Жанр: Любовные романы
Анжелика маркиза ангелов
...ика, которая
все же усвоила кое-что из уроков тетушки Пюльшери.
— Да, вроде того, хотя я не умею ни петь, ни слагать стихи. Но я мог бы
рассказать много интересного о прекрасных странах, где нет нужды разводить
виноградники, потому что они сами по себе растут в лесах и их тяжелые от
гроздьев лозы обвивают деревья, но жители там не умеют делать вино. Впрочем,
так оно и лучше, ведь вы помните, что было, когда Ной напился; видно,
господь бог не захотел, чтобы все люди превратились в свиней. На земле до
сих пор еще существуют простодушные племена. Еще я мог бы рассказать вам о
бескрайних равнинах, где, спрятавшись за камень, можно подкараулить стадо
диких лошадей, которые скачут с развевающимися по ветру гривами, и поймать
себе коня. Забросишь длинную веревку с петлей на конце — и конь твой.
— И его легко приручить?
— Не всегда, — с улыбкой ответил гость.
Анжелика вдруг поняла, что этому человеку, должно быть, редко приходилось
улыбаться. На вид ему было лет сорок, в его взгляде чувствовалась какая-то
непреклонность и страстность.
— А чтобы попасть в эту страну, нужно хотя бы переплыть море? —
недоверчиво спросил молчаливый Жослен.
— Нужно переплыть весь океан. Да и в самой стране много рек и озер.
Люди там красные, как медь. Они украшают свои головы перьями и плавают на
челнах, сшитых из звериных шкур. Был я и на островах, где люди совсем
черные. Они питаются тростником толщиной с руку, который называется
сахарным. Из него действительно делают сахар. А еще из его сладкого сиропа
делают ром — напиток, пожалуй, покрепче, чем пшеничная водка. Он меньше
пьянит, но зато веселит и придает силы.
— А вы привезли этот чудесный напиток? — спросил Жослен.
— У меня в седельной кобуре есть фляга. Но несколько бочонков я оставил
своему кузену, который живет в Ла-Рошели, и он уверен, что неплохо
заработает на этом. Пусть, это его дело. А я не торговец. Я путешественник,
мне интересно повидать новые земли, узнать такие страны, где нет ни голода,
ни жажды, где человек чувствует себя свободным. Именно там я понял, что все
зло исходит от людей белой расы, потому что они не прислушались к слову
божьему, извратили его. Ведь господь бог повелел нам не убивать, не
разрушать, а любить друг друга.
Наступило молчание. Дети не привыкли к таким дерзким речам.
— Значит, в Америках жизнь более совершенна, чем в наших странах,
принявших власть божию с давних пор? — неожиданно раздался спокойный
голос Раймона.
Он тоже подсел к остальным. Анжелика увидела в его взгляде такую же
непреклонность, что и во взгляде пришельца. Гость внимательно посмотрел на
юношу.
— Трудно, сын мой, взвесить на весах совершенства Старого и Нового
Света. Что вам сказать? В Америках живут совсем иначе. В доме белого
человека белому всегда окажут гостеприимство. И без всяких денег... Впрочем,
там и деньги-то не везде существуют, вместо них в ходу шкуры и бусы, а люди
живут только охотой и рыбной ловлей.
— А землю они обрабатывают? — вдруг вмешалась в разговор Фантина
Лозье, чего она никогда не посмела бы сделать в присутствии своих взрослых
хозяев. Она не меньше детей сгорала от любопытства.
— Землю? На Антильских островах этим кое-где занимаются чернокожие. А в
Америках краснокожие землю не возделывают, но собирают фрукты и растения. В
некоторых местах выращивают картофель — в Европе его называют земляным
яблоком и пока еще не умеют выращивать. Но особенно много там плодов,
похожих на груши, но очень маслянистых. И еще там растут хлебные деревья.
— Хлебные деревья? Значит, и мельник не нужен? — воскликнула
Фантина.
— Конечно, нет. Тем более что там хорошо растет маис. В других местах
люди питаются корой некоторых деревьев и орехами колы. И после этих орехов
целый день не хочется ни есть, ни пить. Еще они употребляют в пищу нечто
вроде миндального теста — какао, смешанное с сахаром. А пьют они напиток из
бобов, который называется кофе. В странах, где земли менее плодородны, пьют
пальмовый сок и сок агавы. Много там и всевозможных животных...
— А туда плавали купеческие суда? — прервал его Жослен.
— Несколько купцов из Дьеппа уже торгуют с ними, да и из наших краев
тоже попадаются. Взять хотя бы моего кузена, он связан с одним
судовладельцем, который время от времени снаряжает корабли к Францисканскому
берегу, как называли его во времена Франциска I.
— Знаю, знаю, — снова нетерпеливо прервал гостя Жослен. — Из
Сабль д'Олонна корабли тоже иногда плавают в Новые земли, а с севера — даже
в Новую Францию
. Но говорят, это холодные страны, и меня они не привлекают.
— Правильно, в 1603 году в Новую Францию был послан Шамплен
, и теперь там много французских поселенцев. Но это действительно суровый край, и жить там нелегко.
— Почему же?
— Мне трудно объяснить вам... Может, оттого, что туда уже проникли
французские иезуиты.
— А вы гугенот, не так ли? — живо отозвался Раймон.
— Да. Я даже пастор, хотя и не имею прихода. Но прежде всего я
путешественник.
— Вам не повезло, сударь, — усмехнулся Жослен. — Я
подозреваю, что моего брата привлекает строгость устава и требования
нравственного самосовершенствования иезуитского ордена, который вы
обвиняете.
— Я далек от мысли осуждать его за это, — возразил гугенот,
протестующе подняв руку. — Я встречал в Новой Франции немало отцов-
иезуитов, которые мужественно, с подлинно христианской самоотверженностью
проникали в самые отдаленные уголки страны. Для некоторых племен там
величайшим героем стал знаменитый отец Жог, павший жертвой ирокезов. Но я
признаю за каждым свободу совести и свободу убеждений.
— По правде сказать, — воскликнул Жослен, — мне трудно
обсуждать с вами эту тему, потому что я уже начинаю забывать латынь. Но мой
брат красноречивее, когда говорит на латыни, чем по-французски, и...
— Вот в этом и состоит одно из наибольших зол, которые губят нашу
Францию! — вскричал пастор. — Мы не можем молиться нашему богу, да
что я говорю — всеобщему богу! — на своем родном языке, вложить в
молитву свое сердце, а должны прибегать к магическим латинским
заклинаниям!..
Анжелика жалела, что больше не было рассказов о бурях и морских приливах, о
невольничьих судах, о необыкновенных животных вроде гигантских змей и ящеров
с щучьими зубами, которые способны убить быка, или о китах величиной с
корабль.
Она не сразу заметила, что кормилица вышла из кухни. Дверь осталась
приоткрытой, и до девочки неожиданно донесся какой-то шепот и голос матери,
которая не подозревала, что ее могут слышать.
— Гугенот он или нет, милая моя, но он наш гость и пробудет здесь
столько, сколь пожелает.
Немного погодя в кухню вошли баронесса и Ортанс. Гость весьма учтиво
поклонился, но не стал ни целовать руку, ни расшаркиваться. Анжелика решила,
что он, конечно, из простолюдинов, но все же человек симпатичный, хотя и
гугенот, да к тому же немного восторженный.
— Пастор Рошфор, — представился он. — Я направляюсь в родные
места, в Секондиньи, но дорога дальняя, и я позволил себе передохнуть под
вашим гостеприимным кровом, сударыня.
Баронесса заверила его, что он желанный гость в их доме и хотя они все
правоверные католики, это не мешает им проявлять терпимость, потому что к
терпимости призывал славный король Генрих IV.
— Именно на это я и имел смелость надеяться, входя в ваш дом,
сударыня, — ответил пастор, отвешивая еще более глубокий поклон, —
и признаюсь вам, мои друзья поведали мне, что у вас уже много лет находится
в услужении старый гугенот. Когда я приехал, я с ним повидался, и Гийом
Люцен заверил меня, что вы дадите мне приют на ночь.
— Вы можете не сомневаться в этом, сударь. Не только на ночь, но и на
все то время, что вы пожелаете.
— Мое единственное желание — служить господу богу в меру своих сил. И
вот он-то и вдохновил меня, скажу по чести, согласиться повидать вашего
супруга...
— У вас есть дело к моему мужу? — удивилась госпожа де Сансе.
— Пожалуй, даже не дело, а поручение. Не обессудьте, сударыня, но об
этом я могу говорить только с мессиром бароном наедине.
— Да, да! конечно, сударь. Кстати, я слышу топот его лошади.
Вскоре в кухне появился барон Арман. Видимо, ему сообщили о неожиданном
госте, но он не выказал по отношению к нему своего обычного радушия.
Он был сдержан и как будто даже встревожен.
— Это правда, господин пастор, что вы прибыли из Америк? —
поинтересовался он после обычного обмена любезностями.
— Да, мессир барон. И мне хотелось бы побеседовать с вами несколько
минут наедине об известном вам человеке...
— Тсс! — повелительно остановил его барон Арман де Сансе, с
беспокойством оглядываясь на дверь.
И он добавил, пожалуй, с некоторой поспешностью, что его дом в распоряжении
господина Рошфора и пусть гость соблаговолит требовать от прислуги все, что
ему необходимо. Ужин будет через час. Пастор поблагодарил и попросил
позволения пройти в отведенную ему комнату, чтобы
немного помыться
.
Неужели его недостаточно намочил ливень? — подумала Анжелика. —
Странные люди эти гугеноты. Правильно говорят, что они не такие, как все.
Обязательно спрошу у Гийома, разве он тоже моется по любому поводу? Наверно,
у них такой обычай. Может, поэтому они все такие невеселые и обидчивые, как
Люцен. Они так яростно дерут себе кожу, что она становится чувствительной и
им больно. Вот и кузен дю Плесси хочет без конца мыться. Он так заботится о
своем теле, что, пожалуй, скоро тоже станет еретиком. Может быть, его даже
сожгут на костре. Так ему и надо!
В тот момент, когда гость направился к двери, чтобы госпожа де Сансе
показала ему предназначенную для него комнату, Жослен С обычной своей
бесцеремонностью схватил его за руку.
— Еще один вопрос, пастор. Чтобы найти себе занятие в Америках,
наверно, надо быть богатым или купить чин знаменщика на корабле, или, по
крайней мере, право заниматься ремеслом?
— Сын мой, Америки — свободные земли. Там не требуются никакие бумаги,
хотя трудиться приходится много и тяжело, да и нужно уметь защищать себя.
— Кто вы такой, чужестранец, и как смеете называть этого юношу своим
сыном, да еще в присутствии его родного отца и меня, его деда? —
раздался вдруг раздраженный голос старого барона.
— К вашим услугам, мессир барон, я Рошфор, пастор, хотя и не имею
епархии, я возвращаюсь в родные края...
— Гугенот! — буркнул старик. — Да еще приехал из этих
проклятых стран...
Он стоял на пороге, опершись на палку, гневно откинув назад голову. На этот
раз он был без своего широкого черного плаща, который он носил зимой. Лицо
его показалось Анжелике сейчас таким же белым, как его седая бородка. Она
сама не знала, почему это так напугало ее, но поспешила вмешаться.
— Дедушка, господин пастор насквозь промок, и мы пригласили его
обсохнуть у очага. Он рассказал нам так много интересных историй...
— Ладно. Не скрою, мужество мне по душе, и если враг приходит с
открытым забралом, я согласен, он имеет право на уважение.
— Мессир барон, я пришел к вам не как враг...
— Избавьте нас от своих еретических проповедей. Я старый солдат и
никогда не принимал участия в религиозных спорах. Это не мое дело. Но
предупреждаю вас, в этом доме вы не обратите в свою веру ни единую душу.
Пастор чуть заметно вздохнул.
— Клянусь вам, я приехал из Америк не как проповедниц желающий кого-то
обратить в свою веру. В лоно нашей церкви верующие и те, кого привлекает
наша религия, приходят по доброй воле. Я хорошо знаю, что члены вашей семьи
— ревностные католики и очень трудно обратить в новую веру людей,
религия которых зиждется на древнейших предрассудках, людей, которые одних
себя считают непогрешимыми.
— Тем самым вы признаетесь, что вербуете своих приверженцев не среди
порядочных людей, а среди сомневающихся, неудачливых честолюбцев и монахов,
изгнанных из монастырей, которые, несомненно, придут в восторг от того, что
их безнравственное поведение будет освящено церковью?
— Вы слишком поспешны в своих суждениях, мессир барон. — Голос
пастора стал более жестким. — Некоторые вельможи и прелаты-католики уже
приняли нашу веру.
— Не думайте, что вы открыли мне что-то новое. Гордыня может сбить с
пути и достойнейших. Но в нашу пользу, в пользу католиков, говорит то, что
мы находим опору своей вере в молитвах всей церкви, в наших святых и наших
усопших, вы же в своей гордыне отвергаете этих посредников и возомнили, что
общаетесь непосредственно с самим господом богом.
— Паписты обвиняют нас в гордыне, а себя считают непогрешимыми и
убеждены, что вправе применять силу. В 1629 году, когда я покинул
Францию, — продолжал пастор глухим голосом, — я был совсем молод и
бежал от орд кардинала Ришелье, подвергших жестокой осаде Ла-Рошель. В Алесе
был подписан мир, по которому гугенотам запрещалось владеть крепостями.
— О, это было сделано как раз вовремя. Вы становились государством в
государстве. Ведь ваша цель была — признайтесь! — вырвать из-под власти
короля все западные и центральные провинции Франции.
— Этого я не знаю. Я тогда был слишком молод, чтобы вынашивать столь
обширные замыслы. Я понял только одно: эти новые законы противоречат
Нантскому эдикту, изданному королем Генрихом IV.
Вернувшись на родину, я с горечью убедился, что все статьи этого эдикта
продолжают оспариваться и извращаться с неукоснительностью, достойной лишь
недобросовестных казуистов и судей. Это называется
минимальным соблюдением
эдикта. Я видел, что гугеноты вынуждены хоронить своих покойников ночью.
Почему? Да потому, что в эдикте ничего не сказано о том, что похороны
гугенота могут производиться днем. А коли так — пусть хоронят по ночам!
— Это должно быть вам по вкусу, ведь вы проповедуете смирение, — ухмыльнулся старый барон.
— Или взять хотя бы двадцать восьмую статью, разрешающую гугенотам
открывать свои школы в тех местах, где дозволено отправление протестантской
религии. Как ее истолковали? В эдикте не говорится ни о предметах
преподавания, ни о числе наставников, ни о том, сколько классов должно быть
в школе в зависимости от величины общины, а раз так, то решили, что вполне
достаточно одного учителя-гугенота на школу и на весь город. В Маренне,
например, — я это точно знаю — на шестьсот гугенотских детей полагается
лишь один учитель. Вот к какому мошенничеству привела хитроумная диалектика
старой церкви! — с яростью воскликнул пастор.
Ошеломленные словами пастора, все молчали. Анжелика заметила, что ее дед,
человек по натуре справедливый и честный, несколько смущен этими примерами,
хотя они и были ему известны. И вдруг в тишине послышался спокойный голос
Раймона.
— Господин пастор, к сожалению, я не могу судить о достоверности
изложенных вами фактов некоторых злоупотреблений, которые допустили в тех
местах непримиримые ревнители нашей веры. Я признателен вам за то, что вы
даже не упомянули о случаях, когда гугенотов — взрослых и детей — подкупали,
чтобы обратить в католическую веру. Но да будет вам известно, что его
святейшество папа, зная о подобных нарушениях, много раз лично беседовал по
этому поводу с высший духовенством Франции и с королем. По всей стране
усердно трудятся официальные и тайные комиссии, цель которых — устранить
несправедливости. Я даже убежден, что если бы вы сами отправились в Рим и
вручили святейшему отцу письмо с изложением приведенных вами фактов, большая
часть нарушений была бы пресечена.
— Это не моя забота, молодой человек, искать пути к улучшению вашей
церкви, — ядовито заметил пастор.
— В таком случае, господин пастор, мы сделаем это сами, и, нравится вам
это или нет, — с неожиданным жаром воскликнул юноша, — но бог
поможет нам!
Анжелика удивленно посмотрела на брата. Она даже не подозревала, что в этом
бесцветном и несколько лицемерном подростке таится столько страсти.
Теперь уже растерялся пастор. А барон Арман, чтобы разрядить атмосферу,
засмеялся и простодушно сказал:
— Ваши споры напомнили мне, что с некоторых пор я частенько с
сожалением думаю, почему я не гугенот. Ведь, говорят, каждому дворянину,
который переходит в католичество, выдают чуть ли не по три тысячи ливров.
Старый барон даже подскочил от возмущения:
— Избавьте меня, сын мой, от ваших тяжеловесных шуток. В присутствии противника они неуместны.
Пастор взял со стула свой мокрый плащ.
— Я приехал сюда не как противник. У меня было поручение в замок де
Сансе. Я привез вам послание из далеких стран. Я намеревался поговорить об
этом с бароном Арманом наедине, но, как я понял, в вашей семье привыкли
обсуждать все дела сообща. Что ж, мне это нравится. Так было принято у
патриархов и у апостолов.
Анжелика заметила, что лицо деда сделалось вдруг мертвенно бледным, и старый
барон прислонился к дверному косяку.
Она почувствовала острую жалость к деду. Ей хотелось остановить пастора, не
дать вырваться тем словам, которые он собирался сказать, но пастор
продолжал:
— Ваш сын, мессир Антуан де Ридуэ де Сансе, которого я имел
удовольствие встретить во Флориде, просил меня заехать в замок, где он
родился, и узнать, как поживает его семья, с тем, чтобы, вернувшись, я
рассказал обо всем ему... Теперь я выполнил поручение...
Старый барон мелкими шажками подошел к пастору.
— Вон отсюда! — задыхаясь, глухим голосам крикнул он. — Пока
я жив, никогда имя моего сына, нарушившего верность своему богу, своему
королю, своей родине, не будет произнесено в моем доме! Вон отсюда, повторяю
вам! Гугеноту не место под моей крышей!
— Я ухожу, — очень спокойно проговорил пастор.
— Нет! — Это снова раздался голос Раймона. — Подождите,
господин пастор. Вы не можете остаться без крова в такую дождливую ночь. В
Монтелу ни один житель не приютит вас, а до ближайшей гугенотской деревни
далеко. Прошу вас, переночуйте в моей комнате.
— Оставайтесь, — сказал Жослен своим хриплым голосом. — Вы
должны еще рассказать мне об Америках и о море.
У старого барона тряслась борода.
— Арман! — воскликнул он с отчаянием, от которого у Анжелики
сжалось сердце. — Вот в кого переселился мятежный дух вашего брата
Антуана! В этих мальчиков, которых я так любил! Нет, бог не желает пощадить
меня! Право, я слишком зажился на этом свете.
Он пошатнулся. Гийом Люцен подхватил его. Поддерживаемый старым солдатом,
барон вышел, повторяя дрожащим голосом:
— Антуан... Антуан...
Через несколько дней старый барон умер. От какой болезни — неизвестно.
Вернее, он просто постепенно угас. Это произошло как раз тогда, когда все
думали, что он оправился от волнений, вызванных посещением пастора.
Но бог все-таки пощадил его. Он не дал ему дожить еще до одного горя —
отъезда Жослена...
Однажды утром, вскоре после похорон деда, Анжелика услышала сквозь сон, как
кто-то тихонько зовет ее:
— Анжелика! Анжелика!
Открыв глаза, Анжелика с удивлением увидела у своего изголовья Жослена. Она
знаком показала, чтобы он не разбудил Мадлон, и вышла за ним в коридор.
— Я уезжаю, — прошептал ей Жослен. — Постарайся, чтобы они
это поняли.
— Куда ты уезжаешь?
— Сперва в Ла-Рошель, а оттуда поплыву в Америки. Пастор Рошфор
рассказал мне обо всех этих странах: об Антильских островах, о Новой Англии
и о колониях — Виргинии, Мериленде, Каролине, о Новом Йоркском герцогстве, о
Пенсильвании. В конце концов найду место, где я буду нужен, там и высажусь.
— Здесь ты тоже нужен, — жалобно сказала Анжелика, дрожа от холода
в старенькой тонкой ночной кофте.
— Нет, в этом мире для меня нет места. Мне невыносима мысль, что каста,
к которой я принадлежу, имеет привилегии, но сама не приносит никакой
пользы. Все дворяне, богатые они или бедные, не знают больше, ради чего они
живут. Посмотри на отца. Он так нерешителен. Он опустился до унизительного
для себя занятия, до разведения мулов, но не осмеливается придать делу
размах, чтобы разбогатеть и тем самым занять в обществе положение,
подобающее нашему дворянскому роду. И он терпит поражение и тут и там. На
него показывают пальцем, потому что он ведет хозяйство, как барышник, а на
нас — потому что мы так и остаемся знатными нищими. К счастью, дядя Антуан
де Сансе, старший брат отца, указал мне путь. Он стал гугенотом и покинул
Европу.
— Но ты хотя бы не отречешься от веры? — с ужасом и мольбой
воскликнула Анжелика.
— Нет. Все эти ханжеские штучки меня не интересуют. Я хочу просто жить.
Он быстро поцеловал ее, спустился на несколько ступенек, обернулся и
пристально взглянул на свою полураздетую сестру взглядом искушенного
мужчины.
— Ты становишься красивой и стройной, Анжелика. Будь осторожна. Тебе
тоже надо бы уехать. Иначе в один прекрасный день ты или окажешься в риге на
сене с каким-нибудь конюхом, или же станешь собственностью одного из
разжиревших соседей-дворянчиков.
И с неожиданной нежностью он добавил:
— Конечно, я порядочный шалопай, но поверь моему опыту, дорогая
сестренка, здесь тебя ждет ужасная жизнь. Беги, беги из этого старого замка.
А я ухожу в море.
Перепрыгивая через ступеньки, он ринулся вниз по лестнице и исчез.
Глава 8
Смерть деда, отъезд Жослена и его слова:
Тебе тоже надо бы уехать
—
глубоко потрясли Анжелику, тем более что она была в том неустойчивом
возрасте, когда человек способен на самые сумасбродные поступки.
И вот в самом начале лета Анжелика де Сансе де Монтелу, собрав ватагу
босоногих мальчишек и пообещав им вольную жизнь, отправилась в Америки. В их
краю долго потом вспоминали об этом, и люди видели в поступке Анжелики
лишнее доказательство тому, что она — фея.
По правде говоря, ребятишки даже не одолели Ньельского леса. Лишь с
наступлением вечера, когда лучи заходящего солнца багрянцем осветили
огромные стволы вековых деревьев, Анжелика вдруг опомнилась. Последние дни
она жила, словно в бреду. Мысленно она видела, как добралась до Ла-Рошели,
как нанимается юнгой на готовое к отплытию судно, как высаживается на
незнакомый берег и местные жители приветливо встречают ее, протягивая ей
гроздья винограда. Никола не пришлось долго уговаривать.
Мореходом быть
лучше, чем пасти скот. Я давно хотел повидать дальние страны
. Нашлись еще
другие сорванцы, которым всегда больше нравилось бегать по лесу, чем
работать в поле, и они упросили взять их с собой. И Дени, конечно, тоже.
Всего набралось семь мальчишек. Анжелика, единственная девочка среди них,
была вожаком. Мальчишки настолько верили в нее, что ничуть не беспокоились,
когда стали сгущаться сумерки. Они шли по лесу с охапками цветов, с
перемазанными ежевикой лицами и считали, что путешествие началось весьма
приятно. Они шли с самого утра и только в середине дня сделали привал у
небольшого ручейка и подкрепились каштанами и серым хлебом, захваченным из
дому.
И вот, когда начало темнеть, Анжелику вдруг охватила дрожь и она с такой
ясностью поняла, какую глупость совершила, что у нее даже пересохло во рту.
В лесу нельзя оставаться на ночь, ведь здесь волки
, — подумала она.
— Никола, — сказала она вслух, — тебе не кажется странным,
что мы до сих пор не дошли до деревни Нейе?
— Уж не заблудились ли мы? — озабоченно ответил мальчик. — Я
ходил туда с отцом, когда он еще был жив... Тогда мы дошли быстрее...
Чья-то липкая ручонка сжала руку Анжелики. Это был самый маленький из
путешественников, шестилетний малыш.
— Скоро ночь будет. Мы, наверно, потерялись, — захныкал он.
— Да нет, — успокоила его А
...Закладка в соц.сетях
