Жанр: Любовные романы
Анжелика 7. Анжелика в новом свете
... девственно-белого стал серым, потом черным, деревья были сплошь
усыпаны блестящими капельками. Бахрома сосулек на краю крыши обрывалась и,
падая, звенела, как бьющееся стекло.
Единственным печальным исходом первых теплых дней было то, что
испортились последние крохи мяса, хранившегося замороженным на чердаке.
Когда им пришла мысль, что такая теплынь может испортить его, и Анжелика
быстро вскарабкалась по лестнице на чердак, где были подвешены несколько
кусков дичи и конины, последний окорок и единственный кусок сала,
тошнотворный запах сразу же подсказал ей, что они понесли невосполнимый
убыток. Даже копчености, как оказалось, пострадали, и в довершение
всевозможная мелкая живность, которую они считали вымершей за зиму - мыши,
крысы и белки, - повылезла из своих нор и рыскала повсюду, окончательно
превращая в несъедобное все то, что не успело испортить солнце. Слишком
расстроенная, чтобы обсуждать с кем-либо это несчастье, Анжелика, взяв себе
в помощь Куасси-Ба и госпожу Жонас, отобрала несколько жалких кусочков,
которые еще можно было пустить в пищу. Остальное они отбросили подальше -
пусть этот запах привлечет шакалов и волков.
Анжелика не могла себе простить, что не вспомнила вовремя о мясе на
чердаке.
- Я должна была подумать о нем, - твердила она. - Ведь стоило только
сразу же перенести его в погреб и обложить глыбами льда...
- И я должен был бы об этом подумать, - сказал Пейрак, желая успокоить
подавленную Анжелику. - Вот видите, моя милая, лишения подействовали и на
меня, - улыбаясь, добавил он, - ведь я тоже упустил из виду, что из-за этого
внезапного потепления могут испортиться наши припасы.
- Но вас здесь не было! Сегодня вы ушли с Кантором с самого раннего утра
проверять силки и вернулись лишь вечером... Нет, это моя вина, и она
непростительна...
Она провела рукой по лбу.
- Что-то у меня безумно болит голова сегодня. Может, опять к снегу?
Подняв глаза к сине-золотистому небу, она вздрогнула, увидев, как в его
прозрачной свежести мечутся вороны. Эти мрачные птицы предвещали снег так же
верно, как и ее мигрень.
И действительно, на следующий день снова начался снегопад. Весна,
мимолетно напомнив о себе, отступила. За снегопадом последовали дни,
насыщенные белым туманом. Мелкие и твердые, словно стекло, снежинки,
подгоняемые быстрым ветром, дробно стучали, ударяясь о деревья, били в
затянутые рыбьим пузырем окна.
Провизии в Вапассу оставалось всего на два дня. Утром каждый получил свою
долю, и Анжелика с удовлетворением отметила, что она в силах сдержать себя,
не накинуться на нее тотчас же. Она отставила миску в очаг на золу, про
запас. Пусть останется для Онорины. Она стояла около камина, опустив руки и
в задумчивости глядя на пламя. Мысли ее путались, расплывались, но каждая
сама по себе была ясной. Она не могла бы объяснить почему, но она не
испытывала чувства обреченности, даже беспокойства. Они не умрут, они
выживут, в этом она уверена!.. Надо только ждать и не сдаваться. Должно же
что-нибудь случиться! Весна идет. Наступит день, когда она окончательно
одолеет зиму, и звери снова начнут рыскать по перелеску и приходить на
водопой к покрытым цветами берегам реки. А реки вскроются, и по ним снова
вверх и вниз заснуют нагруженные товаром маленькие красные лодки индейцев и
факторов, неся, словно кровь по венам, жизнь. Надо только ждать. Анжелика и
сама не знала, какого чуда она ждала, не подозревала, что оно уже в пути,
гораздо ближе к ним, чем можно было бы надеяться, что оно приближается, оно
уже совсем рядом.
Она выпрямилась, прислушалась: во дворе кто-то есть! Свистящий ветер один
куролесил вокруг их дома, ни единый звук не пробивался сквозь его завывания,
и тем не менее Анжелика знала, была уверена:
Во дворе кто-то есть!
Она набросила на плечи накидку и с трудом прошла к двери. Во дворе
колючий снег обжег ее лицо тысячью уколами. Хотя утро уже давно наступило,
все вокруг было еще в сумеречной дымке, и из-за нее ничего нельзя было
разглядеть. Сплошной сизый туман. Анжелина подняла глаза. Над ней с крыши
свешивались едва различимые в сумраке люди, и они разглядывали ее сверху.
Это были индейцы. Обсыпанные снегом, они производили впечатление чего-то
расплывчатого, нереального. Однако она тотчас узнала их по плюмажам.
Ирокезы! Но что поразило и испугало ее больше всего, больше, чем само их
появление здесь, так это то, что, если не считать их набедренных повязок,
они были совсем голые.
Глава 17
Они были голые, на крыше. Они сверху смотрели на нее, а жестокий северный
ветер сбивал набок их длинные волосы, спутывал перья на голове и бахрому их
гремящих от нашитых украшений набедренных повязок. Вытянув шеи, они,
казалось, с любопытством изучали белую женщину, только что вышедшую из
жилища, на крыше которого они сидели. Ветер пронзительно и озлобленно
свистел вокруг них. Однако они не дрожали. Их спокойные черные глаза
блестели. Госпожа Жонас вышла вслед за Анжеликой. Она не стала тратить время
на разговоры и выразительными жестами пригласила пришельцев войти.
- Входите же, молодые люди, да поскорей. А то от одного лишь вашего вида
мы превратимся в ледышки. И что за блажь гулять совсем голыми в такое время!
Они мгновенно поняли мимику. Гордо, величественно они приветствовали
обеих женщин, подняв руку с раскрытой ладонью. Потом один за другим вошли в
дом.
Их было шестеро, и впереди шел Тахутагет, вождь онондагов, с
обезображенным оспой, словно побитым градом, лицом. Полные высокомерия, они
даже взгляда не кинули на укутанные в теплую одежду и меха жалкие создания,
которые таращили на них глаза. Их тела, натертые жиром, блестели, словно
желтый отполированный мрамор, и казалось, что они, так же как мрамор,
нечувствительны.
Когда граф де Пейрак вышел им навстречу, Тахутагет двумя руками протянул
ему вампум, состоящий из тоненьких кожаных ремешков, унизанных крохотными
фиолетовыми и белыми бусинками из ракушек, которые составляли символический
рисунок.
- Меня послал к тебе Уттаке, великий вождь Пяти племен. Этот вампум
содержит в себе его мудрое слово. Он говорит, что помнит тебя, Текондерога,
и помнит, какое богатство пожертвовал ты душам наших великих вождей... Этот
вампум - залог его нерушимой дружбы. Уттаке ждет тебя...
Пейрак уже достаточно изучил язык ирокезов, чтобы понять его слова и
поблагодарить.
Затем Тахутагет повернулся к Анжелике, протянул и ей ожерелье-вампум. Она
заколебалась, не зная, брать ли его, допускает ли индейский обычай такой
торжественный акт по отношению к женщине, но Тахутагет настоял. Он сказал:
- Возьми, Кава! Этот вампум содержит в себе слова женщин нашего племени.
Совет матерей собрался в тот день, когда луна была рыжая, и сказал: "Пусть
будет так. Человек-который-слушает-мир, Человек Гром вместе со своим
племенем находится в опасности, потому что он, чтобы смыть позор, отдал
нашим мертвым вождям все свои богатства, все свои запасы пищи до последней
крупицы. Если он умрет, что даст нам тогда союз, который мы заключили с ним,
ради чего тогда потеряли мы своих вождей? Если он умрет, он унесет с собой
богатство своего ума и красоту своего сердца, и мы потеряем еще и друга
нашего племени. Если умрут его дети, его жена проклянет нас. Если умрет его
жена, он проклянет нас, потому что он вспомнит, что его жена спасла жизнь
Уттаке, а Уттаке оставил ее погибать. Нет, ни он, ни его жена, ни его дети
не должны умереть. Этого не случится. Пусть каждый из нас даст по горсти
фасоли, чтобы сохранить жизнь Кавы, белой женщины, которая спасла жизнь
Уттаке, верховного вождя Союза пяти племен. Без него мы сироты. Без нее все
мы тоже были бы сиротами. И пусть наши дети зимой будут чаще кричать: "Я
хочу есть", - пусть! Голод - это болезнь, от которой оправляются, как только
приходит весна, но потеря друга - болезнь, от которой не оправляются
никогда. Возьми же его в свои руки, женщина. Возьми ожерелье - дар нашего
племени. Вот видишь, на этом рисунке - женщины на совете, а вот ты, а вот
горсти фасоли, которую они посылают тебе, чтобы ты могла насытиться, ты и
твои дети".
Тем временем он сделал знак одному из своих спутников, тот открыл дверь,
и шестеро других индейцев, тоже голых, что ждали во дворе - ждали во дворе!
- вошли, неся тяжелые кожаные мешки. Тахутагет развязал один из мешков и
высыпал на деревянный стол фасоль - зерна растения, уже известного в Старом
Свете, после того как первые путешественники привезли ее в прошлом веке из
Южной Америки. Эти зерна созревали на берегах Пяти Великих озер ирокезов, на
залитых солнцем склонах холмов, окружающих Долину могавков, и среди этих
великолепных темно-красных зерен еще попадались лопнувшие блестящие стручки
цвета золотистого меда. Даже укутанные в свои полированные оболочки, они
распространяли запах свежести, запах земли, словно они и во мраке зимы
сохранили в себе немного чистого воздуха с холмов, прихваченного ими в
момент сбора урожая, еще до того, как осень позолотила вязы.
Дети, бледные от истощения, подскочили к краю стола. Они окунули руки в
кучу зерен и пропускали их меж пальцами, смеясь от радости. Взгляд Анжелики
переходил от фасоли к ожерелью-вампуму и наконец остановился на бесстрастных
лицах индейцев. Они только что преодолели сотню лье, пересекли ледяную
пустыню, чтобы волоком притащить им дар Пяти племен. Она не знала, что
сказать этим людям, она была настолько взволнованна, что готова была
расплакаться перед такой неожиданностью, перед таким необъяснимым поступком
ирокезов. Ведь он выражал нечто гораздо более значительное, чем просто
помощь, которую им оказали и которая принесла им радость и облегчение.
- Да будет отблагодарено племя ирокезов! - торжественно сказал Жоффрей де
Пейрак, и голос его показался тихим и хриплым, словно бы он только теперь
мог разрешить усталости охватить его. - На то самое место, куда ты сейчас
положил свой дар, Тахутагет, я положу подарки, которые ты отвезешь своим
братьям. Но какой бы ценный дар я ни выбрал для вас, он никогда не сравнится
с вашим! Потому что ты в своих мешках принес нам наши жизни, и каждое из
этих зерен - это одно биение наших сердец, которым мы обязаны тебе.
- Можно подвесить котел? - спросила госпожа Жонас.
- Да будет так! Давайте пировать! - предложил важный Тахутагет, который,
должно быть, обладал тонким слухом и некоторыми познаниями во французском.
Все столпились вокруг огромного черного чугунного котла: крепкие
обнаженные ирокезы и европейцы - мужчины, женщины и дети - с бледными
лицами, закутанные по уши.
Анжелика поддерживала котел, госпожа Жонас налила в него воды, а
Тахутагет с сосредоточенным видом высыпал туда несколько мерок фасоли.
Жоффрей де Пейрак собственноручно бросил в котел последний кусок
медвежьего сала, а Элуа Маколле подсказал, что нужно еще подсыпать калийной
золы, чтобы фасоль скорее сварилась. За неимением соли и перца добавили
много душистых листьев и наконец подвесили котел на крюк над очагом, а дети
подкидывали дрова и хворост в черную широкую топку. Все благоговейно уселись
около очага. Огонь был такой жаркий, что варево вскоре бурно закипело.
Сидели кто на чем - одни на медвежьих шкурах, брошенных на пол, другие на
камнях очага, а некоторые просто на полу, испачканном золой. Дети,
склонившись к котлу, уже насыщались ароматным запахом.
Индейцев угостили виргинским табаком, и они закурили свои трубки, вытащив
их из-за пояса, но от водки с презрением отказались.
- Не думаешь ли ты, что мы смогли бы выстоять в борьбе со злыми духами
зимы, в чем ты мог убедиться, если бы пили это зелье, которое белые
привезли, чтобы украсть наши души? - сказал Тахутагет графу де Пейраку.
- Какая же сила, какой Бог помогает вам выдержать зимние холода, не
защищая свое тело одеждой, как это вынуждены делать мы, белые? - спросил
граф.
- Это не Бог, это Оранда, - важно отвечал индеец. - Дух Жизни. Он везде -
в зернышке маиса, которое кормит тебя, в воздухе, который тебя окружает и
которым ты дышишь, в огромном небе.
- Как вы думаете, они так и пришли из самой страны ирокезов? - прошептала
Анжелика, отведя в сторонку старого Элуа, помогавшего ей собирать миски и
деревянные кружки, чтобы приготовить праздничный стол.
- Ну посудите сами! - ответил старик, пожимая плечами. - Их выносливость
и их проклятое колдовство все же имеют пределы! Но они дьявольски хитры и
разыграли для нас это маленькое представление. Наверняка они припрятали свои
меховые одежды, одеяла и провизию в каком-нибудь тайнике недалеко отсюда и,
сделав специальные упражнения для дыхания, предстали перед нами чуть ли не в
чем мать родила, чтобы ошарашить нас. Признайтесь, вышло не так уж плохо. Я
лично видел, как они выдерживали в таком виде по два дня и две ночи зимой...
Анжелика одну за другой наполняла протянутые миски, а в ее ушах все еще
звучали слова ирокеза:
"...Пусть каждый из нас даст по горсти фасоли, чтобы сохранить жизнь
Кавы, белой женщины, которая спасла жизнь Уттаке, верховного вождя Союза
пяти племен..."
Она была настолько возбуждена, что даже, казалось, силы вернулись к ней.
Переложив свою порцию фасоли в маленький чугунок, она отнесла его к себе в
спальню и поставила там на угли около огня в очаге. Свое ожерелье-вампум она
тоже положила в спальне на скамью. Возвратясь в залу, она села за общий
стол, просто посидеть вместе со всеми. Когда Онорина поела, она, согрев
постель, уложила ее спать, совсем разомлевшую от обильной и непривычной
пищи, и, хорошенько подоткнув девочке одеяло, долго с нежностью смотрела,
как малютка погружается в сон, наконец-то безмятежный.
Тахутагет, державший про запас свои сюрпризы, к концу трапезы высыпал из
мешка примерно один буасо мелкого риса, тонкого и длинного и такого
прозрачного, словно кристаллики.
- Это те самые зерна, что они выращивают в воде на берегу Верхнего озера,
- сказал Элуа Маколле. - Им действительно удается собрать там урожай, но его
никогда не хватает, чтобы всех накормить.
- Но достаточно, чтобы спасти от смерти, - сказал Тахутагет. Он посмотрел
на Маколле как на невежду. - Этот рис, - сказал он, - не пища, а лекарство.
Он объяснил графу де Пейраку, что нужно рассыпать зерна на большом блюде,
смочить водой и поставить в теплое место. Как только прорежутся маленькие
зеленые росточки, белым людям достаточно будет немного пожевать горстку
риса, чтобы поправиться от болезни, которая зимой уносит у них каждого
десятого. И индеец постучал грязным пальцем по своим белоснежным зубам,
великолепным, ровным зубам, которые никогда не знали, что такое цинга.
- Если я правильно понял, этот рис спасет нас от цинги, - пояснил своим
людям де Пейрак. - Э-э, черт побери, а ведь верно же, этот росток, каким бы
крохотным он ни был, он тем не менее росток новой жизни, которая
предохраняет от болезни. Но достаточно ли будет съесть такую малость?
Однако Тахутагет заверил его, что этого вполне достаточно, и тогда граф
де Пейрак встал, чтобы вместе с ирокезом разложить рис так, как тот ему
советовал.
- Возблагодарим Бога, - заключила госпожа Жонас, собирая миски.
Мэтр Жонас пошел за своим молитвенником.
Когда Анжелика убедилась, что все насытились и уснули или засыпают, она
прошла в свою спальню. Завывание ветра за окном уже не казалось ей таким
неумолимым. Вся комната была пропитана запахом рагу, которое томилось на
углях. Анжелика подкинула в очаг дров, чтобы стало немножко посветлее, села
и положила на колени ожерелье-вампум. Она гладила пальцами словно атласные,
густо нанизанные бусинки - плод долгой и кропотливой работы. Когда она
только приехала в Америку, она не понимала значения вампума. Она с
удивлением наблюдала, как обменивались индейцы этими полосками кожи с
бусинками или ракушками. Здесь, в Америке, вампумы останавливают войны,
учреждают мир, они представляют для индейцев сокровище куда более ценное,
чем некогда для Медичи все их золото. Племя, у которого много вампумов,
считается богатым. Оно отдает их, потерпев поражение в войне, и это
повергает его в бедность.
И вот теперь Анжелика смотрела на эти ракушки, обкатанные морскими
волнами, поцарапанные песком, нежно подкрашенные в таинственных дебрях
изумительной алхимической лаборатории природы, на эти бусинки, обточенные и
продырявленные мастерами, которые ревниво хранят свои секреты, перебранные
пальчиками маленьких девочек, соединенные руками женщин в символический
рисунок и наконец благоговейно преподнесенные ей, Анжелике, этим вождем в
знак высочайшего уважения к ней со стороны красной расы американцев. Индейцы
не умеют писать, они выражают свои чувства сердцем, вкладывая их в эти
ожерелья, умело сделанные из кожи, бусинок и ракушек. Этими ожерельями
американская раса пишет свою историю, они служат здесь охранными грамотами.
Анжелика разглядывала рисунок: на нем были символически изображены пять
женщин, сидящие по обеим сторонам какого-то священного знака, который, как
можно было предположить, представлял ее, Анжелику. Крохотные бусинки, видимо
изображающие зерна фасоли, были разбросаны по всему рисунку на белом фоне
кожи, словно темно-синие звезды. По краю ожерелья проходила полоска
фиолетовых бусинок, а рядом еще одна - белых, расположенных более редко.
Широкое и длинное, с аккуратной кожаной бахромой, оно было истинным
произведением искусства. Когда-нибудь ей позавидуют, что она владеет этим
свидетельством уважения ирокезов. И она еще долго перебирала руками вампум.
Когда ее восторг и возбуждение утихли, она вернулась к мыслям более
будничным. Она переложила в миску рагу, от которого шел пар, потом принялась
медленно есть, прижимая миску к себе, полузакрыв глаза и грезя о Долине
могавков, куда она однажды придет, о Долине могавков, где властвуют три
бога: Маис, Тыква и Фасоль...
Когда в комнату вошел Жоффрей де Пейрак, он увидел, как она сидит в
одиночестве, с закрытыми глазами и медленно ест, а на коленях у нее лежит
вампум.
- Вы голодны, любовь моя!
Он окинул ее нежным взглядом и снова, в который уже раз, подумал, что она
не похожа ни на какую другую женщину и все, что она делает, отмечено печатью
ее очарования. Даже ему она не сумела бы объяснить, что принесло ей такую
радость. Но эта радость просвечивала в ее взгляде. Она воскресала.
Далеко, за ледяной пустыней, враждебные дикие племена, эти бесхитростные
сердца, узнали и оценили ее.
- Что значит имя Кава, которое они мне дали?
- Самая прекрасная женщина, стоящая выше всех других женщин! - прошептал
он. - Женщина - Негасимая Звезда!
ЧАСТЬ ПЯТАЯ
ВЕСНА
- Мама, первый цветок!..
Голос Кантора звонко и радостно прозвучал светлым, напоенным свежестью
вечером. Анжелика услышала его через открытое окно своей комнаты, где она
выгребала из погасшего очага золу.
Она встрепенулась:
- Что ты сказал?
Кантор поднял к ней сияющее улыбкой лицо:
- Первый цветок... Здесь, под окнами!..
Анжелика поспешила во двор, зовя детей:
- Онорина! Тома! Бартеломи! Идите скорей! Посмотрите, первый цветок!
Это был весенний шафран, чистый и белый, очень ровненький, вырвавшийся из
грязной земли. Под его полупрозрачными, еще не раскрывшимися лепестками
просвечивали плотно прижавшиеся друг к другу золотистые пестики.
- О бог мой! О, какая прелесть! - сказала Анжелика, опускаясь коленями на
влажную землю.
И они замерли над ним, в восхищении любуясь чудом. Нежный цветок вырос на
самой кромке снега.
Первый цветок! А за ним последовали другие, и с каждым днем их было все
больше. Разгребая лопатами кучи мокрого снега, они обнаруживали хилые
бледно-желтые стебельки с крохотными бутончиками, готовыми раскрыться, и уже
на следующий день под солнцем стебельки становились крепкими, зелеными, а
чашечки цветка постепенно окрашивались в сиреневый цвет.
Даже на самом краю крыши, над бесконечными ручейками тающего снега,
склонялись вылезшие из крохотного островка мха фиалки.
Стоял конец апреля. Под горячими лучами весеннего солнца снег таял
стремительно, и все вокруг было наполнено тихим журчанием воды. В лесу снег
был грязный, весь усыпанный клочьями чернеющего мха, сломанными веточками,
гнилыми сосновыми шишками, - это хозяйничали, прыгая с ветки на ветку,
белки.
Береза, накануне еще голая, бесцветная, словно вырезанная из слоновой
кости, покрылась сиреневыми и серыми сережками и напоминала занавесь с
бахромой. Раскидистый вяз, похожий на роскошный праздничный веер, выставил
напоказ свои изумрудные листочки.
Вернулись охотники, они принесли прокопченные туши двух оленей, половину
американского лося и фаршированные потроха медведя. Потроха медведя -
любимое блюдо Мопунтука, он прислал его в дар людям из Вапассу и обещал в
скором времени лично навестить их.
Сеять овощи в Вапассу пока не решались, потому что земля, если не считать
небольших прогалин, еще почти сплошь была покрыта снегом. Они опасались
возможных заморозков и снегопадов. Но каждый день приближал их к тому часу,
когда они опустят семена в рыхлую, напоенную влагой землю.
Покрытое льдом озеро менялось просто на глазах: сначала оно стало серым,
словно огромное потускневшее зеркало, потом на поверхности его проступила
вода и оно раскололось на полупрозрачные островки.
Больше всего в эти первые весенние дни завораживал Анжелику шум
пробудившейся воды. Сначала это был легкий, чуть слышный шелест,
зародившийся в великом молчании зимы, но час от часу он становился все
звучнее, яростнее. И теперь уже звенела вся природа, наполняя ночи
неумолчным, нескончаемым урчанием. Шум воды окружал форт и окрестные озера
чудесным водоворотом.
Анжелика грезила наяву. Весна!
Светало теперь намного раньше, а по вечерам солнце дольше задерживалось
на пороге, и можно было допоздна не зажигать свечей.
Хозяева Серебряного озера целыми днями копошились на солнышке, совмещая
приятное с полезным, - укрепляли свои силы и восстанавливали палисад. Многое
за зиму было разрушено - загородки, крыши, все угрожало рухнуть, и, по мере
того как земля очищалась от снега, вид форта становился все более
неприглядным, как после побоища. Люди работали, время от времени поднимая к
небу свои исхудавшие бледные лица; щуря больные глаза, они подставляли кожу
под струящиеся лучи солнца, словно купаясь в них, в этом источнике здоровья
и молодости. Дети иногда замирали в тепле солнышка, словно зябкие цыплята.
В первый же весенний день Анжелика поняла, что теперь самое главное - это
набраться терпения и ждать. Завтра она позаботится о своих запущенных,
потрескавшихся руках, завтра она умоет лицо первой дождевой водой, затеет с
госпожой Жонас грандиозную уборку. Но сегодня она будет сидеть, держа на
коленях Онорину, как в те трудные дни, когда они были до предела изнурены
голодом. Она будет ждать, и пусть силы постепенно возвращаются к ней, пусть
растекаются по ее телу, словно живительный сок по стволу дерева. Она слишком
много потратила их и теперь вполне заслужила отдых. Она всю жизнь слишком
щедро расходовала их, хотя по опыту знала, что иногда за победу потом
приходится расплачиваться очень дорогой ценой...
Сознавая свою немощность, она внутренне расслабилась, нарочно работала не
торопясь, оставляя на завтра бесконечное множество важных дел, мысли о
которых теснились в ее голове.
Прежде всего она отправится в горы, к речкам, на берега озер, чтобы
искать там цветы, стебли, кустики, корни, которыми она наполнит коробочки и
горшочки в своей аптеке. Теперь уже она не упустит ничего. Она соберет даже
незнакомые ей растения, а потом разгадает их тайны.
Она дала себе зарок никогда больше не допустить, чтобы зимой у нее не
оказалось какого-нибудь снадобья для больных, как случалось в эту зиму,
когда зачастую у нее не было ничего, кроме кипятка и гусиного или медвежьего
жира. Ее кладовые наполнятся благоуханием. Горшочки и коробочки, помеченные
ярко раскрашенными наклейками, выстроятся в ряд на полках. И за двадцать лье
со всей округи в форт Вапассу потянутся люди - лечиться...
И вот наступил день, когда она с Онориной отправилась на встречу с
весной, отправилась собирать весенние цветы и лекарственные травы.
На желто-зеленом ковре среди полегшей прошлогодней и молодой зеленой
травы подмигивали им своими бледными восхитительными глазками фиалки.
Примулы распрямляли свой розовый плюмаж, лютики топорщили свои лепестки,
такие легкие, что они трепетали от малейшего дуновения ветерка. Анемоны,
которые в Пуату называют "дочь поперед матери", потому что цветок на них
появляется раньше, чем листья, зажигали свои синие цветы на черной, как
копоть, богатой перегноем земле в светлых подлесках, поросших липой.
На скалистых склонах тянули к солнцу свои золотые хохолки крохотные
цветки мать-и-мачехи, а рядом с ними - крокусы и подснежники. Все они -
хрупкие, еще не защищенные травой, - дрожали на кромке снега под довольно
сильным северным ветром. Анжелика бодрым шагом бродила по холмам и ложбинам,
счастливая оттого, что ступает по упругому мху, а не утопает в грязи и
болоте. В
...Закладка в соц.сетях
