Жанр: Любовные романы
Бунтующая Анжелика
...и
всем отвращении, ей захотелось взглянуть на это дитя позора. Она ожидала
увидеть уродливое, болезненное созданье — ребенок, зачатый и выношенный при
подобных обстоятельствах, не мог быть здоровым. И все же при виде младенца у
нее вырвался крик ужаса:
— Мелюзина, смотри... О, какое чудовище! Он бесполый!
Колдунья озадаченно покосилась на нее сквозь седые космы, падающие на лицо:
— Э, черт возьми, да ты вовсе спятила. Девка как девка! Девчонка.
Анжелика откинулась назад, сраженная приступом дикого, неудержимого смеха:
— О, как я глупа! — хохотала она. — Я об этом не подумала!
Девчонка? Не может быть... Дочь! Кто бы ожидал... Понимаешь, я ведь не
привыкла.., у меня рождались только мальчики... Трое мальчишек.., сыновей...
Теперь их больше нет. Ни одного! Дочь... Боже, как странно...
Смех перешел в рыдания — бурные, опустошительные, как грозовой ливень. Она
так и заснула в слезах, но этот сон был глубок и покоен, и лицо спящей в
ореоле светлых разметавшихся волос казалось ликом самой невинности.
Когда она пробудилась, покой, обретенный во сне, не покинул ее и наяву. То
было чисто физическое умиротворение, и все же оно передалось ее истерзанной
душе. Опершись на локоть, она обратила взгляд к выходу из пещеры. Дивная
картина представилась ей: среди свежей зелени паслась лань с детенышем.
Видно, окрестности ведьмина грота были для нее самым привычным местом — она
не вздрагивала, не озиралась пугливо, как поступают обычно звери,
чувствующие близость человека.
Анжелика долго любовалась ими, затаив дыхание, и только когда грациозные
создания исчезли, она со вздохом опустилась на ложе. Ей было хорошо у
Мелюзины. Она понимала теперь, каким целительным бальзамом для израненного
сердца женщины может стать подобное одиночество, каким благословенным
убежищем — лесная чаща. Так вот откуда берутся колдуньи...
Ближе к вечеру ее дремоту потревожил неясный шум, заставивший вздрогнуть и
насторожиться. Этот слабый, придушенный вскрик не походил на голоса лесных
тварей.
— Проголодалась! — сказала ведьма, направляясь в глубь пещеры. Из
ее дальнего угла она извлекла бесформенный сверток какого-то красного
тряпья. Сверток пищал.
Растерянная Анжелика уставилась на колдунью:
— Как, она жива?.. Я думала... Ведь она не закричала, родившись.
— Ну да, не закричала. Зато теперь орет. Есть хочет. — И Мелюзина
попыталась вручить ребенка матери. Анжелика отшатнулась, передернувшись от
омерзения. Ее глаза загорелись жестоким огнем:
— Нет! — выкрикнула она. — Никогда, слышишь? Она украла мою
кровь, но уж моего молока она не получит! Ублюдок, отродье солдафонов...
Нет, мое молоко
— для маленьких сеньоров, не для такой... Убери ее, Мелюзина! Прочь с
глаз моих! Дай ей воды, чего хочешь дай, пусть только уймется. Завтра отнесу
ее в город...
Анжелика проплакала всю ночь. В слезах, в полусонном бреду она впервые
высказала все, о чем так долго молчала. Рассказала о том, что случилось в
Плесси. Как драгуны повалили ее, как перерезали горло ее малышу, как она шла
по разоренному замку, перешагивая через трупы, с мертвым ребенком на
руках...
— Да, помню, помню, — бормотала колдунья, скрючившись у
огня. — Тогда, осенью, я вас встретила на поляне. Я видела знак смерти
над головой того малютки со светлыми волосами...
Назавтра Анжелика была уже на ногах. Она спешила, ей не терпелось покончить
с этим. Крики младенца, которые теперь не прекращались, приводили ее в
неистовство.
Она обулась, замотала голову шарфом из черного атласа, тщательно спрятав
волосы, накинула на плечи плащ.
— Дай ее сюда, — приказала твердым голосом.
Мелюзина протянула ей новорожденную. Она все время шевелилась, будто хотела
выпутаться из красного тряпья. Анжелика взяла ее и твердым шагом двинулась к
выходу из пещеры. Мелюзина удержала ее, вцепившись в руку своими смуглыми
костлявыми пальцами:
— Погоди, дочка! Послушай меня. Я тебе не советую... Знаешь.., не
убивай ее.
— Ладно, — с усилием произнесла Анжелика. — Не бойся. Этого я
не сделаю.
— Понимаешь, ребенок-то не простой. Она отмечена знаком. Вот, гляди!
Неохотно, лишь бы отделаться от назойливой старухи, Анжелика посмотрела на
коричневое пятно, темнеющее на крохотном плечике младенца. По форме пятно
напоминало звезду.
— На ней почиет божественная благодать, — бормотала ведьма. —
Созвездия покровительствуют ей...
Стиснув зубы, Анжелика сделала шаг к выходу. И снова Мелюзина удержала ее:
— Это очень редкий знак, очень. Печать Нептуна, если хочешь знать!
— Нептуна?
— Моря! — в глазах старухи промелькнул странный фосфорический
блеск. — Знак моря...
Молодая женщина раздраженно пожала плечами.
Несмотря на слабость, она без труда достигла вершины холма. Желание поскорее
сбросить со своих плеч эту постылую ношу придавало ей сил. Миновав поляну у
Камня Фей, она вышла на перекресток со светильником мертвецов, прозванным
Фонарем Голубки. Его и впрямь венчало каменное изображение белой птички.
Здесь она повернула направо и вскоре вышла на дорогу, ведущую к Фонтене-ле-
Конт.
Она шла уже не меньше двух часов и устала смертельно. Ноги подкашивались, на
висках от слабости выступили капли пота. Пришлось завернуть в домик местного
саботьера — ремесленника, что изготовляет деревянные башмаки. Возможно, что
саботьер и узнал ее, но это не имело большого значения: бедняга был
глухонемым. С ним жил сын, также глухонемой, и эта ветхая лачуга была их
единственным постоянным обиталищем.
Анжелика попросила чашку молока и краюху хлеба. Она размочила в молоке
кусочек хлебного мякиша и засунула в рот ребенку, плач которого тут же утих.
Сама же она с трудом проглотила несколько глотков молока — есть не хотелось.
После недолгого отдыха она возобновила свой путь. На дороге ее нагнала
двуколка, и она попросила кучера подвезти ее. Он объяснил, что не собирается
в Фонтене-ле-Конт, но может высадить ее на расстоянии одного лье от города.
Цель уже была близка, когда младенец снова расплакался.
— Да накорми же его! — сердито буркнул возница.
— У меня нет молока, — сухо отвечала она.
Он высадил ее на условленном месте, указав кнутовищем туда, где уже
виднелись далекие колокольни и крепостная стена городка.
Фонтене-ле-Конт находился в руках повстанцев. Но Анжелика не боялась, что ее
узнают. У этой крестьянки, притащившейся в город, чтобы отделаться от
незаконного дитяти, не было ничего общего с Бунтаркой из Пуату, чьи решения
звучали как приказ для самых влиятельных богачей Фонтене-ле-Конт, когда она
была здесь на Рождество. Она ждала прихода ночи, чтобы пробраться туда.
Головка новорожденной покоилась на сгибе ее локтя. Она казалась Анжелике
тяжелой, как свинец. Ноги не держали ее, нервы были на пределе. Жажда
прекратить этот назойливый детский плач, оборвать эту хрупкую, ненавистную
жизнь становилась нестерпимой. И главное, одним ударом покончить с
породившим ее кошмаром прошлого... Анжелика остановилась, ужаснувшись,
борясь с чудовищным искушением.
— Надо помолиться, — сказала она себе. Но слова молитвы замерли на
ее устах. Бог.., да полно, существует ли Он? Иногда ей казалось, что она
ненавидит Его.., да, Его тоже.
Она двинулась к городу, уже подсиненному сумерками. И все же у его стен она
опять заколебалась и долго бродила в нерешительности, словно дикий зверь,
боящийся оживленных городских улиц.
Только увидев, что ночной караул собирается запереть ворота, она решилась
проскользнуть в город через потайную дверцу Хлебной башни. Узкие улочки
города еще не опустели. Жители сновали туда-сюда, занятые повседневными
заботами, с удовольствием вдыхая ароматный воздух ранней весны, радуясь
передышке после стольких тягот. Люди, видимо, не спешили расходиться по
домам и весело переговаривались на пороге своих лавчонок.
Анжелика знала, что сиротский приют находится на Площади Позорного Столба,
что близ Ратуши. Бесприютных детей было так много, что монастыри не могли
принять всех, поэтому с некоторых пор стали создавать светские дома
призрения. В Фонтене приют занимал средневековое строение, где некогда
помещался зерновой склад. Его фасад с выступающими наружу балками перекрытий
был щедро украшен деревянными статуями. Анжелика не решилась приблизиться к
нему, опасаясь, как бы плач ребенка не привлек внимания торговцев. Она в
смущении бродила по соседним улочкам, ожидая, когда в городе воцарится
глубокая, безлюдная ночь. Эти блуждания помогли ей обнаружить то, что она
искала:
башню
.
Место для нее выбрали на самой темной, безлюдной улочке, верно, затем, чтобы
пощадить стыдливость тех несчастных, кого приведет сюда их злой рок. Здесь
не было иного света, кроме небольшого масляного ночника, пристроенного близ
статуэтки Младенца Иисуса на верху
башни
. Внутри не было ничего, только
охапка соломы. Положив ребенка на солому, Анжелика дернула за цепочку от
колокола, подвешенного справа от входа. Колокол откликнулся протяжным
звоном.
Она торопливо отбежала и остановилась на другой стороне улицы, скрытая
потемками. Она дрожала как лист. Ей казалось, что крик ребенка сейчас
переполошит всю округу. Наконец раздался скрип дверной створки. В
башне
произошло некоторое движение, мало-помалу плач новорожденной стал отдаляться
и наконец умолк. Анжелика прислонилась к стене. Она едва не лишилась чувств.
Она испытывала ни с чем не сравнимое облегчение, но к этому чувству
примешивалась страшная тоска. С душераздирающей мукой вспомнила она гнусную
атмосферу Двора чудес и свою клятву никогда более не опускаться до
переживаний столь низменных. Она думала о том изощренном коварстве, с каким
жизнь загоняет человека в адский круг, снова и снова вынуждая влачиться все
тем же безотрадным путем.
Медленно, едва передвигая ноги, она побрела прочь. С трудом заставила себя
выпрямиться. Подняла голову. Надо забыть! Ей нет дела до одиночества
безымянной женщины, раздавленной своим грехом, затерянной среди пустынных
городских улочек. Она подстегивала свою гордыню:
Ты — Анжелика дю Плесси-
Белльер! Ты — та, что подняла провинцию на мятеж против короля!
Глава 6
Часовня святого Гонория, построенная ради ободрения путников, своим обликом
как нельзя лучше гармонировала с местностью, которую она была призвана
хранить. Угрюмая, как пещера, коренастая, словно дуб, она была с варварским,
поистине дремучим излишеством украшена статуями, буквально кишащими по всему
фасаду. Под сенью колоколенок, взъерошенных, словно кусты терновника,
толпились фигуры с длиннющими бородами и глазами полузадушенных раков,
приводящие на память апокалипсических чудищ.
Это причудливое строение располагалось на холме, у пустынной и небезопасной
дороги, среди вересковых пустошей на границе Гатина и Бокажа. Именно здесь
Анжелика собрала предводителей повстанческих отрядов, чтобы обсудить план
летней кампании. Ей и на этот раз удалось убедить католиков и протестантов
оставить в стороне свои распри по поводу догматов веры во имя цели более
насущной. Они могли победить только договорившись.
Три дня провели они на холмах у Гатина, вечером зажигая костры около часовни
св. Гонория и укладываясь на ночлег под дубами под стрекот сверчков. Св.
Гонорий, несущий собственную голову в руках, казалось, благословлял их, и
католики видели в этом доброе предзнаменование.
Святой Гонорий был храбрым торговцем скотом. Он жил в XIII веке и умер от
рук грабителей. Берри, где он родился, и Пуату, где он умер, долго
оспаривали друг у друга честь хранить его останки. В результате Пуату
досталась голова святого торговца.
Воины приходили окунуть клинки в святой воде, текущей из скалы в каменную
чашу.
Анжелика потихоньку прокрадывалась туда обмакнуть вуаль, чтобы остудить
горящий лоб. Несмотря на снадобья Мелюзины, она с трудом оправлялась от
тайных родов.
Вернувшись из Фонтене-ле-Конт, она тотчас пожелала отправиться в Гатин.
Анжелике хотелось пренебречь своей слабостью, но природа напомнила ей о
проклятии Евы, коим Бог поразил ее плоть. Особенно она страдала по ночам.
Война и жажда мести держали ее в чрезмерном возбуждении, но сон снова уводил
в пещеру колдуньи. Тогда из глубины души поднималось безнадежно-тягостное
чувство, с каким она слушала крик новорожденной.
Однажды ночью ей во сне явился святой Гонорий с головой в руках:
Что ты
сделала с ребенком? Ступай к дочери, пока она не умерла...
Анжелика проснулась на подстилке из вереска. Святой Гонорий был на своем
месте, на портале часовни. Вставало солнце. Утренний холод пробирал до
костей, но она с ног до головы была мокрой от пота. Все тело болело. Она
встала, чтобы пройти к источнику попить и освежиться.
— Когда у меня пропадет молоко, я перестану думать о ребенке, —
сказала она себе.
Незадолго до полудня дозорные заметили экипаж, поднимавшийся по извилистой
дороге. До тех пор они не встречали никого, кроме одинокого всадника, без
сомнения негоцианта, с опаской пробиравшегося по этим пустынным местам. Но
тот пустился в галоп, едва заприметив среди деревьев подозрительные силуэты.
Повстанцы попрятались, но все признаки военного лагеря были так очевидны,
что любой догадался бы об их присутствии. Анжелика послала Мартена Жене и
нескольких крестьян, приказав остановить экипаж, когда тот въедет на холм.
Приходилось опасаться путников: поддавшись искушению, они могли сообщить
неприятелю о передвижениях повстанцев. За такие доносы платили золотом.
Вокруг остановившейся повозки слышались взрывы хохота. Заинтересовавшись,
Анжелика приблизилась. То была жалкая двуколка, влекомая столь же убогой
клячей. Кучер, беззубый старик, дрожал так, что не мог говорить. Изодранный
полотняный верх повозки был откинут. Под ним, словно крольчата, копошились
на вонючей соломе младенцы. Этот выводок сопровождали три красные потные
толстухи.
— Господа грабители, не погубите! — на коленях умоляли они.
— Куда вы едете?
— В Пуатье... Хотели проехать через Партене, потому как нам сказали,
что в Сен-Мексане солдаты. Вот мы, бедные женщины, испугались этих
пакостников и решили сделать крюк по спокойной дороге... Если б знать...
— Откуда вы?
— Из Фонтене-ле-Конт.
Тут самая толстая, заметно приободрившись при виде Анжелики, словоохотливо
затараторила:
— Мы — кормилицы приюта Фонтене, что при канцелярии Дома Призрения. Нам
ведено перевезти этих младенцев в Пуатье, а то опять их набралось слишком
много. Мы честные женщины, сударыня, мы принимали присягу.., присягу,
сударыня!
— Надо их пропустить, — ухмыльнулся Мальбран Верный Клинок. —
Что с таких возьмешь? У них ничего нет, кроме молока в грудях, да и того,
поди, не хватает на этакий крольчатник!
— И не говорите, добрый господин! — с громким смехом воскликнула
кормилица. — У тех, кто посылает нас троих с двумя дюжинами сосунков,
нет ни на грош понятия. Добрую половину из них приходится кормить
баюкой
... — Она указала на кружку с размоченным в вине хлебом. — Тут
уж не диво, ежели многим до места не доехать. Вон один уже помирает. Как
доберемся до ближайшей деревни, отдам его кюре, пускай похоронит.
Толстуха ткнула им под нос крохотного тощего младенца, обкрученного дырявой
красной тряпкой:
— Вы только взгляните на это несчастье!
На лицах мужчин появилась гримаса отвращения.
— Ладно, так и быть, езжайте своей дорогой. Но уж будьте умницами:
когда спуститесь на равнину, помалкивайте о том, что видели в горах.
Кормилицы дружно запричитали, клянясь, что будут немы как рыбы.
— Кучер, погоняй! — крикнул Мальбран, шлепнув ладонью по
костистому лошадиному крупу.
— Нет, подождите...
Все обернулись к Анжелике. Ее лицо побелело как мел. С того мгновения, когда
кормилица сказала, откуда они, ей все уже было ясно. Она поняла, почему св.
Гонорий явился ей этой ночью. Но продолжала стоять, остолбенев. И теперь ее
движения были замедленными, словно в дурном сне. Вот она приблизилась к
повозке. Нагнулась. Подобрала ребенка, которого кормилица швырнула на
солому.
— Теперь ступайте.
— Что вы с ним будете делать, красавица? Говорю же вам: бедняжка вот-
вот помрет.
— Ступайте! — Взгляд Анжелики был так суров, что кумушки съежились
и примолкли.
Одеревенело выпрямившись, Анжелика двинулась прочь. У источника ноги ее
подкосились, и она вынуждена была опуститься на край каменной чаши. На плечо
ей легла рука. Подняв глаза, она встретила взгляд, полный торжественной
серьезности. Аббат де Ледигьер, все это время следовавший за ней, наклонился
над младенцем. Все его существо лучилось жарким сочувствием.
— Это ваш ребенок, не так ли?
Она еле заметно кивнула, хотя лицо ее исказилось страданием.
— Вы уверены?
— Я узнала по отметине на плече... И по красной материи, в которую она
запелената.
— До того как.., покинуть ребенка, вы его окрестили?
— Нет.
— Кто знает, сделали ли они это в приюте? В людских сердцах столько
небрежения... Сударыня, ее нужно окрестить.
— Мне кажется, она уже умерла.
— Нет еще. Как вы хотите ее назвать?
— Это неважно.
Он задумчиво посмотрел вокруг:
— Святой Гонорий вернул ее нам. Мы назовем ее Онориной.
Аббат погрузил руки в источник, зачерпнул воды и окропил ею лоб ребенка,
шепча ритуальные формулы. То, что эти слова, исполненные божественной
благодати, были обращены к несчастному созданию, рожденному ею в бесчестии,
потрясло Анжелику.
— Будь светочем, Онорина, в этом мире тьмы, куда послал тебя Господь!
Пусть сердце твое откроется всему доброму и прекрасному...
— Нет, нет! — вскричала она. — Я не могу быть ей матерью,
нельзя требовать этого от меня...
Она с отчаянием глядела на аббата де Ледигьера. В его чистом взоре она
прочла свой приговор.
— Не презирайте жизнь, дарованную Создателем.
— Вы требуете невозможного!
— Только вы можете ее спасти. Вы, ее мать!
— О, вы жестоки!
Мука, терзающая ее, передавалась аббату. Она читала это в его карих глазах.
— Боже! — вырвалось у него. — Боже, для чего ты создал этот
мир?
Он бросился к порогу часовни и стал громко молиться, припав лбом к двери.
Ребенок на руках Анжелики едва приметно шевельнулся. Она расстегнула корсаж
и дала ему грудь.
Конный отряд выехал из ущелья, потревожив лесную тишь топотом и лошадиным
фырканьем. Сухая листва потрескивала под копытами. Всадники плыли в легком
золотистом тумане, затопившем лощину, словно в морской пене. Сквозь
оголенные ветви деревьев тихо сияло бледно-голубое небо. Медленно падали
последние листья.
Анжелика сняла со своей накидки оранжевую звездочку и мечтательно созерцала
этот хрупкий, с изящными прожилками шедевр природы. Вот уже снова осень. И
зима не за горами. Теплота солнечного дня не обманывала ее: скоро задуют
холодные ветры, поблекнут золото и шафран лесного убранства, им на смену
придут сиреневые и серые цвета...
Она покосилась на аббата де Ледигьера, скакавшего рядом, и пожала плечами:
— В сущности, это курам на смех, дорогой аббат! Ну где такое видано —
военачальник в роли кормилицы, полковой капеллан, будто нянька, пеленает
младенца...
Молодой человек рассмеялся, ласково глядя на нее:
— Что с того! Ведь это не помешало вам, сударыня, привести войска к
победе. Вы так умело действовали! Похоже, что ребенок — наш талисман.
С гордостью он посмотрел на малышку, которую держал на согнутой руке,
прикрывая черной сутаной. Такова была колыбель Онорины: конские седла и
мужские руки, передававшие ребенка друг другу, пока не наступал срок
кормления. Лишь тогда Анжелика брала девочку и удалялась, чтобы дать ей
грудь. С тех пор как младенец был спасен, оживленный молоком матери, совесть
ее успокоилась. Однако сознание приносимой жертвы не слабело, и едкое
чувство оскорбленной гордости не притуплялось.
Она оставляла людям свиты заботу о маленьком зверьке, раз уж судьба не
пожелала избавить ее от этой обузы. Вот девочка и переходила с лошади аббата
к Мальбрану Верному Клинку, от него — к Флипо или старику Антуану, Онорина
испытала на себе все виды рыси и галопа. Даже барон де Круасек, этот храбрый
толстяк, иногда предоставлял ей удобное убежище на своих обширных коленях.
Но как только смеркалось, Онорина принималась плакать и смолкала лишь на
руках у Анжелики. Тогда ей волей-неволей приходилось держать ребенка при
себе.
— Нет, право же, смешно, — повторила она. — Я спрашиваю себя,
как после всего этого наши молодцы еще соглашаются мне повиноваться.
— Будьте покойны, сударыня: ваше влияние достаточно велико. Благодаря
достигнутым успехам оно постоянно растет...
Анжелика помрачнела:
— Успехи? Победа? Нет, торжествовать рано. Ничто еще не решено.
Королевским войскам пока не удается прорвать оборону Пуату, но ведь осада
продолжается. На носу зима. Большинство земель в запустении, урожаи
ничтожны, а голод кого хотите лишит мужества. На это и рассчитывает король.
— Внушите им, что наше дело победит, если мы продержимся до следующего
лета. Король дольше не сможет терпеть у себя под боком охваченную восстанием
провинцию. Финансы королевства будут расстроены, торговля придет в упадок.
Придется либо утопить мятеж в крови, либо пойти на переговоры. А мы под
защитой лесов и болот, солдаты не посмеют сунуться сюда...
— Мой милый аббат, вы рассуждаете, как стратег, такие речи не могут не
убедить. Что сказало бы ваше церковное начальство, если б услышало вас?
— Они бы вспомнили, что в моих жилах течет кровь старого Ледигьера,
того самого знаменитого гугенота из Дофине, что долго бунтовал против
королевской власти. Хоть моя семья и обратилась в католичество, я еще в
семинарии внушал моим наставникам некоторые подозрения. Так, может быть, они
не ошибались?
Он говорил это, весело смеясь. Ветер трепал его кудри, нежная кожа потемнела
от загара, плащ, шляпа с серебряной пряжкой и сюртук — все было потерто,
испорчено пылью и непогодой. Его лошадь, зацепив копытом корень дерева,
вдруг сделала большой прыжок, вынеся своего седока далеко вперед. Анжелика
некоторое время смотрела ему вслед, потом догнала.
— Господин аббат, — начала она серьезно, — мне пора
поговорить с вами. Вам не следует оставаться здесь. Я напрасно вовлекла вас
в эту авантюру, не подобающую ни вашему сану, ни положению в свете.
Вернитесь к людям вашего круга. Епископ де Кондон покровительствует вам, он
всегда ценил ваши способности. С его помощью вы займете при дворе место,
достойное вас. А может быть, вас снова призовет к себе господин де Лафорс.
Надобно спешить, пока там не стало известно, что вы последовали за мной,
пока не пострадала ваша репутация... Но вы молчите?
Молодой человек смотрел на нее в смятении, утратив самообладание под напором
чувств:
— Вы изгоняете меня, сударыня?
— Нет дитя мое. И вам это хорошо известно... Но поймите, такая жизнь
преступна. Вам не место среди отверженных.
— Но почему же? — в его тихом голосе она услышала страшное
волнение. — Сударыня, я должен объясниться! Если вы думаете, что только
преданность вам держит меня здесь, мне подобает вас в том разуверить. Да,
это правда, моя жизнь принадлежит вам, но есть и другое... Я чувствую..,
нет, я уверен, что вы правы в этой жестокой тяжбе, именно вы, сударыня... Я
ведь тоже успел пожить при дворе. Почему же я не должен следовать за вами
вместе с другими жаждущими, голодными, взыскующими правосудия? Подобно им, я
верую в вашу правоту. Разве я виноват, если не только разум, но и сердце мое
предано этой вере?
Анжелике прикусила губу, ее пальцы судорожно сжали поводья.
— Не ищите оправданий моим поступкам, — твердо возразила
она. — Им нет извинения. Я только жалкая и мстительная женщина, моя
ненависть душит меня...
Он поднял на нее большие испуганные глаза:
— Вы боитесь быть проклятой?
— Для меня эти слова утратили смысл. Я знаю только одно. Ненависть
владеет мною, она одна дает мне силы терпеть невзгоды, сражаться, желать
победы над врагом, даже радоваться иногда...
Увидев, как он опечалился, она резко продолжала:
— Почему вас так ужа
...Закладка в соц.сетях
