Жанр: Любовные романы
Анжелика - Дорога надежды
...дования, которым они подвергались, и нависшую над ними опасность,
взгляд его карих глаз оставался веселым, и чувствовалось, что он с
величайшим отвращением и лишь под давлением крайне неблагоприятных
обстоятельств отдавал дань унынию. Но однажды вечером он сказал ей:
Мама,
настало время отправляться в путь! Я еду к отцу
.
И, будучи не в силах спасти ее, свою мать, он принял решение бежать, взяв с
собою того самого Натаниэля, который, стоя сейчас перед ней, поливал его
грязью.
— Этот парень, которого я считал своим другом, оказался ужасным
циником, объяснял Натаниэль де Рамбург, встряхивая длинными, как у девушки,
волосами, придававшими некоторую мягкость его угловатому лицу. — Он
утверждал, что при дворе больше цинизма, чем в разбойничьей среде, а так
называемые просвещенные люди душой и мыслями куда чернее самых грубых
матросов. Он осмеливался утверждать, что это вы, его мать, что это вы,
мадам, на примере своей жизни показали ему, где следует искать настоящее
благородство и героизм, что он никогда не забудет этого урока, который ни
один школьный педант никогда не смог бы ему преподать, ибо ни один учебник
не сравнится с учебником жизни, что, по его мнению, прочитанные им
религиозные и философские книги предостерегают от того, что способно
погубить душу и жизнь, являющуюся, между прочим, немалым даром, ибо,
повторял он — и мог ли я, мадам, без внутреннего содрогания внимать ему? все
эти книги, и в первую очередь духовные, написаны с целью заманить человека в
ужасную ловушку, ловушку смерти, отравить его душу и разум ядом лживых
учений и будто бы
исходящих от Бога
заповедей, что эти наставления,
связывающие живого человека по рукам и ногам, обрекают его на
преждевременную гибель, неизбежное уничтожение, неотвратимое сошествие в
могилу, на то, чтобы оказаться стертым с лица земли и из самой памяти
людской с помощью ножа, железа, огня и веревки. Ибо, верный своей философии,
Флоримон, ваш сын, не уставал утверждать, что следование заповедям и
предписываемым нам традицией принципам добродетели оборачивается войнами,
преступлениями, смертными приговорами, злобой и ненавистью!
Ах, чего он только не говорил мне! — простонал бедный Натаниэль,
закрывая ладонями уши, словно все эти годы в них звенели слова не в меру
разговорчивого Флоримона. — Он утверждал, что мое простодушие и
решительное неприятие порока ввергает нас в величайшие несчастья, привлекает
рыщущих повсюду недоброжелателей, пробуждая в первом же встречном дремлющего
в нем преступника, тогда как он, на опыте и благодаря интуиции научившийся
видеть в человеке доброе начало, редко скрывающееся там, где, по всеобщему
убеждению, ему надлежит быть, прекрасно знал, что главное не в том, чтобы
избегать встречи со злом, а в том, чтобы научиться его распознавать.
— Распознавать?
— Да! Он утверждал, что за внешними проявлениями зла не всегда
скрываются дурные намерения и даже не всегда откровенная подлость. И
действительно, благодаря ему нам всегда удавалось выпутываться из самых
затруднительных положений. Он поддерживал и защищал меня, а взамен запрещал
во что бы то ни было вмешиваться, говоря, что стоит мне открыть рот, как тут
же множатся затруднения, которые он намеревался устранить, и просил
предоставить ему свободу действий, а главное — сидеть тихо и
не
высовываться
. Это было его выражение...
Не знаю, чем завоевывал он симпатии людей, словами или поступками, но факт
тот, что большую часть путешествия мы проделали в компании весьма достойных
особ, которые в награду за свои услуги вполне довольствовались нашим
обществом. Надо признать, что ему удалось оградить меня от многих
неприятностей и огорчений.
— Так на что же вы жалуетесь? — спросила Анжелика, гордясь своей
сдержанностью.
— Да... на его возмутительные речи и, по-видимому, столь же недостойное
поведение! — как истый проповедник гневно воскликнул Натаниэль.
Бессовестным вольнодумцем и атеистом, вот кем оказался этот юноша, которого
я считал своим другом и который, как я полагал, разделял если не мою веру,
поскольку не был реформатом, то по крайней мере мои взгляды на то, каким
должен быть порядочный человек! Он непрестанно и к тому же с улыбкой на
устах оскорблял мои религиозные убеждения. Это ужасно!.. Понимаете теперь,
мадам, что мне довелось пережить? Связанный с ним узами дружбы и не
способный разорвать их, я чувствовал, как под ударами его ошибочных суждений
слабеет моя вера, а душа, забывая о вечном спасении, низвергается в адское
пламя. Ах! сколько раз жалел я о том, что последовал за ним! Если бы не
он...
— Если бы не он, вы валялись бы с перерезанным горлом в ночь вашего
отъезда! Сгорая в огне куда более реальном, чем воображаемое пламя ада,
перебила его Анжелика и сразу же пожалела о своем эмоциональном порыве.
Натаниэль, прерванный на полуслове, смотрел ва нее, раскрыв рот.
— Что вы хотите этим сказать? — пробормотал он. Анжелика
рассердилась на себя аа то, что так грубо оборвала его. Однако пришло время
подвести итог.
— Я хочу сказать... Увы, бедный мой мальчик, простите, но у меня для
вас куда как невеселые новости. Я хочу сказать, что в ночь вашего отъезда,
через несколько часов после того, как вы покинули свое поместье, королевские
драгуны вернулись в Рамбург и Плесси. Они штурмом овладели вашим родовым
замком и подожгли его... уничтожив всех ваших близких...
Теперь вы видите, что вас направлял безошибочный инстинкт, и вы правильна
сделали, что последовали за Фдоримоном, ибо ему и никому другому вы обязаны
своей жизнью.
Северина осторожно встала, подошла к молодому человеку и, подведя его к
стулу, заставила сесть. Затем принесла сердечные капли, которые он
машинально проглотил. Он имел вид человека, неспособного уяснить себе смысл
происходящего. После долгой оаузы он глубоко вздохнул и, казалось, пришел в
себя.
— Так вы говорите, Рамбург сгорел?
— Частично.
— А земельные владения?
— Очевидно, они не пострадали! Если бы вы обратились к метру Молину в
Новом Йорке, он наверняка сообщил бы вам кое-какие подробности, так как
после антипротестантских репрессий в Пуату взял иа себя труд позаботиться об
оставленном реформатами имуществе.
Натаниэль молчал, пребывая в задумчивости, а может быть, в смятении.
— Но раз так, — воскликнул он, словно его осенило, — я должен
вернуться и вступить во владение наследством!
— Не знаю, что за люди эти гугеноты, — проговорила Анжелика после
того, как озабоченный, но не выказывавший ни малейшего волнения Натаниэль,
раскланялся с ними, чтобы возвратиться на борт
Сердца Марии
. —
Видимо, французский король прав, утверждая, что Реформация испортила
характер его подданных, от природы наивный и мягкосердечный, и угрожает
появлением государства в государстве.
Однако Северина вдруг встала на защиту своего единоверца. Ее потрясли не
столько речи, приписываемые Натаниэлем Флоримону, с которым она была едва
знакома, сколько ораторский дар и душевные страдания того, кто клеймил их с
таким страстным и благородным негодованием.
— Его надо понять! Ведь эа эти годы он сжился со своим одиночеством.
Быть может, твердил себе в утешение:
Я непременно встречусь с ними... Но когда?
И мало-помалу перестал скучать.
Даже если он свыкнется с мыслью, что уже никогда больше не увидит их, это
почти ничего не изменит в его нынешнем положении, тем более если за ним
сохранится его родовое имение.
— Наверное, ты права. Приходится признать, что молодость жестокосердна.
Она редко сокрушается о потере, если последняя не лишает ее состояния и
прав.
Ведь и я в свои десять-двенадцать лет тоже с таким воодушевлением
устремилась в Америку, что и не вспомнила о родителях, а они, между прочим,
были не такими уж плохими людьми и нежно любили нас... Не знаю, но последнее
время я почему-то часто вспоминаю об этом, дивясь не столько отличию
детского сердца и ума от сердца и ума взрослых, сколько тому, до какой
степени жизнь меняет, я бы даже сказала, калечит нас.
Где она? спрашиваю я
себя порой, — куда подевалась, исчезла эта девочка по имени Анжелика,
бессердечная, но при этом способная страдать из-за стольких непонятных,
необъяснимых вещей, о существовании которых никто из окружавших ее людей
даже не подозревал?
— Вы полагаете, что он бессердечен и никогда не любил своих родителей?
спросила Северина, обнаруживая взгляды, прямо противоположные тем, которые
только что защищала.
Она встала, чтобы проводить взглядом шлюпку, увозившую молодого гостя, и
вновь подсела к Анжелике.
— Что вы ищете, госпожа Анжелика? — поинтересовалась она, видя,
как та роется в бархатной сумочке, которую всегда брала с собой на палубу.
— Письмо! Видишь ли, Северина, я всегда ношу его с собой, потому что
люблю перечитывать. В нем так мудро и так искренне говорится о любви, что я
не устаю открывать там новые оттенки смысла. Наши земные привязанности,
вынужденные или добровольные, так запутаны, мы берем на себя столько
обязательств, которые приходится выполнять вопреки велениям сердца, что это
письмо помогает мне несколько упорядочить сложившиеся представления о долге
и истинном значении слова
любовь
, которым мы пользуемся порой слишком
необдуманно. Слушай... (Она пробежала глазами ровные, написанные аккуратным
почерком строчки, покрывавшие слегка потрепанный, часто складываемый
вчетверо лист бумаги.)
...И мне пришлось признать, что наши судьбы, внешне
также несхожие, такие разные, согревались одним всепоглощающим пламенем,
сияющим как для простого смертного, так и во славу Всевышнего — любовью.
Ибо мир знает разные формы любви: к чужестранцам, ближним, бедным,
компаньонам, друзьям, родителям... наконец, любовь любящих. Чужестранцы,
родина которых порабощена и разграблена, вызывают сострадание. Ближних любят
за то, что они — источник нашего благополучия, бедных — за то, что мы
делимся с ними хлебом насущным, компаньонов — поскольку их убытки наносят
ущерб нам, друзей — потому что нам приятно их общество, родителей — ибо мы
наследуем им и боимся их прогневить... И лишь любовь любящих проникает в
сердце Бога и воистину беспредельна. Правда, такая любовь — редкость. Зато
это любовь истинная. Ибо не ведает ни нужды, ни корысти. Она выше здоровья и
недуга, процветания и соперничества, сочувствия и безразличия. И охотно
жертвует жизнью ради минуты счастья
.
Северина недоверчиво выслушала Анжелику. Она догадывалась, что автором
письма была
папистка
, святоша, монашка .
— Я менее ее равнодушна к знакомым и ближним. Я люблю их! — с
жаром заявила она. — А эта женщина поклоняется лишь одному пламени...
— Любви любящих?
— Вот именно. И, разумеется, куда как блаженна, ибо подобная любовь —
удел избранных.
Онорина просунула свою головку под мышку матери.
— Ты что читаешь? Про смерть супруга принцессы Клевской?
— Нет. Письмо мадемуазель Буржуа из Монреаля. Это монахиня, —
объяснила она Северине, — монашка, католичка, как ты ее называешь.
Вместе с помощницей г-на де Мезоннев она основала Виль-Мари, где открыла
школу для детей ремесленников и поселенцев.
— Помню, — отозвалась Онорина, — мы повстречались с ней в
Тадуссаке, она держала на руках больного ребенка, не позволив матросам
выбросить его в море.
И в который уже раз Анжелика поразилась невероятной памяти этой пигалицы.
Глава 17
Мысли Северины были поглощены заботами Натаниэля о своем поместье, поэтому
вскоре она возобновила прерванный разговор.
— Ах, госпожа Анжелика, как мне хочется вернуться в Ла-Рошель. И зачем
только мы уехали? У меня там тоже есть поместье. Я любила свой дом и
красивую мебель Там у нас были поля и еще один большой дом на острове Ре,
который паписты передали во владение моей тетке Демюри за то, что она
перешла в католичество. Все это подло и несправедливо, нам не следовало
покидать родные места.
— А разве мы не совершили только что чудесное путешествие, Северина?
— Да, конечно, но я устала от всех этих англичан.
— Между тем они такие же реформаты, как и ты.
— Нет, не такие же. В конце концов, мы прежде всего французы. Салемские
обыватели обзывали меня паписткой: им, видите ли, не нравились мои манеры.
Это их дело! Мои манеры меня вполне устраивают в отличие от их собственных.
Ходят чопорные, словно аршин проглотили. В Ла-Рошели я сделала бы себе
прекрасную партию, а тут придется выбирать между гнусными католиками и
иностранцами. У молодых реформатов Голдсборо нет ни веры, ни культуры, к
тому же их так мало.
Онорина обняла ее за шею.
— Не печалься, душечка Северина, я тебя очень люблю! Что бы я делала без тебя у этих англичан?
Северина явно переживала депрессию, и Анжелика молила Бога, чтобы она
оправилась от нее до встречи в Голдсборо со своим отцом, Габриалем Берном,
братьями, Марциалом и Лорье, мачехой, заботливой Абигалью, и двумя сводными
сестрами, родившимися на земле Америки.
— Хотят знать, почему все усилия французских гугенотов в Новом Свете
оказались тщетными? Да потому, что они были слишком привержены королю и
своей родине. Воистину, если желаешь преуспеть, бери пример с Шамплена,
который был правоверным гугенотом, а потом взял и отрекся. И, став
католиком, начал пожинать плоды успеха и славы. Тут все ясно. Отрекайся или
сгинешь без следа. Таков наш выбор. Здесь ли, там ли — один конец: смерть.
Нам не выжить вдали от родины, от королевства. Я давно поняла: мы должны
были оставаться на месте и с оружием в руках защищать Ла-Рошель.
— Но ведь, бедная моя девочка, твои отцы пытались сделать это задолго
до твоего рождения. Разве ты не слышала об осаде Ла-Рошели армией короля
Людовика XIII и его министра кардинала Ришелье? Порасспроси старую Ребекку,
единственную из нас пережившую эту осаду, о том, как, будучи еще совсем
молодой, она похоронила троих детей, умерших от голода в городе, где не
осталось и полоски кожи, которую можно было бы сварить и сжевать, чтобы хоть
чем-то наполнить желудок. Ее муж тоже скончался от голода, обороняя город.
После капитуляции Ла-Рошели горстка оставшихся в живых жителей напоминала
собою скелеты. Это случилось пятьдесят лет назад, не так уж и давно...
Впрочем, для Северины это был очень большой срок, и она никак не могла
представить себе старую, скрюченную и морщинистую, как мушмула, Ребекку в
образе молодой женщины, матери малолетних детей.
Какое ей дело до прошлого, если ей не дает покоя настоящее?
— Мы так хорошо жили в Ла-Рошели. Нам достало бы сил, денег и терпения,
чтобы расстроить их козни. В конце концов мы бы победили. Зачем только вы
заставили нас бежать? И так поспешно, что я не успела взять с собой даже
носового платка, бросила драгоценности, завещанные мне матерью. Все. И отец
поддался вашему влиянию. Он на все смотрит вашими глазами.
Она разволновалась и вновь превратилась в ершистого и злобного
тринадцатилетнего подростка, какой нашла ее Анжелика во время их первой
встречи. Со сложным внутренним миром, ибо, как и теперь, бросала вызов
взрослым, скрывая за обвинениями растерянность и стремление разобраться в
причинах катастрофы, обрушившейся на нее на пороге юности.
Анжелика хорошо изучила Северину и понимала, что она страстно нуждается в
ободрении, в доказательствах, что все в конце концов образуется. Но как раз
этого-то она и не могла ей обещать. Оставалась надежда на лучшее, но слишком
непредсказуемым и безграничным было людское безумие, а зыбкое благополучие,
за которое приходилось отчаянно бороться, в любую минуту грозило рассыпаться
в прах.
Она увидела Онорину, игравшую с мальтийцем, подбрасывающую мячик, который он
смастерил ей из обтянутого кожей рыбьего пузыря. Девочка заливалась смехом.
Онорина была еще грудным ребенком, когда Анжелика подверглась травле всеми
полицейскими службами королевства. Теперь же, наклонившись над маленькими
графом и графиней, подарком небес, она мечтала лишь о том, чтобы у них было
счастливое детство, о котором они сохранили бы самые светлые воспоминания: о
цветах Вапассу, пляжах Голдсборо, о прогулках по рекам и морям на
комфортабельных судах. Она не могла простить себе, ее сердце наполнялось
горечью не столько из-за пережитых ею страданий, сколько из-за тех мук, на
которые людская злоба обрекла крошечного человечка, Онорину.
— Ты несправедлива, Северина, — возразила она, — и говоришь
необдуманно.
Легко жаловаться, дыша воздухом свободы рядом с родителями и друзьями,
всегда готовыми защитить вас от опасности, притеснений, если понадобится, то
и с оружием в руках, зная, что они живы, что скоро встретишься с ними,
поджидающими вас с нетерпением и любовью у кастрюли супа, сваренного из
морских моллюсков, или у горшка с тушеной капустой — еды, избавляющей от мук
голода, очутишься под крышей, какой бы бедной она ни была, способной
защитить от непогоды, даже если это всего лишь убогая хижина, сложенная из
прибрежного камня на самом краю Америки. Этак сколько угодно можно сетовать
на то, что тебя обобрали, и сокрушаться о милом твоему сердцу добре, которое
ты не успела захватить с собой. Этак сколько угодно можно презирать все
здешние сокровища, драгоценнейшее из которых — безопасность в окружении
членов общины, решительно настроенной на то, чтобы защитить тебя.
Ты не представляешь, каково это, когда все бросили, отвернулись от тебя. Ты
слишком быстро забыла, а может, никогда и не отдавала себе отчета в том,
какой опасности подвергалась в тот день, когда в последнюю минуту мы решили
уехать, как израильтяне, вынужденные бежать в ночь Пасхи, пока фараон не
передумал.
Поверь мне, никакая ссылка, никакие тяготы морского путешествия, не говоря
уже о тех, что ждали нас здесь, не идут ни в какое сравнение с бедами и
несчастьями, которые через несколько часов неминуемо обрушились бы на тебя и
навсегда разлучили бы с близкими. Твоего отца и Марциала отправили бы на
галеры, а Лорье вверили бы ненавистным тебе иезуитам. А у тебя, такой
надменной и гордой, хватило бы сил противостоять неминуемым унижениям,
малейшее из которых потребовало бы твоего отречения...
— Никогда!
— Дай мне договорить! Отречения, на которое ты в конце концов
согласилась бы, дабы избежать худшего. Ибо неизвестно, как далеко зашли бы
обезумевшие судьи или солдатня, которой разрешено, да что там разрешено,
которой приказано измываться над беззащитным ближним, отданным ей на
поругание.
Последнее время в Ла-Рошели меня не оставляла мысль о том, что могло бы там
с тобой случиться. И вот теперь, находясь в безопасности, ты сокрушаешься о
потерянном добре, усадьбах и
блестящей партии
, которую могла бы сделать в
Ла-Рошели.
Северина слушала и все ниже опускала голову. Наконец сказала с грустью:
— Простите меня, госпожа Анжелика. Вы правы. Просто появление этого
иезуита испортило мне настроение и омрачило радость от морской прогулки. Я
убедилась, что они преследуют нас даже на краю света, и захотела вернуться в
Ла-Рошель, под защиту ее древних стен. Еще раз простите меня! Я умею быть
благодарной. Но он разбудил во мне прежний страх. Я бы хотела, ах, как бы я
хотела забыть об их существовании.
Желая приободрить юную изгнанницу, гугенотку Северину Берн, Анжелика еще какое-
то время убеждала ее в преимуществах их теперешней жизни, доказывая ей и
себе самой, что за последнее время благодаря Жоффрею их положение упрочилось
и никому уже не дано его поколебать. Она напомнила ей, что после Квебека
король Франции сменил гнев на милость, что англичане воспринимают их не как
соперников, а как партнеров, и у них есть друзья даже среди вождей индейских
племен. Что же касается иезуитов, то не стоит преувеличивать их могущество в
этой части Нового Света, а желать, чтобы их
не существовало
,
— все равно, что поддаваться пустым и явно бесплодным мечтам. Жить —
значит осуществлять свое предназначение в мире, куда мы пришли по воле рока
и который населен другими, такими непохожими на нас людьми. И имеет смысл
радоваться этому разнообразию, бродилу жизни, побуждающему творение к
развитию, а людей — к обновлению.
— Но зачем обновляться, если пребываешь в истине? — возразила
Северина, не одобрявшая такой моральной уступчивости.
Зато соображения относительно мощного флота графа де Пейрака и его
компаньонов, успеха всех их начинаний, напоминание о фортах, надежно
защищающих Голдсборо, умерили ее тоску и мало-помалу успокоили. В этой
ситуации иезуитам ни за что не одержать над ними победу.
Даже если бы они этого и захотели.
Самый грозный иезуит никогда уже не встанет на их пути. И, кто знает, ведь
порой все происходит не совсем так, как ожидается, быть может, через
несколько лет слухи об отмене Нантского эдикта так и останутся слухами.
Высказавшись в этом смысле, нежно и доверительно обняв Северину, Анжелика
почувствовала усталость от необходимости вновь касаться темы Черных Сутан.
Отнюдь не желая им смерти, она очень хотела бы хоть на время забыть о них.
Да, ей бы очень хотелось, мерно покачиваясь в гамаке, теперь, когда они
покинули оплот пуританской добродетели, где правила бал мрачная и
непреклонная подозрительность к малейшим сердечным движениям, где царили
утробный ужас перед искушением и грехом, грозящим вечной карой, и боязнь
необычного, ей бы очень хотелось думать, глядя на окружавшую ее природу,
такую кроткую, благодаря, разлитому в ней мягкому колориту, исполненную
юношеской резвости и грации танцевальных движений перешептывающихся волн,
полету птиц и мирным играм тюленей, белых морских свинок, влекомых
любопытством к кораблям, ей очень бы хотелось думать, что окружающий мир
преисполнен покоя и безмятежности.
Гибель молодого Эммануэля камнем лежала у нее на сердце. Она постаралась
скрыть от Жоффрея мучившие ее угрызения совести.
Я знаю, что могло бы спасти бедного мальчика. Он пришел ко мне за помощью,
а я не смогла ее оказать. Думала, что смогу как с равным говорить с
человеком, пережившим такие ужасы. Я недооценила его силу и... свою
слабость. Нет мне прощения!
Чтобы вырваться из порочного круга гнетущих мыслей. она решила не
заговаривать больше на эту тему. Все и так слишком много болтают. Она готова
была откусить себе язык за то, что поведала отцу де Марвилю о погребении
отца де Вернона, иезуита, в одной могиле с его врагом, преподобным
Патриджем, пастором-конгрегационалистом, ультрапуританином и диссидентом,
словом — реформатом, еретиком чистой воды.
Несмотря на библейскую печать, скрепившую это достойное царя Соломона
решение, было очевидно, что с другой, протестантской, точки зрения, не
меньшее возмущение вызвало бы сообщение о том, что благочестивый пастор-
кальвинист обрел вечный покой в обществе иезуита, мерзкого приспешника Рима
и Сатаны.
В то время обнародование подобных фактов не сулило ничего хорошего, и
Анжелика спрашивала себя, с чего это она вдруг решила, что эти сектантские
умы способны извлечь хоть какую-то пользу из ее информации.
Как будто она забыла, что мир, гордящийся своей нормальностью, поражен
безумием в куда большей степени, чем те, на кого он указывает пальцем!
Она мучилась еще и оттого, что необдуманно назвала этому мстительному
монаху, плывущему теперь во Францию, имя своего брата, иезуита Ремона де
Сансе де Монтлу.
Разве она не причинила ему уже достаточно вреда? Сначала во время процесса
по обвинению в колдовстве ее мужа, потом возглавив в Пуату мятеж против
короля. И это не считая неприятностей, которые навлек на него их брат
Гонтран, художник-декоратор, взбаламутивший рабочих Версаля, а затем
повешенный.
Бедный братец иезуит! Наверняка он их всех проклял. Если ей суждено когда-
нибудь встретиться со старшим братом, Жоссленом, она непременно постарается
его предупредить.
Вблизи Каско их настиг моросящий дождь. Эскадра приближалась к необжитым
районам.
Набросив на плечи плащ с капюшоном из водонепроницаемой тюленьей кожи,
Анжелика прогуливалась по палубе, глядя на подернутый влагой горизонт, на
фоне которого вырисовывались очертания берега.
Ей надо было двигаться, чтобы восстановить силы, ибо близился конец ее жизни
одалиски, нежившейся в заваленном подушками гамаке, принимавшей гостей и
лакомившейся сладостями.
...Закладка в соц.сетях
