Жанр: Любовные романы
Анжелика 13. Триумф анжелики
...от ссор и стычек.
Они не искали сестер и братьев, им нужен был лишь кусок земли, чтобы
работать на нем и получать урожай.
У них не было пристрастий.
В общем, их работа, принятая и выполненная, - это была их родина, их
каждодневное существование, чтобы обеспечить и оправдать цель их усилий,
плоды, которые они получали и откладывали, награда, которую они прятали в
сундуки или иногда зарывали в землю: это была часть их будущего и их
мечты.
Был собран совет, чтобы обсудить у жителей Вапассу, как они намерены
отпраздновать новогодние праздники.
Это было, быть может, впервые, с тех пор, как религиозные войны
заливали кровью христианский мир, что предводители различных сект
признали, что Рождество, то есть день рождения Того, кого называют
Мессией, единым праздником. И ничто не помешает людям после исполнения
традиционных для них ритуалов, собраться вместе, устроить большой пир и
обменяться подарками.
Она увидела, как Жоффрей проходит через переднюю, он торопится. Затем
она услышала, как он произносит, ни к кому не обращаясь:
- Он скрылся у Лаймона Уайта!
Анжелика подошла к нему.
- О ком вы говорите?
Затем, увидев, что он выходит на улицу, она накинула на плечи шубу и
последовала за ним. Это было время перед ужином, но ночь наступала рано.
Было очень темно. Деревья раскачивались под ветром. Первый снег выпал
сегодня после полудня и лежал тонким слоем.
Они отошли от форта, откуда доносились соблазнительные запахи
вечерней трапезы. Два солдата-испанца шли следом, держа в руках фонари.
Жоффрей де Пейрак объяснил причину своего беспокойства; она видела, что он
озабочен и обеспокоен, что не был достаточно внимателен и позволил Дону
Жуану Альваресу себя обмануть. Но ему следовало бы осведомиться о нем
гораздо раньше, даже если капитан испанской стражи и запретил своим людям
говорить что-либо. После их приезда все время он посвятил подготовке к
зиме, обследованию зданий, построенных летом, знакомству с новичками. Дона
Альвареса он видел редко, и вот уже несколько дней совсем с ним не
встречался. И вот наконец он узнал, и это стоило громадных усилий -
вырвать признание у Хуана Карильо, который открывал рот три раза в год, -
что испанский вельможа, болевший уже долгое время, почувствовал, что
умирает и тайком отправился к англичанину Лаймону Уайту. Он хотел отойти в
мир иной, никого не огорчив, а его гибелью многие в форте были бы
опечалены.
Это была бы первая смерть в Вапассу.
Лаймон Уайт, один из четырех первых шахтеров, которые появились в
Вапассу, занимал старое жилище, послужившее убежище семье де Пейрак в
первую зиму. Когда же было решено устроиться более широко, англичанин
предпочел остаться там, уважая свои привычки и будучи склонным к
одиночеству. Он был немым, потому что пуритане из Бостона вырвали ему
язык, как еретику.
Это был спокойный работящий человек, очень способный и обязательный.
Он попросил разрешения продолжать разработку некоторых полезных
ископаемых, которые могли бы послужить помощью в жизни форта. Кроме того,
поскольку по профессии он был оружейником, он продолжал охотно свое
занятие, оказывая услуги жителям Вапассу. Время от времени они приносили
ему оружие, чтобы он его подправил, починил или почистил. У него были
охотничьи и боевые ружья, мушкеты, аркебузы, пистолеты и даже арбалеты...
так же как и шпаги без эфеса и рукоятки, очень ценимые индейцами и часто
встречающиеся в домашнем хозяйстве колонистов.
Когда кто-то входил в его дом, то оказывался в настоящем арсенале.
Кроме того Лаймон умел делать порох и пули.
Анжелике нравилось заходить в старый дом, их первое убежище, которое
навевало воспоминания о времени, прожитом героически и счастливо.
Немой англичанин предоставил испанцу свою собственную кровать. Когда
Анжелика увидела дона Альвареса, лежащего на подушках, похудевшего и
пожелтевшего, ее охватило дурное предчувствие. Она тоже упрекнула себя,
что уделила недостаточно внимания окружающим. В Вапассу было теперь
слишком много народу, слишком много детей, за которыми нужно следить,
слишком много болтунов, которых нужно выслушать, а те, кто предпочитали
молчать и тихо испустить дух в чужом углу - не испытывали затруднения.
- Но почему?.. - сказала она ему, опустившись на колени у его
изголовья. - Дорогой дон Альварес, вы не позволили никому ухаживать за
вами! Вы не считаете себя вправе обратиться с просьбой к женщине, даже
если эта просьба заключается в чашке отвара. И вот где вы оказались
теперь...
Она протянула руку к груди больного, но он удержал ее. Это был жест
человека, переносящего невообразимые страдания, и малейшее движение
исторгало стон из его уст.
- Нет, мадам! Я знаю, что ваши руки - руки целительницы. Но уже
слишком поздно.
Она почувствовала опухоль.
Жоффрей де Пейрак по-испански выразил дружеские упреки своему другу -
капитану испанской стражи.
Пока они возвращались в форт, она угадывала в нем напряжение, глухую
боль, которые передавались и ей. Сколько же лет находится рядом с ним эта
группа испанских наемников? Где он их встретил? Какие битвы выиграли они
вместе?
Граф спросил:
- Что вы думаете о его состоянии?
- Все пропало!
Она тут же добавила:
- Я его вылечу!..
"Она его вылечила!.. Она его вылечила!.. Кажется, что он поправился!"
Слух распространился, и никто не хотел этому верить. Потому что
Анжелика каждый день, по нескольку раз, отправлялась в хижину к умирающему
испанцу, держа в руках свою сумку с травами. Она мало об этом
рассказывала, а общественное мнение утвердилось в мысли о неизлечимости
болезни дона Хуана Альвареса. И мало-помалу установилось меланхолическое
настроение, которое возникает над всеми актами жизни, когда люди ждут
чьего-нибудь близкого конца.
Многие говорили, что Рождество будет грустным и траурным. В Рождество
дон Хуан Альварес еще не смог участвовать в общем веселье, но принял одну
за другой небольшие группы друзей, пришедших навестить его. Он сидел в
большом кресле в форме тетраэдра, что составляло единственную меблировку
дома англичанина, в котором он любил читать свою Библию.
Наградой Анжелике были счастливые искорки в глазах человека, к
которому она была привязана. Жоффрей также был в восторге.
- Что за сокровище досталось мне! - воскричал он, приподнимая ее в
своих объятиях, чтобы крепче прижать к себе.
Она замечала, что никогда не сказала бы "Я его вылечу", если бы не
находила это возможным.
У нее были ее книги, все книги по медицине, которые она достала и
колдовские талмуды Шаплей, которые она расшифровывала каждый день, добывая
рецепты и изучая их состав. Она часто вспоминала и то, чему ее научила
колдунья Мелюзина.
В течение этих лет в Америке, она смогла, пользуясь спокойствием
Вапассу, заняться изучением работ и опытов, за которые во Франции ей
угрожали бы презрение и смертельная опасность. Там вовсю продолжалась
охота на ведьм, а неумелые, но обученные в университетах юнцы занимали
свое бесполезное место у изголовья больных.
Она проводила долгие часы в двух больших комнатах, где Жоффрей
приказал расставить предметы из ее аптеки, которая уже могла соперничать с
коллекциями самых знаменитых аббатов.
Пока испанец болел, она распорядилась принести в дом Лаймона Уайта
целую кучу настоек и порошков. Так старый пост Вапассу превратился в
фармакологическую лабораторию, размещенную в подвале. Это сыграет в
дальнейшем свою роль.
Снег выпал, но бураны еще не начались. Испанца доставили в форт, где
он должен был окончательно встать на ноги. Ему отвели аппартаменты
недалеко от де Пейраков, и дети часто наносили ему визиты. Он был крестным
отцом Раймона-Роже, а еще один испанец крестил Глориандру. В Салеме, стоя
на страже возле церкви, где должны были состояться крестины двух
новорожденных умирающих близнецов, они были захвачены врасплох
акушеркой-ирландкой, которая уговорила их стать кумовьями двум ее дочерям
- крестным матерям детей. Не такое это уж простое дело найти двух
католиков в городе, подобном Салему. Небо послало для этого двух испанцев.
Начали прокладывать траншеи и расчищать в снегу дороги при помощи
брусов, сложенных треугольником, которые тащили лошади.
Иногда, перебираясь из дома в дом по таким дорогам, Анжелика брала с
собой Шарля-Анри.
Он был похож на Иеремию Маниго, своего юного дядю, но глаза его были
такие же темные, как у Дженни.
Однажды, когда они возвращались домой, Анжелика поймала себя на том,
что усиленно думает об этом ребенке под хруст снега под ногами. У него
никого не было. О нем все заботились, любили и баловали его, но он был
ничей. Дженни никогда не вернется. И она передала его именно ей.
- Шарль-Анри, зови меня мамой.
- Как это делает Онорина и близнецы?
- Да, как Онорина и близнецы.
19
Благодаря письмам Флоримона, годы разлуки со старшими сыновьями не
стали отмечены печатью тяжелого молчания, которое обычно устанавливается
между теми, кто пересек океан и теми, кто остался.
Флоримон жил во Франции дольше, чем его брат. У него были
воспоминания, которые его живой ум постоянно заставлял возрождаться. Он
писал, что ходил на улицу Фран-Буржуа и навестил их старый дом, где в
возрасте двух-трех лет жил со служанкой Баро, пока его мать держала
"Таверну Красной Маски". Затем он навестил Давида Шайу и Жавотту, которые
стали процветающими коммерсантами и по-прежнему пили шоколад, несмотря на
новую моду на чай.
Она знала, что в данный момент ее сыновья находятся в прекрасном
состоянии здоровья.
Находясь на службе у короля, что требовало каждодневного присутствия
в Версале, братья и их компания должны были найти себе жилье
непосредственно возле дворца.
Не без труда они нашли в деревушке Шеснэ, специально построенный
маленький домик для дворян из окружения короля.
Они жили там довольно весело, но не без стеснения, как казалось, до
тех пор пока господин Кантор "не смысля", найдя другое жилье, устроенное
при помощи двух нежных ручек, более просторное, с предоставлением стола и
всего остального...
По поводу "любовных интрижек" Кантора Флоримон больше ничего не
сообщал.
Но по крайней мере он объяснял загадочную фразу из предыдущего
письма: "Я нашел золотое платье". Случай представил ему возможность найти
одну из сестер Анжелики.
Их тетка, мадам Гортензия Фалло была, по его словам, единственной
женщиной Парижа, да и всего королевства, которой новая модная прическа "а
ля Сейетт" была к лицу.
У Флоримона был дар расточать комплименты, которые позволяли ему
пользоваться всеобщим расположением. Он появился вместе с Кантором в доме
их тетки, которая жила в квартале Марэ, известном хорошей репутацией своих
обитателей. Анжелика думала, что ее сестра не особенно похорошела с
годами. Но Гортензия понравилась племянникам, с которыми охотно поделилась
воспоминаниями детства, затем рассказала о годах, которые они вместе с
Анжеликой провели в замке Монтелу.
"Я очень ревновала из-за нее, - призналась она. - Я хотела, чтобы она
"исчезла". Увы! Она исчезла, а потом исчезла снова. И я очень сожалела о
ней, несмотря на все неприятности, которые она мне доставила".
Вот как она рассказала о золотом платье.
- "Она оставила у меня, вместе с другими своими вещами, золотое
платье, которое было на ней во время свадьбы и на представлении королю. У
нас не хватило духу избавиться от него или продать, даже когда мы
оказались в почти полной нищете из-за процесса, связанного с ее супругом".
Тетя Гортензия отвела их на чердак и показала золотое платье,
хранящееся в сундуке.
- "Я жду, чтобы ваша мать вернулась за этим платьем. Но, увы, оно уже
вышло из моды".
Так прошлое и будущее смешались в письмах Флоримона, дошедших в форт
на другом конце мира, привнесших аромат старых квартир Парижа.
В Вапассу в домах не были настланы полы, но в квартирах постелили
ковры и расклеили обои, что придавало элегантность жилищам и спасало от
сквозняков.
В следующем году Анжелика планировала съездить к Джобу Симону и
привезти ему картину, изображающую трех ее сыновей и написанную ее братом
Гонтраном, чтобы Симон, как опытный резчик по дереву, изготовил золоченую
рамку, достойную этого шедевра.
Она любила картины на стенах, зеркала, ценные безделушки,
доставленные из Европы и Новой Англии. Эти предметы не только составляли
украшение ее жилья, но и защищали и отгораживали ее от холодного ветра и
снега. Каждый изгнанник привозил с собой вещи, будь то картина,
драгоценность, книга, которые были олицетворением прежней жизни. Их
хранили и берегли, словно ветку, которая должна дать жизнь новому дереву,
потому что они составляли часть украшения быта, зачастую бедного,
разрушаемого постоянными преследованиями и погонями, быта, который
напоминал о детстве и о родине.
Сама она считала себя закаленной и ставшей суровее из-за испытаний,
выпавших на ее долю во Франции. Однако она с нежностью перечитывала письма
сына и мысленно возвращалась в квартал Марэ. Вот новости, которые ее
развлекали, персонажи из прошлого, которые были давно знакомы, с которыми
были разделены многие тяготы, с которыми связывались надежды на будущее.
Юноша сожалел, что не может по причине определенных обстоятельств
приехать к отцу и матери и обратиться к ним за советом, в котором часто
нуждался.
Эти двое, бросившие вызов опасностям, предательству и разного рода
мерзостям, присущим роду человеческому, научили его (или передали со своей
кровью) твердости, уверенности и ясности взгляда на трудности жизни,
благородству и всем способностям, присущим людям, научившимся многому на
своих ошибках.
Флоримон, взяв на себя поручения короля, выполнял их добросовестно. У
него было чувство ответственности за вверенные ему дела. И он охотно их
выполнял, делая даже больше, чем требовалось.
Она поняла, что на службе у короля, ее сын считал своим долгом быть
безгранично ему преданным. Людовик XIV искусно владел ремеслом правителя и
внушал подданным чувство самоотречения.
Флоримон писал:
"О, дорогая матушка, я так нуждаюсь в вашем совете, ведь вы столько
знаете о сложностях жизни при дворе..."
Он, вероятно, колебался, когда писал слово "сложности". Он тщательно
его подобрал, чтобы не вызвать подозрений у шпионов, если они перехватят
его письмо.
Отвечая ему, она также должна была следить за пером и быть
осторожной.
"Я знаю обо всех опасностях, которые могут подстерегать возле этой
толпы придворных..."
Но составляя письмо, она чувствовала себя спокойно. Она не
волновалась за них с тех пор, как они оказались при дворе. У них было
достаточно сил противостоять интригам, как они противостояли волнам в
гроте Арк-ан-Съель, крича: "Посмотрите, посмотрите, матушка, как это
просто!.."
Она чувствовала себя рядом с ними, несмотря на расстояние.
"Когда-нибудь, может быть... я вернусь..."
Но несмотря на притягательность улиц Парижа и величие Версаля, она
плохо представляла себе появление на другом берегу океана.
Она была так счастлива во время этих мирных дней. Столько важных дел
удалось ей совершить. Были эти двое близнецов. Жоффрей мог наблюдать за
тем, как они растут.
Были дела, которым они могли посвятить себя, посвятить всю свою
свободу.
Сейчас, когда ее любовь была в безопасности, когда она была рядом с
мужем, ее существование было освящено его присутствием, жизнь в Вапассу
была окутана плотной завесой счастья. Это изменило ее внутреннее видение.
Сейчас связь ее и ее семьи не могла быть нарушена.
Она закрывала глаза и мысленно встречалась с ними, не особенно
беспокоясь, так как верила, что они устоят перед испытаниями.
О! Она без сомнения заплатила бы дорого, чтобы узнать, что имел в
виду Флоримон, говоря о "любовных интрижках Кантора", или увидеть, как
юный ответственный за удовольствия короля открывает бал на ночном
празднике, или как на берегах Сен-Лорана под заснеженной крышей
конгрегации Нотр-Дам маленькая Онорина пишет, старательно выводя:
"И.М.Ж.", - "Иисус Мария Жозеф" наверху странички.
Ее взгляд уносился за пределы окна, пока сердце ее было далеко,
вместе с детьми.
Она угадывала их, жила их жизнью с опасностями и удовольствиями, и
это лучшее, что могло с ними произойти.
ЧАСТЬ ПЯТАЯ. ФЛОРИМОН В ПАРИЖЕ
Одним солнечным зимним утром, которое радостным светом заливало
фасады домов в районе моста Нотр-Дам на Сене, Флоримон де Пейрак находился
на третьем этаже одного из них, в скромной комнатке, обставленной согласно
вкусов буржуа. Никому не пришло бы в голову искать его здесь, где он имел
разговор с полицейским высокого чина, господином Франсуа Дегрэ, "правой
рукой" одно из самых важных чиновников королевства, лейтенанта гражданской
и криминальной полиции, господина де Ля Рейни, который назначил ему в этом
месте тайное свидание.
- Благодарю вас, господин де Пейрак, - говорил Франсуа Дегрэ, - за
ваши многочисленные отчеты, что вы посылали мне. Добавив к ним наши
собственные, собранные с большим трудом сведения, ибо у нас гораздо меньше
возможностей приблизиться к тем, кого мы хотим разоблачить, мы сможем
вскоре представить рапорт Его Величеству. Там будут изложены конкретные
факты и обвинения, которые, как ни жаль, станут тяжелым известием для
него. Но ему придется взглянуть в лицо реальности. В самом деле, он не
устает повторять, что настаивает, чтобы на преступления, виновники
которых, по его мнению, находятся возле него, и слухи о которых широко
разносятся в народе, был пролит свет. Он питает иллюзию, что с торжеством
правды двор будет освобожден от всяческих подозрений и скандальных
поводов. Он надеется, что правосудие, внимательное к мелочам и
беспристрастное, присоединившееся к расследованиям полиции в равной
степени беспристрастным и скрупулезным, откроет, что его подозрения были
слишком преувеличены, и удовольствуется наказанием нескольких лиц,
виновных в незначительных проступках.
Но нет. Быть может, размеры катастрофы его потрясут, но мы сможем
представить ему элементы дела, которые заставят его разрешить открытие
публичного суда. Сделать это необходимо как можно раньше.
Вот почему я не стану от вас скрывать, что очень рассчитываю на
свидетельство вашего брата Кантора, которого хотел бы видеть сегодня. Его
показания для меня бесценны, так как он единственный среди нас, кто знал,
видел, близко общался с одной из наиболее опасных отравительниц нашего
века. Я говорю о подруге некой маркизы де Бринвилье, которую я имел
счастье арестовать и препроводить на эшафот несколько лет назад. Но другая
ускользнула у меня из-под носа и скрылась в Америке.
Ваш брат видел ее там и сможет информировать меня о ней. Это будет
одно из имен, которые не играют большой роли для монарха, но которые
отлично послужат как экран, на котором возникнут другие, более громкие.
- Мой брат поглощен своими любовными приключениями, - ответил
Флоримон с отеческим видом, - и если для меня эти галантные истории не
имеют никакого веса, то для него-то, напротив, имеют. К тому же, должен
вам сказать, что по натуре он не болтун, и вы ничего из него не вытянете,
если ему взбредет в голову заупрямиться...
- Посмотрим, посмотрим... - сказал Дегрэ с легкой улыбкой. - Не
забудьте, что я вас еще на коленях качал!
- Ладно! - согласился Флоримон с притворным вздохом. - Постараюсь
вырвать его из теплой постели, что не так-то просто. Я доставлю вам его
под личным экскортом.
Флоримон стремительно вышел, и Франсуа Дегрэ поднялся из-за
письменного стола и подошел к окну, за которым виднелась Сена.
Потом взгляд его перенесся на черно-белые плиты пола. Машинально он
погрузился в воспоминания.
- Те времена... - пробормотал он мечтательно.
Его пальцы повернули ключик от ящика. Письмо всегда было там. Он
осторожно его взял, потому что бумага по краям истерлась, развернул и
нежно поднес к лицу.
Кто-то стучался в калитку.
Один из лучников, который стоял на страже его дома, известил о
приходе нового посетителя.
Тот вошел немного спустя, в сопровождении стража, и Дегрэ, узнав его,
адресовал ему широкую и сердечную улыбку.
- Приветствую вас, господин де Баргань. Присаживайтесь.
Последний, не ответив на приглашение, продолжал стоять, даже не сняв
шляпы.
Он осмотрелся и внезапно сказал:
- Не правда ли, юноша, который только что вышел от вас - это Флоримон
де Пейрак?
- Да, действительно.
Николя де Баргань побледнел, покраснел и пробормотал:
- Бог мой! "Они" что, в Париже?!
- Нет, пока еще нет. Но их старшие сыновья находятся при короле вот
уже три года...
- Три года! - повторил собеседник - Уже столько времени...
Затем, очень холодно и по-прежнему не снимая шляпы, он объявил, что
первый раз находится в столице после прибытия из Канады, и что он
выполняет то, что обещал сделать в данных обстоятельствах: найти господина
Франсуа Дегрэ и проинформировать его в том, что он думает по поводу его
поведения. Он долгое время провел над размышлениями над непорядочностью и
коварством его действий. Он, Николя де Баргань, думал, что поскольку
Франсуа Дегрэ рекомендовал его королю в качестве посланца с миссией в
Новую Францию, то он ценил его опыт и таланты, тогда как Дегрэ знал уже
тогда прекрасно, скажем, что он прекрасно догадывался, кто встретит его
там и о роли, которую сыграла эта персона в его жизни. Не зная ничего о
прошлом вышеназванной персоны, он написал королю рапорт, который навсегда
принизил его в глазах Его Величества. И это было еще более мучительно,
потому что в течение этой трудной зимы в Квебеке, зимы, которая заперла
его и лишила всякого сообщения с внешним миром, он, в ожидании почты,
поздравлял себя с тем, что был опытен и компетентен. Он думал, что
поступил, как можно лучше, и был похож на дурака, на простака, да он им и
был!
Дегрэ слушал его, руки за спиной, лицо непроницаемо.
- Так вы жалеете, что прожили эту долгую зиму в Квебеке?
- Н-нет.
- Ну так на что вы жалуетесь?
- А разве не унизительно стать жертвой такого обмана? Она-то сразу же
поняла сущность вашей махинации, поняла, что вы уготовили мне роль
марионетки. Она все время знала, что я выставлен на посмешище.
- Она пожалела вас?
Николя де Баргань покраснел и опустил глаза, избегая острого взгляда
полицейского.
- Да! Она пожалела меня, - признал он прерывающимся голосом.
Он не знал, видя лишь квадратную спину Дегрэ, который внезапно
отвернулся к окну, какое выражение лица будет сейчас у его собеседника.
Он увидел, что плечи его затряслись и что он повернулся с лицом, на
котором играла широчайшая улыбка.
- Так я и думал! Ха! Ха! Ха!.. Чего ожидать еще от такой лояльной и
достойной женщины. Она на все способна. На все, чтобы противостоять
несправедливости, чтобы утешить наивное сердце, несправедливо и гадко
раненое ищейкой. Дорогой, вы неблагодарны, что сердитесь на меня, ведь вы
обязаны мне таким утешением.
Он потирал руки.
- Ха! Ха! Сколько раз она говорила себе, видя как я вас одурачил: "Ну
уж этот Дегрэ! Что за мошенник!" Посмотрите, я радуюсь этому, мне приятно,
что она ругает меня!..
Его смех внезапно прекратился и они остались в тишине.
- Она вернется? - пробормотал наконец Баргань.
- Король надеется на это... Но поймите, месье. Вы... Я... Король...
Нам достанутся только крохи... Ну и ладно... Это и так прекрасно... Это
делает незабываемыми наши встречи. Подумайте же, чем одарила нас судьба.
Когда-нибудь, проезжая через вашу провинцию, в сопровождении (или нет)
человека, которого обожает, проезжая, говорю я вам, через ваш Берри в
Аквитанию она или они остановятся в вашем замке... Вы увидите ее за вашим
столом... Вы покажете ей сады, деревню, и может быть, кто знает? -
очаровательную жену и счастливых детей...
Готовы ли вы жить спокойно и ждать осуществления вашей мечты?
А я?.. Я, опасный мошенник, который заставляет трепетать злодея,
продавшего себя ради преступления, и высокородного господина, оплатившего
это преступление. Я, который пачкаю руки, разбираясь в интригах
отвратительных людей, губы которых умеют только лгать, сердце которых
сделано из камня, я, который очищаю Париж и двор, преследую негодяев и
колдуний, отравителей и убийц, что сохраняет нетронутой мою душу в
неблагодарной и часто опасной работе? Мысль, что однажды она вернется к
нам, не рискуя жизнью. Я надеюсь, что она, увидев меня в толпе
почитателей, адресует мне свою улыбку, короткий взгляд... и не нужно мне
другой награды.
Вот истинные секреты мужчин. Те, которыми они дорожат. Те, что радуют
их и освещают их путь ярким светом... Это надежда на встречу, пусть
мимолетную, пусть мучительную, которая позволит им повторять всю
оставшуюся жизнь: "По крайней мере один раз и я любил".
ЧАСТЬ ШЕСТАЯ. КАНТОР В ВЕРСАЛЕ
Маркиза де Шольн играла в пике с господами де Сугрэ, де Шавиньи и
д'Оремас, когда из глубины галереи возникла фигурка юного пажа, одетого в
белое, который незаметно подошел к игрокам. Они не были особенно увлечены
игрой, но не обратили внимания на юношу, который стоял позади них в
...Закладка в соц.сетях
