Жанр: Любовные романы
Анжелика 8. Искушение анжелики
...залась перед дверью зала Совета.
И вот теперь она шла через этот зал среди глубокой, напряженной тишины,
уже поняв, что происходит что-то необычное. Знакомые лица отчужденно
смотрели на нее.
Приветствую вас, мессир Маниго... О мэтр Берн, как я рада вас снова
увидеть!... Дорогой Пастер, как вы себя чувствуете?..
Здесь были протестанты в черных камзолах, какие-то незнакомцы в ярких
платьях, французский флибустьер, английский офицер, францисканец в серой
монашеской одежде...
И ни один из них ей не ответил!..
Никто ей не отвечал. Никто... Никто... Они молча провожали ее взглядами.
И все эти люди...
Все эти люди были похожи на каменных истуканов. И сам Жоффрей неподвижно
смотрел, как она идет к нему.
Подойдя, она попыталась заглянуть в его глаза, но безуспешно, хотя он
неотрывно и мрачно смотрел на нее с какой-то необычной пристальностью.
Кошмарный сон! Жоффрей склонился к ее руке, но она не почувствовала
прикосновения его губ, это была лишь дань вежливости...
Она спросила, слыша свой дрогнувший голос как бы со стороны:
- Что происходит? В Голдсборо какое-то несчастье?
Тут среди присутствующих произошло движение. Друг за другом они
откланивались и исчезали. Без единой улыбки. Все было, как накануне, и то же
чувство катастрофы.
Очутившись за порогом. Жиль Ванерек спросил, задыхаясь от волнения:
- Это она?
- Ну, конечно, она, кто же еще? - проворчал Маниго.
- О! но она.., она восхитительна! Она просто очаровательна!.. Это совсем
меняет дело... Мессиры, такая красивая женщина просто не может не покорять
сердца на каждом шагу, и неужели вы хотите, чтобы она ни разу не ответила на
те чувства, которые вызывает?.. Это было бы просто безнравственным... Я и
сам чувствую... Ох, боже мой, что же теперь будет?.. Это все ужасно! Лишь
бы... Ну, нет, она слишком красива, чтобы он убил ее... У меня просто ноги
подкашиваются... Знаете, я такой чувствительный...
Ему пришлось сесть прямо на песок.
Глава 14
- Что происходит? - повторила Анжелика, повернувшись к мужу. - Кто-нибудь
умер?
- Очень может быть!.. Где вы были?.. Глядя на мрачное и холодное лицо
Пейрака, она пыталась понять, что могло произойти.
- Как? Где я была?.. Разве вы не видели Жана? Разве он вам не сказал,
что...
- Да, он сказал... Он сказал, что вас похитил Золотая Борода... Он и еще
кое-что рассказал... И Курт Риц тоже.
- Кто это?
- Это швейцарский наемник, который у меня служит, и он тоже попал в плен
к Золотой Бороде в прошлом месяце... Три дня назад ему удалось бежать... Но
он успел увидеть вас на корабле Золотой Бороды... Он пробирался ночью через
верхнюю палубу... Окно было открыто... И он вас увидел... Там, на корабле..,
в штурманской рубке.., с ним.., с НИМ...
Глухой, прерывающийся голос Жоффрея де Пейрака был страшен, и с каждым
его словом ужасная правда открывалась Анжелике.
Застыв в удивлении и ужасе, она чувствовала, как эта правда надвигается,
словно какой-то чудовищный зверь, который вот-вот прыгнет на нее и разорвет
своими когтями... Тот мужчина!.. Мужчина, который сбежал прошлой ночью в
заливе Каско...
Значит, это был швейцарский наемник... Человек Пейрака... И он видел
ее... Он видел, как в рубку вошел Колен и обнял ее...
Хриплый голос Пейрака доносился до нее, словно издалека:
- Окно было открыто... И он вас увидел, сударыня. Вы были без одежды...
Без одежды, в объятиях Золотой Бороды. И вы отвечали на его поцелуи.., на
его ласки!..
Что он хотел услышать в ответ?.. Крики негодования, яростные
отпирательства, или, может быть, смех?.. Но нет!.. Ответом ему была тишина!
И какая тишина!.. Это было самое ужасное, что он мог услышать после
сказанных им слов.
Тишина текла медленно, капля за каплей, и каждая секунда ее давила
свинцовой тяжестью. Жоффрею казалось, что он умрет от боли.
А время уходило. И прошел уже тот момент, когда еще можно было все
спасти. Секунды падали каплями расплавленного свинца, приближая неизбежное.
Подтверждая признание, которое он читал на ее смертельно побледневшем лице,
в затравленном взгляде ее широко распахнутых глаз.
Мысли Анжелики путались. Все смешалось в каком-то ужасном тумане.
"Колен! Колеи!.. Надо сказать ему, что это был Колен... Нет! Так будет
еще хуже... Он уже и так ненавидит его..."
Даже если бы она захотела что-то объяснить, она не в силах была бы
вымолвить ни единого слова. Ни звука не могло вырваться из ее горла. Ее всю
трясло, голова закружилась, и она прислонилась к стене, прикрыв глаза. Глядя
на это лицо с опущенными веками, на котором появилось то выражение нежности
и тайной боли, которое его так часто трогало, но иногда и злило, граф не
смог больше сдерживать своей ярости.
- Не опускайте глаза! - прокричал он, с такой силой ударив рукой по
столу, что чуть не проломил его. - Смотрите на меня!
Он схватил ее за волосы и резко запрокинул ей голову.
Анжелике показалось, что у нее треснул затылок. Наклонившись над ней, он
впился своими горящими глазами в ее лицо, вдруг ставшее для него чужим и
загадочным. Может быть, он говорил еще что-то; но она уже больше ничего не
слышала. "Так, значит, это правда! И это ты, ты... Которую я ценил так
высоко!.."
Он яростно тряс ее в безумном желании сломать, стряхнуть с нее эту
фальшивую оболочку, найти под ней ту, другую, которую он так сильно любил.
И вдруг, со всего размаха, он с такой силой ударил ее, что голова
Анжелики, мотнувшись, стукнулась о деревянную перегородку. Перед глазами ее
возникла красная пелена. Выпустив, он оттолкнул ее от себя, так что она с
трудом удержалась на ногах.
Жоффрей де Пейрак шагнул к окну, и, глядя сквозь стекла в ночной сумрак,
сделал несколько сильных вдохов, чтобы взять себя в руки.
Когда он снова повернулся к своей жене, она стояла все так же неподвижно,
закрыв глаза. Из тонко очерченной ноздри медленно стекала струйка крови.
- Вон! Вон отсюда! - проговорил он ледяным топом. - Вы внушаете мне
отвращение. Уходите отсюда! Я не хочу вас больше видеть! Я боюсь не
выдержать.., и убить вас...
Неровными, спотыкающимися шагами, задевая за углы и за какую-то мебель,
она пробиралась сквозь полумрак комнаты, куда проникал лишь бледный свет
изредка выглядывавшей из-за облаков луны. Гонимая желанием куда-нибудь
спрягаться, навсегда исчезнуть, Анжелика забралась в самую отдаленную часть
деревянного форта. Как раненый зверь прячется в глушь, чтобы умереть, так и
она не в силах была выйти на простор, на глаза местных сплетниц, в это
ужасное одиночество, где ей некуда будет укрыться от всеобщей враждебности.
Она шла, повинуясь инстинкту, по лестницам и коридорам, шла к этой
просторной и укромной комнате и, даже не видя ее, поняла, что это была "их"
комната, комната, где они в прошлом году любили друг друга; и где она
мечтала о новой встрече с ним.
Наощупь, ушибаясь об острые углы, она дошла, наконец, до центра комнаты и
остановилась. И тут вдруг сквозь адский грохот окружавшей ее тишины, до нее
впервые долетел какой-то звук. Казалось, двое людей громко дышали рядом с
ней. Она испугалась, но вскоре поняла, что это всего лишь отзвук ее
собственного прерывистого дыхания, смешивающегося с шумом волн, бьющих о
каменные волнорезы у подножия форта.
Она была одна.
Только что пережитый страх заставил ее все забыть, но теперь на его место
приходил другой, всепоглощающий страх непоправимости катастрофы. Ей
казалось, что одна половина ее головы выросла до непомерных размеров, как
будто на ней образовался огромный бесформенный нарост, какие бывают на
тыквах, и половина ее лица так горела, словно эта опухоль была из
раскаленного Докрасна чугуна. Она осторожно дотронулась рукой до потерявшей
всякую чувствительность кожи. Опухоли не было, но зато, при одном только
прикосновении пальцев, ее пронзила острая боль. И тут же, с неумолимой
ясностью, перед ней встало все происшедшее. Колен!.. Она вспомнила, как он
обнимал ее, как его руки ласкали ее тело, как его губы прижимались к ее
губам в бесконечном поцелуе.
А спрятавшийся человек наблюдал за ними, видя их при свете горевшей
свечи... И теперь об этом знает Жоффрей... И он обвиняет ее в самом
худшем!.. Как заставить его понять, как объяснить ему, чтобы он поверил...
Если она только заикнется о Колене, он убьет ее. Он и так сегодня мог
убить ее. Она чувствовала это всем своим перепуганным существом и никак не
сопротивлялась, не сделала ни единого жеста, чтобы защищаться. Он мог
уничтожить ее, превратить ее в прах. И все потому, что ОН БЫЛ ДЛЯ НЕЕ ВСЕМ!
Она долго просидела так в темноте, стараясь дышать потише, чтобы не
вызвать вместе со жгучей физической болью обрывки этих ужасных видений:
Жоффрей! Жоффрей! Какое у него было ужасное лицо! Когда он двигался, в
складках его шитого золотом камзола из атласа цвета слоновой кости мелькали
проблески алой подкладки, и Анжелике казалось, что там двигаются и
переливаются капли крови, падают кровавые слезы. Кровь лилась по ее лицу. И
ее пальцы были испачканы кровью, и, облизнув языком свои онемевшие губы, она
почувствовала солоноватый привкус, и ее охватило какое-то недоверчивое
удивление. Неужели он ударил ее?!
Да, он ударил ее, она это заслужила! И под их ногами разверзлась
бездонная пропасть...
Она сидела в тревожной темноте, дрожа всем телом и вглядываясь в эту
зияющую пропасть, и ее опять охватывал страх. Теперь он полз на нее оттуда,
из пропасти, словно целая орда хихикающих чудовищ со злобно горящими
глазами...
Все это случилось слишком неожиданно и именно тогда, когда она считала,
что то, что было в Вапассу, связало их вновь и навсегда, что любовь их
нерушима, неприступна и неизменна.
Это было, как ураган, как землетрясение, и в то же время подобралось к
ним исподтишка.
Зверь, исторгнутый адом, жестоких глаз которого она вовремя не
распознала, подкравшись, напал на них.
Оба - оба они - попали в капкан, сути и устройства которого она не
понимала, но уже ощущала, как ее начинают сдавливать безжалостные клещи. Все
было так ловко подстроено, что и Жоффрей, и она сама, были ранены первым же
выстрелом, и в самое сердце.
"Жоффрей! Жоффрей прийди, я молю тебя!.. Не оставляй меня одну! Мне
страшно!"
Комната наполнялась какими-то устрашающими призраками, и она вдруг четко
представила себе всю неодолимость той преграды, что выросла между ней и ее
мужем, которого она так любила и так смертельно оскорбила.
Ей казалось, что чья-то рука, взяв за горло, душит ее, ей стало трудно
дышать. Боясь потерять сознание, она прижала обе руки к своим распухшим
губам, чтобы заглушить готовые вырваться рыдания, и, вызвав приступ
невыносимой боли, удержать гаснущее сознание. Пока наконец, под воздействием
боли и острого осознания того, что она потеряла, ее страдания не прорвались
детскими отчаянными всхлипами... "Если он меня не любит больше.., если он
меня больше не любит.., что же со мной.., будет?"
Жоффрею казалось, что он переживает самый ужасный момент своей жизни.
В нем боролись с безумным неистовством два существа, разрывая его
пополам. Если бы он не прогнал ее, смог ли бы он устоять перед охватившим
его желанием заключить ее в свои объятья, которое было не менее сильно, чем
желание убить ее? .. В эти ужасные мгновения два этих чувства разрывали
надвое его тело, кровь и душу, словно расчленяя его; одно из них жаждало
мести, а другое было полно желания и любви.
Кровь в его венах кипела и ненавистью, и обожанием.
Когда он схватил ее за волосы, рука его невольно наслаждалась
прикосновением к их нежной шелковистости" их мягким теплом, а когда он
наклонился, глядя в ее запрокинутое лицо, на этот высокий и гладкий, словно
перламутровый, лоб, губы его, изрыгавшие проклятья, горели страстным
желанием целовать его... И в мозгу, как молния, мелькнула мысль: "Какой
прекрасный у нее лоб!.."
Так гнев и желание попеременно овладевали им, он дрожал от унижения, и
его душила ярость при мысли о том, что она заставила его открыть в себе
этого другого человека, оказавшегося способным на слепую жестокость, идущего
на поводу у плотских желаний, готового трусливо все простить, вопреки разуму
поддавшись порыву чувств и желаний...
Совершенное создание любви!.. Вот что подумал он, вот что подумали все
они, когда она возникла из ночной темноты на пороге зала, и ее женственность
и красота поразили их, как удар грома. В одно мгновение для пораженных и
покоренных мужчин исчезло все - злость, подозрение, возмущение, презрение,
недоверие - осталось только восхищение этой несказанной красотой.
Совершенное создание любви!.. Все мы, мужчины, идолопоклонники!
Чувственные болваны, только и ждущие возможности пасть на колени перед
какой-нибудь богиней!..
Повинуясь бессознательному порыву, он вышел на улицу, в ночную тьму.
В тускло-серебряном свете луны, выглядывавшей из-за бегущих облаков,
покачивались на воде залива темные силуэты корабельных мачт. Кое-где на
ветру дрожали огоньки - это медленно прохаживались редкие часовые.
Мир безмолвствовал.
Где она сейчас? "Анжелика! Анжелика!., любовь моя!"
Он вернулся в здание форта и молча взбежал по деревянной лестнице. Он
услышал за дверью ее громкие рыдания, и его снова охватил дикий огонь
желания, такого острого, что тело его чуть не разрывалось от боли. Желания
открыть эту дверь, войти, быть рядом с ней, склониться над ней, заключить ее
в свои объятья, прижать к своему сердцу, и забыть, все забыть, чтобы
осталось только блаженство ласк, прикосновений, тихий шепот, два смешавшихся
дыханья, ответные поцелуи, тихие и пылкие слова: "Любовь моя! Любовь моя!
все это ерунда!.. Я люблю тебя!.." И забыть, все забыть...
Он снова оказался внизу, в зале, где уже оплывал воск в светильниках, и
прижался лбом к окну, за которым вставал бледный рассвет.
"Нет, Анжелике не удастся превратить его в ничтожество, находящееся под
каблуком у недостойной женщины!
Нет, этого он не допустит!..
Но почему она так сильно рыдает?.. Там, наверху... Она ведь знала, на что
идет, когда отдавалась ласкам того, другого... И это женщина, которую он так
высоко ценил!! Разве она не понимала, что все разрушает?.. Нет! Конечно,
нет! Ничего она не понимала!.. Самка, просто глупая самка, как все они!
"Они" хотят иметь сразу все. И все разрушают!
Я не должен был ничего ей прощать тогда... Все они одинаковы!.. Все
одинаковы!.."
Как только поднимется прилив, он выйдет со своими кораблями в открытое
море. Он разыщет Золотую Бороду и загонит его в самую глубь моря... И
прежде, чем убить его собственными руками, он сорвет с этого ненавистного и
неизвестного лица маску, узнает, что за прошлое было у этого другого
мужчины, который узнал любовь Анжелики.
"Ах! Если бы я мог вырвать ее из своего сердца! Я должен сделать это!"
Совершенное созданье!..
На "Голдсборо" привезли для нее французские платья.
Жоффрей подошел к сундуку, стоящему в глубине комнаты, и откинул крышку.
Он перебирал переливающийся муар, воздушные кружева, и пальцы его невольно
придавали тяжелым складкам юбок и корсажам формы тела женщины, для которой
они предназначались.
"Как она была бы прекрасна во всем этом! Это серебристо-розовое платье
подчеркнет красоту ее королевских плеч!.. Я взял бы ее с собой в Квебек...
Она всех покорила бы там!.."
Пальцы его судорожно сжались, словно желая уничтожить, стереть, смять
этот женский образ.
Он порывисто поднес скомканную материю к своему лицу, и долго стоял так,
отрешенный от мира, с грустью вдыхая запах цветов, запах женщины, который
шел от этих роскошных нарядов.
В утреннем тумане возникли два бегущих силуэта. - Мессир! Сам Бог нам
помогает. Корабль этого проклятого пирата, Золотой Бороды, недалеко
отсюда...
Его видели у архипелага.
ЧАСТЬ ПЯТАЯ
ЗОЛОТАЯ БОРОДА ТЕРПИТ ПОРАЖЕНИЕ
В Голдсборо было множество детей. Они бегали веселой босоногой стайкой.
Девочки с волосами, выбивавшимися из-под круглых шапочек или белых чепцов,
растрепанные мальчишки. Юбочки подвернуты, а штанишки закатаны, чтобы легче
было шлепать по лужам, залезать в лодки, прыгать по песчаному берегу,
гоняться за тюленями, которых тут называли "морскими волками"... Они
носились здесь и там, в компании голых индейских детишек, на ходу засовывая
в рот то моллюска из раковины, то яйцо чайки, то какой-нибудь цветок.
Прижимаясь мордашками к доскам сарая, они с любопытством разглядывали в
щелочку взятых в плен пиратов, и неслись к гавани, чтобы полюбоваться
живописным зрелищем: осевшим па корму кораблем "Сердце Марии", захваченным
этим утром. Потом, сбегав за водой к лесному источнику, они, встав на
коленки, поили раненых.
Этот день в Голдсборо закончился поражением пирата Золотая Борода.
Утром Анжелику разбудил отдаленный грохот пушечных выстрелов.
Она чувствовала боль и в душе, и во всем теле, не понимала, что с ней
произошло, и долго не могла сообразить, что находится в Голдсборо. Глянув в
зеркало, она увидела в нем свое распухшее лицо. Одна сторона его
представляла собой сплошной синяк, губы вздулись. Она с трудом могла
повернуть голову. Анжелика осмотрела комнату и, обнаружив в сундуках белье и
одежду, которые уложила туда перед тем, как покинуть форт, оделась и
причесалась, по-прежнему плохо соображая. Нужно было найти какую-нибудь мазь
или бальзам, чтобы смазать изуродованное лицо.
Открыв окно, она увидела внизу бегущие под ветром на полных парусах
корабли. На фоне серого дождливого неба изредка там и сям загорались красные
всполохи. Потом докатывался выстрел. Перед Голдсборо шло морское сражение,
три или четыре корабля преследовали убегавшего противника, который ловко
увернулся от атаки, и развернув паруса, исчез из поля зрения. Чей-то голос
окликнул ее из глубины дома:
- Мадам Анжелика! Мадам Анжелика!.. Где вы? А, вот вы где! Слава
Создателю! Пойдемте! Пойдемте скорее, моя дорогая! Столько раненых! Столько
крови!
Анжелика узнала в этой взывающей к ней женщине маленькую госпожу Каррер
из Ла-Рошели, эмигрировавшую в Новый Свет в прошлом году вместе со своим
мужем-адвокатом и десятью детьми.
- Что происходит? Откуда раненые?
- Они рассчитались наконец с этим проклятым Золотой Бородой!
- Кто это "они"?
- Граф, флибустьер Ванерек, английский адмирал, ну, словом, все, кто
поклялся расправиться с этим негодяем! Утром узнали, что он снова появился у
островов. Господин граф тут же погнался за ним. Его вынудили принять
сражение. Господин д'Урвилль только что принес сообщение о победе. Но
похоже, что при абордаже произошла настоящая резня... Корабли вернулись в
порт с добычей, и там полно раненых. Господин де Пейрак послал за вами,
чтобы вы оказали помощь всем этим несчастным.
- Вы.., вы уверены, что об этом просил мой муж?
- Ну, конечно! Что можно сделать без вас? Говорят, хирург с
"Бесстрашного" сам ранен, и не может выполнять свои обязанности. А нашего
врача, Парри, вы знаете. От него мало толку, когда идет такая бойня...
Господи! А с вами-то что случилось, бедняжка?.. Вы ранены!
- Это пустяки!
Анжелика поднесла ладонь к щеке.
- Я.., я попала в кораблекрушение у берегов острова Монеган, и меня
ударило о скалы... Подождите, я сейчас пойду с вами. Только возьму сумку и
положу в нее несколько необходимых инструментов... Есть у вас запас корпии?
Двигаясь как автомат, она тщательно собрала все необходимое, в то время
как в голове ее теснились мучительные мысли.
Колен... Колен погиб от руки Жоффрея де Пейрака... Если бы она сказала
вчера вечером... Если бы у нее хватило смелости сказать... А теперь Жоффрей
де Пейрак убил Золотую Бороду... И зовет ее помочь раненым... Значит, он
вспомнил о ее существовании. Но почему? Замышляет какую-то новую месть? А
вдруг он бросит ей под ноги труп Колена? Этого она не вынесет. Она не сможет
удержаться, упадет на колени и, плача, обхватит голову Колена руками.
- Господи! - молилась она. - Помешай Жоффрею совершить этот ужасный
поступок. О, Господи, как могло случиться, что мы с Жоффреем вдруг стали
такими врагами?..
Вслед за мадам Каррер она спустилась по лестнице, и они побежали к
площади, куда обитатели Голдсборо стаскивали тюфяки, набитые водорослями,
кожаные ведра с пресной водой, покрывала. С баркасов начали носить первых
раненых и укладывать их прямо на землю. Одни из них стонали, другие изрыгали
громкие проклятия.
Утро это стало для Анжелики сплошным кошмаром. Она уже ни о чем больше не
могла думать. Она резала по живой плоти, зашивала, промывала раны, делала
перевязки, перебегая от одного раненого к другому, требовала помощи,
организовывала лазарет, гоняла ребятишек то за травами, то за полотном,
водой, ромом, маслом, нитками, иголками, ножницами.
Закатав рукава, с руками в крови по локти, она в течение многих часов
оказывала раненым срочную помощь, определяла, насколько серьезно ранение,
давала распоряжения по уходу за ранеными и по составлению нужных лекарств.
Очень быстро вокруг нее возникла прежняя атмосфера. Она узнавала многих из
тех женщин, что принялись ей помогать. Абигель, подвижная и ловкая, несмотря
на свою беременность. Энергичная мадам Каррер. Проворные и послушные
девушки, по примеру старших смело смотрящие в лицо страданиям и смерти.
Вдруг около нее появилась, подавая ей хирургические инструменты, тетушка
Анна, аккуратная и внимательная. Она увидела старую Ребекку, склонившуюся
над умирающим.
Один из мальчиков повсюду носил за ней большой медный таз, постоянно
меняя в нем воду, чтобы она могла вымыть руки или намочить полотно для
перевязок. Прошло какое-то время, прежде чем она узнала в нем Марсьяла,
старшего сына мадам Берн.
Она тут же заняла среди них свое прежнее место. Но, предаваясь делу со
своей обычной энергией, она тем не менее почувствовала, благодаря своей
проницательности, что их отношение к ней изменилось. Проскользнувшее в
голосе легкое презрение, поджатые губы, враждебный взгляд... Может быть, ей
это только казалось... Нет! Жители Голдсборо все знали... Все все знали.
Только мадам Каррер держала себя просто и сердечно. Но мадам Каррер
никогда не была сплетницей и не хотела верить слухам о том, что графиня де
Пейрак изменила своему мужу с пиратом... В то время, как Анжелика усердно,
забыв об усталости, помогала раненым, за ней украдкой следили все утро,
пытаясь отгадать, верны ли были эти слухи... И самое ужасное было то, что
ведь это были не сплетни, это была правда... Во всяком случае, почти правда.
Она действительно была в объятиях Золотой Бороды и отвечала на его ласки. Ей
хотелось крикнуть им всем в лицо, что она невиновна. Убедить в этом саму
себя. Стать "такой как раньше". И она склонялась над ранеными с бесконечной
нежностью и состраданием, так как сама словно носила в себе кровоточащую
рану, причинявшую ей с каждым мгновением все больше страданий, и ей так
хотелось чьего-нибудь сочувствия. Но ей никто не поможет.
- О, сударыня, спасите меня, - умоляли тяжелораненые.
Но самой ей некого было молить о помощи.
Ее страдание не могло вызвать ничьего сочувствия. Иногда оно пронзало ее
с такой силой, что у нее готовы были опуститься руки.
"Жоффрей меня больше не любит... Как я могла так поступить с ним? Он
такой чудесный, такой добрый, а я так унизила его перед всеми!.. Он никогда
меня не простит... Но почему он попросил меня помочь раненым? Просто он
нуждался во мне. Прежде всего его товарищи, а потом уже его чувства... Это
так похоже на него... А потом он снова прогонит меня, отвергнет. Он не
захочет меня больше видеть... Он так и крикнул: "Не хочу больше вас видеть!"
Несмотря на все это, ей казалось, что если она трудится вот так для него,
и почти рядом с ним, произошло нечто вроде перемирия. Он позвал ее, и это
давало, пусть неясную, но надежду.
Он позвал ее. Он помнил о ней. Значит, она для него еще что-то значила. И
она с еще большим пылом принималась за работу.
Она склонялась над несчастными, кричащими от боли успокаивая их и
подбадривая, и им казалось, что это ангел спустился к ним с небес, и они
успокаивались, стоило ей прикоснуться к ним.
- Это мадам де Пейрак? - спрашивали те, кто не знал ее.
- Это она, - кричали им. - Увидишь, она тебя вылечит.
Такое доверие придавало Анжелике мужества, постепенно смягчая ее душевные
муки, и помогало ей гордо держать голову, несмотря на то, что она не
забывала о своем распухшем, а теперь еще и вспотевшем лице.
Она прислушивалась, стараясь уловить обрывки разговоров о ходе сражения.
Но никто не говорил о смерти Золотой Бороды.
Говорили только о той ужасной и кровавой схватке, что завязалась между
экипажами на палубе "Сердца Марии" после того, как корабль был взят на
абордаж. "И мессир де Пейрак прыгнул первым".
Утро было в разгаре, когда корабли, окружая свою добычу, вошли в гавань.
Корабль Золотой Бороды, накренившийся, со сломанными мачтами, над
которыми медленно расплывалось, словно тяготеющее проклятие, облако дыма,
пристал к одному из островов посреди залива.
Теперь на баркасах начали подвозить пленников, и они выходили на берег в
окружении матросов с "Голдсборо" и солдат га
...Закладка в соц.сетях
