприятное заключалось в том,
что стоило Кэтрин бросить взгляд на кого-то из них, как все они тотчас
отводили глаза, точно от зачумленной.
Устав от одиночества, Кэтрин обратилась к стюардессе:
— Нет ли у вас какого-нибудь журнала?
— Извините, мисс Пэрриш, но на борту нет ни журналов, ни газет, —
ответила стюардесса натянуто, избегая смотреть в глаза. — Может, хотите
позавтракать?
— Спасибо.
Довольно странно, что в самолете не оказалось даже газет. Однако это ее
слегка кольнуло. Рано или поздно придется признаться Люку, что она страдает
дислексией. От этой мысли она поежилась. Она совсем не собиралась водить его
за нос. Просто это получалось само собой.
Если на горизонте возникало меню, то он все заказывал для нее сам. Он
привык, что она не записывает, а просто запоминает то, что просят ему
передать, и был на удивление терпелив, когда она забывала какие-то
частности. Он никогда не удивлялся тому, что так редко видит ее с книгой в
руках. Как-то она купила одну и оставила на виду, но он даже не спросил, о
чем она. Так зачем ей новые неприятности?
Ей вспомнилось, сколько раз в школе ее корили за глупость, прежде чем
выяснилась ее болезнь. Ей вспомнились все потенциальные приемные родители,
которые шарахались от нее, едва услышав про дислексию, ошибочно полагая, что
с ней будет куда сложнее, чем с любым другим ребенком. Ей вспомнились люди,
которые относились к ней так, будто она неграмотная. Если Люк узнает, что
собирается взять в жены женщину, для которой напечатанное слово всего лишь
пятно неразборчивых значков, он вполне может передумать.
Когда они приземлились в Риме, он сказал ей, что дальше они полетят на
вертолете.
— А в какой гостинице мы остановимся? — поинтересовалась она.
— Ни в какой, — ответил он. — Мы приехали домой.
— Домой? — переспросила она. — Ты что, купил дом?
Люк небрежно махнул рукой.
— Погоди — и сама увидишь.
— Я ведь там еще не была, да? Значит, я про него не забыла?
— Ты еще никогда не бывала в Италии, — успокоил он ее.
Вертолет ей страшно не понравился, и она потребовала, чтобы ее посадили на
заднее сиденье, наотрез отказавшись наблюдать виды с птичьего полета,
которые Люк горел желанием ей показать. От шума мотора и от головной боли ее
замутило. Она склонила голову и подняла, только когда они опустились на
твердую землю.
Люк вывел ее на воздух.
— Тошнит?
— Тошнит, — сглотнула она.
— Как же я не подумал!.. Но мне так хотелось, чтобы ты увидела
Кастеллеоне
с высоты. — Они шли от вертолета, и он вдруг мягко
повернул ее за плечи. — Вот довольно хорошая точка обзора. Ну, как
тебе?
Если бы он ее не поддерживал, она могла бы грохнуться — такой потрясающий
вид открылся ее глазам.
Кастеллеоне
был настоящим сказочным замком,
окруженным лесом башенок и шпилей, на фоне густо поросших лесом холмов. Лучи
послеполуденного солнца рассыпались мириадами бликов в сверкающих окнах и
отбрасывали неподвижное отражение каменных стен молочного цвета на
поверхность усыпанного кувшинками водяного рва. Надо было лучше ее
подготовить. Ей следовало бы представить себе нечто огромное и, поскольку
это связано с Люком, необычайное. Для истории у него не оставалось времени,
но что, кроме аромата древности, могло заставить его приобрести себе столь
грандиозное и великолепное жилище?
— Когда я на него наткнулся, он не продавался, и таким симпатичным он
тоже не был...
— Симпатичным? — возмутилась она, когда вновь обрела дар
речи. — Он великолепен. Он, наверно, стоит целого состояния.
— Денег у меня хватает, на что же их еще тратить? — Он легко
потрепал ее волосы. — Он входит в число памятников архитектуры, а это
чертовски хлопотно. Перестройка разрешена только в плане реконструкции. А
эксперты — самый несговорчивый народ. За это время я уже много раз успел
пожалеть, что стены не обрушились в этот ров с конфетной обертки.
— Ты шутишь? — едва не задохнулась она.
— Нисколько. Тебе не приходилось пользоваться водопроводом семнадцатого
века, сага? Это варварство, — выдохнул Люк у нее над головой. — К
счастью, с экспертами удалось договориться. Водопровод отправился в музей, а
у меня пропала головная боль, как заполнить этот ров водой. После этого тут
все пошло как по маслу.
— Ты говорил, что сначала он не продавался.
— Все дело в цене, bella mia. — Слегка усмехнувшись, он заключил
ее в объятия. — Кстати, прежний владелец не испытывал к этому месту
никаких сентиментальных чувств. Оно было для него тяжелым финансовым
бременем.
— Ты когда-нибудь рассказывал мне об этом замке?
— Я хотел сделать тебе сюрприз.
Он подвел ее к искусно сложенному каменному мостику через ров. Высокие,
обитые железом двери были распахнуты, за ними открывался зал, расписанный
изумительными фресками.
— Ничего прекраснее я не видела, — прошептала она.
— Да, не у всех прихожая полна толстых херувимов и пышногрудых нимф.
Это я знаю наверняка, даже если больше ничего не знаю, — сказал он
весело. — Архитектор был не слишком обременен хорошим вкусом.
— Зачем же было покупать, если тебе не нравится? — настаивала она, стараясь скрыть досаду.
Он пожал плечами.
— Вложение денег.
— Значит, ты собираешься его продать? — Ее разочарование было
очевидно.
— Нет, если ты считаешь, что можешь ужиться со всеми этими обнаженными
красотками.
— Я могу, могу с ними ужиться!
— В общем-то, — пробормотал он себе под нос, — я так и думал.
Люк заметил ее бледность, синяки под глазами и подвел ее к винтовой каменной
лестнице.
— Мне кажется, тебе пора в постель.
— Я не хочу в постель. Я хочу осмотреть весь замок.
А если все это только сон — что Люк хочет жениться и жить с ней в этом
великолепном доме? Она боялась уснуть, ведь потом придется проснуться.
— Для одного дня вполне достаточно. — Люк подталкивал ее к
распахнутой двери, но она упиралась. — Чего ты улыбаешься?
— Мне кажется, что я умерла и попала в рай и... — Она замялась,
восхищенно глядя на Люка. — Я так тебя люблю.
Кровь прилила у него к скулам, подбородок напрягся. Она, не помня себя,
обвила его шею руками.
— Я не святой с иконы, — выдохнул он.
— Я могу примириться с этим недостатком.
— Тебе придется примириться, — поправил он. — Развод для тебя
не предусмотрен.
— Не слишком романтично вспоминать про развод еще до свадьбы.
— Кэтрин... тебе пора понять, что я не самый романтичный человек. Я не
поэтичен, не сентиментален, я не идеалист, — хмуро сказал он.
— А о любви ты говоришь по-итальянски, — возразила она еле слышно.
— Но это мой родной язык!
По какой-то непонятной причине он начал сердиться. Кэтрин решила больше не
спорить. Если он считает, что привезти ее в итальянский замок, чтобы тут же
сыграть свадьбу, не романтично, — на здоровье!
Может, умнее было бы
поменьше восторгаться
, — подумала она. Ни усталость, ни слабость не
избавили ее от желания пригвоздить его к ближайшей горизонтальной
поверхности, где она смогла бы осыпать его поцелуями и утопить в своей
благодарной любви.
На верхней площадке этой бесконечной лестницы Люк задержался, чтобы
представить ей низенького человека по имени Бернардо, который оказался
мажордомом. Кэтрин одарила его лучезарной улыбкой.
— Неужели ты не можешь хоть на время спуститься на грешную
землю? — с насмешкой поинтересовался Люк.
— Нет, пока ты меня несешь, — вздохнула она.
Они оказались в огромной комнате, и он опустил ее на кровать. Кровать была
резная, инкрустированная, с богатым парчовым балдахином. Со стоном высшего
наслаждения она бросилась навзничь, задрала ноги, скинула одну туфлю, потом
другую. Кровать была как раз какая нужно.
— Я вызвал врача, он должен быть где-то через полчаса, —
проговорил Люк. — Ты не могла бы постараться чуть-чуть взять себя в
руки, а то у тебя такой вид, будто ты только что с хорошей вечеринки.
— Зачем мне опять встречаться с врачом? Он ответил ей улыбкой.
— Амнезия, или как там это называется, не простая штука. Я тебя такой
еще не видел... по крайней мере, — он замялся, — довольно давно.
— Но ведь ты никогда раньше не делал мне предложения, — прошептала
она застенчиво.
— Серьезное возражение. Ты раньше тоже ни разу не пробовала соблазнить
меня на заднем сиденье лимузина. — Он пристально посмотрел на нее и тут
же отвел глаза. — Не думаю, что доктор Спицион покажется тебе чересчур
догматичным. Его девиз: время лечит все. — Ступая осторожно, точно
крадущийся леопард, он отошел к двери. — Сюда поднимется жена Бернардо
и поможет тебе лечь в постель.
— Мне совсем не нужно...
— Кэтрин, — перебил он, — самая ничтожная привилегия моей
жены состоит в том, чтобы ее обслуживали с головы до ног, так что сохрани
силы для более важных вещей.
В глазах у нее плясали чертики.
— А самая большая?
Его взгляд из-под полуопущенных век обежал ее всю с головы до пяток, и внутри у нее разлился огонь.
— Оставляю это на волю твоей буйной фантазии. Buona sera, сага.
Увидимся завтра.
— Завтра? — От удивления она даже привскочила.
— Покой и отдых, — шутливо объявил Люк и закрыл за собой дверь.
Она принялась разглядывать ниспадающий красивыми складками полог над
головой. Ты с ним заигрывала, подсказал внутренний голос. Ну и что в этом
странного? Но раньше-то с ней такого вроде не бывало. Как правило, общаясь с
Люком, она следила за собой и так тщательно подбирала слова, будто старалась
обойти сторонкой уснувший вулкан. Лишь в самом начале она была столь
простодушна, что говорила именно то, что думала.
И вот преграды в ее сознании больше не существует — целый день или даже
целые сутки. Она больше не трепещет перед Люком. Когда же это случилось?
Скорее всего, в этом году. А Люк между тем сказал, что не видел ее такой
довольно давно. Что же это значит? Это, решила она, прижимая утопающую в
лентах и кружевах подушку к колотящемуся сердцу, удивительное, сумасшедшее,
абсолютно безграничное счастье...
ГЛАВА ПЯТАЯ
Кэтрин была просто ошеломлена бесконечными рядами вешалок в гардеробной. А
невысокая девушка по имени Гуилья все открывала и открывала дверцы: дневные
костюмы, вечерние платья, домашняя одежда, полки с вязаными вещами, с бельем
и бесчисленные ряды туфель, сгруппированных по цвету. Подсказка для женщины,
не слишком хорошо различающей оттенки, с изумлением поняла она. Люк
совершенно обновил ее гардероб.
Такую обширную коллекцию не перевезти за одну ночь. Потрясенная этой мыслью,
она нашла только самое простое объяснение: видимо, Люк задумал перевезти ее
в Италию еще несколько месяцев назад! Едва она потянулась рукой к одному из
шелковых платьев, как Гуилья с самым озабоченным видом бросилась его
доставать, ухитрившись при этом рассыпаться в похвалах по поводу идеи смены
туалета.
— Grazie, Гуилья.
— Prego, singorina.
Гуилья услужливо кинулась доставать белье и туфли и почтительно понесла все
это в спальню. Кэтрин поняла, в чем дело. Гуилья была здесь для того, чтобы
ненавязчиво подсказывать ей, что надевать в каждом конкретном случае. Люк
особенно придирчив к мелочам. Возможно, Гуилью даже проинструктировали
запирать шкафы, если потребуют обстоятельства.
Было восемь вечера. Она проспала почти сутки, так бездарно потратив свой
первый день в
Кастеллеоне
. Укладывая ее вчера вечером в постель,
Франческа, жена Бернардо, квохтала над ней как заботливая курица. Потом
заглянул доктор Сципион, похожий на Сайта-Клауса толстый коротышка, который,
как оказалось, был способен понять самые тонкие чувства.
Лишь когда он ушел, она поняла, что все время его визита она трещала без
умолку. Только раз он поставил ее в тупик.
— Иногда память отказывает из-за того, что само сознание хочет что-то
забыть. Оно захлопывает дверь ради самосохранения, — сказал он.
— Но мне-то от чего себя оберегать? — рассмеялась Кэтрин.
— Спросите себя, чего вы боитесь больше всего, там-то и может крыться
ответ. Когда вы окончательно поймете, чего боитесь, тогда, возможно,
сознание отопрет дверь, — сказал он. — Мне кажется, вы до сих пор
к этому не готовы.
Чего же она боится больше всего? Когда-то это был страх потерять Люка, но с
тех пор, как Люк сделал ей предложение, застарелые опасения рассеялись. А
то, что шевелилось в кладовой ее памяти, еще не набрало такой силы, чтобы
встревожить ее по-настоящему, — если не считать легкого беспокойства,
которое она решительно гнала от себя.
В светло-вишневом облегающем платье, оказавшемся в груди теснее, чем
предполагала Гуилья, судя по тому, как она схватила сантиметр, Кэтрин сидела
за великолепным туалетным столиком в готическом стиле и с улыбкой узнавания
разглядывала разложенные перед ней драгоценности. Вот часы с выгравированной
датой ее знакомства с Люком — защелкнув их на запястье, она с удивлением
отметила ощущение, будто давным-давно их не надевала. В одном кожаном
футляре красовались изысканное бриллиантовое колье и серьги, в другом ме
...Закладка в соц.сетях
