Жанр: Любовные романы
Мелькнул чулок
... тонкую
талию.
Она уже справилась с удивлением, вызванным его странным возвращением к
нормальному поведению. Если это еще сильнее привяжет его к ней, пусть так и
будет.
Словно умирающий от жажды, он вошел в нее, глубоко, до конца, начал
двигаться, медленно, уверенно, гладя ее мощными, упругими толчками. Руки
блуждали в волосах, по щекам, яростно вцепляясь в ее бедра и ляжки,
насаживая на неутомимый пенис, врезавшийся все глубже.
Выражение лица было отрешенным, задумчивым, почти поэтичным, как в те
минуты, когда он умолял ее высечь его. Но глаза глядели в глаза Кристин с
почти трагическим доверием и страстью.
Кристин ощутила первые нерешительные конвульсии его экстаза. Руки в
последний раз запутались в волосах, прежде чем упасть на подушки возле ее
головы. Он застонал, вжимая Кристин в матрац.
Он мой теперь, — думала она, несмотря на тревогу, будоражившую
мозг. — Хочет быть моим мужем
.
Мысли оказались предательскими. Они слишком долго убаюкивали Кристин, а ведь
она должна была насторожиться.
Ее руки любовно сжимали его бедра, когда, захватив ее врасплох, он внезапным
рывком схватил подушку и изо всех сил прижал ее к лицу Кристин — его еще
напряженный пенис по-прежнему надежно связывал их.
Глава XXIX
Душистый вечер опустился на холмы, принося с собой воздух, напоенный
ароматами эвкалиптов и лимонных деревьев. Энни ехала по шоссе, ведущему в
Малибу, теплый ветерок ласкал щеки, соленый аромат океана заполнял
автомобиль.
Ночь была безумной, насыщенной ее возбуждением. Энни взяла с собой небольшой
саквояж, собираясь ожидать Эрика в постели, когда тот вернется. Девический
трепет предвкушения сюрприза смешивался с пламенем, пылавшим в глубине души
при мысли о новой жизни, зародившейся в ее лоне.
Энни казалось, что только сейчас она оправилась после смерти Ника.
Приближение будущего, такого ослепительного, прогоняло тоску, наполняя
девушку новыми надеждами. Энни чувствовала себя такой цельной, как никогда
раньше. Когда она впервые увидела Ника, холодного и безжизненного, память о
Тине Меррил, ее честном, трудно добытом счастье все еще была свежа.
Чудовищное предчувствие охватило ее, словно все решения, принятые в жизни,
были осквернены неудачей и слабостью.
Казалось, все усилия только уносили ее все дальше от безоблачной судьбы
Тины, дома и очага, который она заслужила бы, если бы вела себя иначе.
Далеко от всего этого... Но навстречу чему? Одиночество, ссылка, пустой
коридор, простиравшийся перед ней, черный, непознаваемый, словно та глубокая
пропасть, разверзшаяся в глубинах души с того момента, когда она стала
актрисой.
Неверно. Плохо. Чистейшая истина, одна во всей вселенной, воплощенная
прекрасным ребенком Тины и безвременной, ужасной гибели Ника, словно звучала
предупреждением, что бешеная погоня Энни за успехом была ошибкой, зряшной
тратой жизни.
Но сейчас у нее появилась новая цель.
Теперь нечто большее, чем честолюбивые и безумные амбиции, подгоняло ее,
вытесняя боль и страдания. Она ехала к любимому, самому красивому мужчине в
мире, и в ней росла, созданная их любовью новая жизнь с собственной судьбой.
Нет, нет, в эту секунду она стремилась не только к мужчине, к его дому.
Казалось, настоящая Энни Хэвиленд, которую она искала так долго, манила из
бесстрастной, расстилавшейся впереди ночи.
В доме было темно, как и ожидала Энни. Она оставила машину у подъезда,
прислушиваясь к мерному шелесту прибоя за деревьями.
Но тут в одном из окон мелькнул огонек. Зная, что Эрика нет дома, Энни
решила, что в стекле отразился свет фар проезжавшей по шоссе машины. Она
открыла входную дверь своим ключом. В гостиной стоял полумрак, но на кухне
горела лампа.
Должно быть, предосторожность, чтобы отпугнуть грабителей...
— решила Энни.
На кухонном столе громоздились бутылки. Энни остановилась как вкопанная. Дом
почему-то не казался пустым.
Энни встревожилась — уж не воры ли, но тут же подумала, что это Эрик,
наверное, пустил друзей пожить на время своего отсутствия.
Почему нет? В конце концов, это его дом. Кроме того, Энни вообще мало что
знала об Эрике — многие стороны его жизни оставались для девушки непознанной
территорией. Возможно, врываясь таким образом, она поступает крайне
бестактно.
Энни выругала себя за то, что не догадалась постучать или позвонить. Нужно,
по крайней мере, дать знать о себе и убедиться, что все в порядке.
Она нерешительно двинулась по коридору. Дверь в спальню Эрика была чуть
приоткрыта. Луч света падал на пол. Из комнаты доносились тихие голоса. Да,
в спальне кто-то был.
Она сделала еще несколько нерешительных шагов, не желая никого беспокоить,
но после минутного раздумья все же осторожно постучала в стенку.
— Извините... здесь есть кто-нибудь?
Она подняла глаза. В просвет приоткрытой двери была видна огромная кровать.
Энни увидела на постели три обнаженные фигуры. Одна из них поднялась при
звуке голоса Энни.
Дверь распахнулась шире. На пороге стояла голая девушка. Позади нее на
кровати Энни увидела Эрика. Около него лежал молодой человек, тоже
обнаженный.
Девушка выглядела одновременно раздраженной и сконфуженной.
Но Энни видела только Эрика. В глазах его было странное, незнакомое ей
выражение... такое отчужденное, непонятное, словно у обитателя луны. Это
было лицо Эрика, но в его оболочке жил другой человек.
И в какую-то долю секунды оно изменилось, преобразившись, словно маска. Энни
заметила в знакомых глазах беспокойство, сожаление, гнев и неожиданное
сочувствие. Но тут же все потускнело, погасло, сменилось блеклым
равнодушием, пустотой, причиной которой, возможно, были наркотики, а может
нечто гораздо более сложное, чем лекарства.
— Простите, — пробормотала Энни, ни к кому не обращаясь, и,
поглядев на голую девушку, добавила:
— Я не хотела... простите.
Никто не сказал ни слова. Энни повернулась и вышла.
Кристин задыхалась от удушья и боли. Нос зажат подушкой. Рот сведен в
болезненной гримасе, зубы впились в губы. Язык отвратительно пересох. Она
пыталась вдохнуть хоть немного воздуха, но поняла, что не сможет. Кристин
никогда не принимала всерьез леденящие душу рассказы о женщинах, которых
любовники душили подушками, но теперь поняла: сильные мужские руки,
прижимавшие ее к кровати, не отпустят, не дадут вздохнуть.
Твердый пенис, все еще погруженный в нее, конвульсивно содрогнулся, когда
девушка попыталась вырваться. Она ощутила ладонями мускулистые плечи и
поняла, что ее руки недостаточно длинны, чтобы дотянуться до его лица.
Кристин лихорадочно билась, пытаясь повернуть голову влево или вправо. Но он
сжимал ее подушкой, словно тисками.
Кристин расцарапала ногтями его грудь и плечи. Вспомнив анатомию, она нашла
соски и с силой скрутила их. Он резко дернулся — видимо, она все-таки сумела
причинить ему боль, хотя ничего не слышала, кроме собственных стонов,
отдававшихся в ушах.
Кристин знала, что сил осталось всего на несколько секунд. Она попыталась
поднять колени, чтобы лягнуть его, но, пригвожденная неумолимым фаллосом, не
смогла сделать этого. Ноги беспомощно болтались в воздухе.
Кристин слабела с каждым мгновением и отключилась бы, не приди ей на помощь
спасительная мысль.
Просунув тонкую руку между своей ногой и мускулистым мужским бедром, она
отыскала вздрагивающую мошонку и из последних сил сжала, впиваясь ногтями.
Ноги, удерживавшие ее, ослабли. Она услышала громкий крик, подушка отлетела
в сторону. Мужчина мешком рухнул на Кристин. Красное облако, застилавшее
глаза, ушло, в ушах стоял бешеный звон. Девушка жадно втягивала воздух.
Несколько секунд она не могла двинуться. Но отчаянная решимость заставила ее
выбраться из-под него. Тяжело дыша и извиваясь, она откатилась на край
кровати. Кристин знала, что через несколько секунд он придет в себя, и все
начнется снова.
Отбросив подушку, девушка поглядела на мужчину. Он лежал неподвижно, держа
руки между бедер, глаза закатились, голова откинута назад. Кристин быстро,
все еще задыхаясь, приподнялась на колени, сжала пальцы в кулак, подняла его
и с силой ударила мужчину по гортани. Дыхание его на миг пресеклось, потом
воздух со свистом вырвался из легких. Теперь Кристин знала, что успеет уйти.
Мысли все лихорадочнее метались в мозгу. Она должна была знать, почему.
Почему сегодня и почему здесь. Необходимо понять, прежде чем она убьет его
или позволит жить. Возможно, покончив с ним, она сделает серьезную ошибку.
Обнаженная Кристин встала с колен и взглянула на него. Мужчина тяжело дышал,
бессознательно шаря руками по простыне. Не сводя с него глаз, она метнулась
к шкафу и нашла пиджак. Кристин не удивилась, отыскав маленький револьвер во
внутреннем кармане, но продолжала шарить в пиджаке. Никаких бумаг. Подняв
смятые брюки, она обнаружила бумажник. Между банкнотами записка.
Простите
меня. Я всех вас люблю
. Подписи не было.
Кристин напряженно думала. Ясно, что он собирался убить ее и покончить с
собой. Неужели хотел застрелиться здесь, чтобы его нашли рядом с трупом
проститутки?
Вряд ли. Даже в смерти его представления о порядочности требовали соблюдения
правил приличия. Мужчина оставил бы ее тело здесь, перед тем, как покончить
счеты с жизнью в другом месте... А может, избавившись от Кристин, он решил
бы попытаться начать жизнь сначала?
Кристин обернулась к кровати. Глаза мужчины были открыты. Он прерывисто
дышал.
Взяв револьвер за дуло, она наклонилась над мужчиной и с размаху ударила его
чуть повыше виска. Тот сразу обмяк, глаза вновь закатились, но он все еще
дышал, хоть и слабо.
Не одеваясь, Кристин села рядом, нащупала пульс, соображая, что делать.
Наконец решение было принято. Она поступит, как хотел этот человек.
Вложив револьвер в вялую руку, Кристин поднесла его к тому месту, куда
только что ударила, и, накрыв его голову подушкой, осторожно нажала курок.
Звук выстрела оказался не громче лопнувшего воздушного шарика. Когда Кристин
подняла подушку, наволочка была залита кровью. Девушка положила ее под
голову трупа, и багровая кровь тут же пропитала подушку.
Кристин оглядела комнату.
Полицейские легко обнаружат, что убитый был с женщиной, найдут ее волосы на
постели, слюну, почувствуют запах духов. Но мужчина, лежавший навзничь,
выглядел так, словно покончил с собой. Детективы сумеют определить, что
предсмертная записка написана его рукой. Воссоздать происшедшее им, конечно,
не под силу. Но от их глаз не скроется след удара в гортань — будет
проведено тщательное расследование, объявят розыск женщины, свидетельницы
случившегося, а может быть, и подозреваемой в убийстве.
Никто не видел, как Кристин входила сюда. Она приняла обычные меры
предосторожности. Тем не менее ищейки могут взять след, если займутся делом
всерьез. Нужно предупредить Тони, чтобы уничтожил фотографии.
Кристин стерла отпечатки пальцев с мебели и подоконника и, подойдя к
кровати, взглянула на мертвеца. Значит, он все-таки сумел ускользнуть от
нее. И, к счастью, семья никогда не узнает правды. А Кристин и Тони не
получат лишних шестидесяти-семидесяти тысяч долларов, на которые
рассчитывали.
Энни не помнила, как повернула ключ в зажигании, не слышала, как взревел
мотор. И пришла в себя, только когда впереди показался бульвар Сансет —
бледная бесконечная лента, рвущаяся навстречу с лихорадочной скоростью.
В голове не было ни единой мысли. Холмы мелькнули и остались позади. Энни
машинально делала повороты в нужных местах, не замечая, куда едет; тело, не
сдерживаемое ремнем безопасности, скользило по сиденью. Она все сильнее жала
на педаль. Энни не сознавала, куда направляет машину, но сообразила, что
Эрик, должно быть поехал за ней и сейчас ищет ее у миссис Эрнандес. Почему-
то эта мысль причиняла больше всего боли. Ей нужно скрыться. Побыть одной.
Было бы лучше, если он остался дома. Какое счастье, если никто не найдет ее,
не станет расспрашивать...
Только сейчас Энни поняла, как прекрасно будет, если она вообще никуда не
приедет. Покинуть этот мир и никогда больше не протягивать рук в напрасной
надежде, что тебя поймут и примут...
Да, ничто, пустота — великолепное убежище, особенно сегодня.
И она бежала от Эрика, бежала что было сил, тошнота сжигала горло, вытравляя
последние надежды, которые еще жили в Энни.
...Всегда узнают последними
.
Старая пословица, жестокая и унизительная, словно с силой ударила в лицо.
Разве она не слышала бесконечных историй о беспорядочной сексуальной жизни
Эрика, его легендарных похождениях? Разве не читала о многочисленных связях
с актрисами — вряд ли эти слишком правдоподобные истории могли быть
полностью лживыми. И несмотря на то, что Эрик так горячо все отрицал, разве
он не оказался, насколько узнала сама Энни, лучшим в мире любовником?
... Узнают последними
.
Тело Эрика, лежащее на кровати, его лицо с пустыми глазами... и обнаженные
фигуры рядом, свидетельства извращенного наслаждения, с новой силой встали
перед глазами — омерзительное, постыдное зрелище, притягивавшее ее словно
магнитом. Содрогаясь от отвращения, девушка желала одного — раздавить это
лицо каблуком, уничтожить как ядовитую змею, стереть с лица земли, как
заклятого врага. Только тогда, быть может, ее стыд, ее позор растворятся в
вихре безумного разрушения.
А ведь я мечтала выйти за него замуж
, — повторяла Энни, прибавляя
скорость.
Она отчаянно пыталась освободиться от власти этих глаз, но они цепко держали
ее; усталость, пресыщение и ужасающее равнодушие впивались в плоть
безжалостными крючками.
Гонимая все дальше ненавистью к человеку на постели и убийственным
омерзением к глупой девчонке, верившей ему и хотевшей его, Энни ехала все
быстрее; машина взлетала на холмы, спускалась в равнины на поворотах, тело
Энни с силой ударялось о дверцу. Огни фар высвечивали заросли чапарраля,
лавровые кусты, гравий на обочине...
Но Энни ничего не видела. Как она могла быть так непростительно глупа? И
Эрик... воображал ли он себя ловким соблазнителем, когда сомневался в
собственной мужественности? Казанова, притворившийся импотентом! И она
попалась на удочку; женские, материнские инстинкты отозвались на чувственный
призыв и отчаянное желание Эрика быть любимым.
Но нет, — подумала Энни, — кинжал ее ярости внезапно обратился на
нее самое, — во всем виновата только я. В чем можно упрекнуть Эрика?
Разве он когда-нибудь ранил или предал ее? В конце концов, он был у себя
дома, когда она ворвалась со своим назойливым любопытством!
Разве это преступление — вернуться из Европы на день-два раньше, чем она его
ожидала? Получать наслаждение так, как ему хочется, еще до того, как он
собрался позвонить Энни? Разве Эрик принадлежит ей? Все эти драгоценные
месяцы Эрик оставался ее лучшим другом, единственным источником добра и
тепла, таким близким, родным, как только может быть любимый мужчина. Может
ли она обвинить его в том, что в узком коридоре, соединявшем их
индивидуальности, оказалось несколько закрытых для нее дверей, о которых
Энни не имела права знать.
Разве Эрик не отдал ей лучшее, что было в нем, без условий и торга, в тот
день, когда встретил Энни в доме Дэймона Риса и научил ее искусству
актерской игры? Разве не лечил он раны, нанесенные безжалостной прессой,
нежнейшими словами и ласками весь этот мучительный год и никогда ничего не
просил взамен, кроме радости быть с ней?
Поддавшись логике самообличения, Энни покорно кивнула ночной тьме,
расстилавшейся за лобовым стеклом.
Так можно ли винить Эрика? Нет. Конечно, нет. Нет.
Но почему же это короткое слово наполняет ее такой яростью?
Почему ассоциируется с лицом насытившегося любовью животного там, на
подушке, почему врезалось в сердце острым клинком, убивая остатки уважения к
себе?
А я хотела выйти за него замуж...
Сила собственного гнева испугала даже Энни, и она тряхнула головой, чтобы
прояснить мысли. Ведь все виденное сегодня позволило ей в чем-то понять
Эрика и пожалеть его.
С самого начала их отношений Энни ощущала на себе пристальный взгляд Эрика,
светившийся ненасытным любопытством. Он словно хотел взять у Энни все, что
она отдаст, понять все, что сумеет. Энни чувствовала себя почти опустошенной
этим постоянным напряжением, глубиной его потребности в ней.
И, возможно, в его сомнениях относительно собственной мужественности было
крохотное зернышко правды, и эти обнаженные девушка и юноша в спальне были
попыткой найти нечто вроде стимулятора, его способом бороться с импотенцией,
делавшей его столь прекрасным трагическим актером, возбуждавшей чувственный
голод, всепоглощающую потребность в Энни, в чем-то реальном, словно его
мучительная юность навеки опустошила его жизнь. Да, это, несомненно, так.
Сам Эрик не был по-настоящему реален и мужественно скрывал это от Энни,
позволяя ей опереться на него, на лучшее, что было в нем, защищая ее от
сознания того, что он никогда не станет настоящим мужчиной ни для одной
женщины на свете. Может ли она осуждать Эрика за эти недостатки? Нет.
Даже сейчас образы обнаженных, готовых на все девушки и молодого человека,
раздетых и охваченных желанием, среди смятых простыней, ухмыляющихся лиц,
переплетенных рук и ног вытеснялись взглядом этих пустых глаз, глядевших на
нее так холодно, с ледяным равнодушием...
В конце концов, какое это имеет значение, — нервно уговаривала себя
Энни. Что бы ни случилось и не случится, она всегда может довериться себе,
положиться на себя, опереться на себя.
Что бы ни случилось.
Тогда почему же эта ярость вновь и вновь поднимается в ней с такой безумной
силой, издеваясь над слабыми попытками быть разумной, спокойной, наполняя
легкие, словно ядовитый газ, лишающий дыхания и воли?
Энни не знала. Не знала она и того, когда почувствовала впервые потребность
находить опору в себе, в горьком одиночестве, удерживать окружающий мир на
расстоянии, словно его щупальца вот-вот высосут из нее жизнь, если Энни
подпустит его ближе. Девушка сознавала только, что это чувство старше ее
самой. Это настоящая Энни Хэвиленд, единственная Энни, которую она знала, и
иной женщиной, наверное, уже не могла быть.
Да, она обладала душевной силой, ее единственным союзником, броней, скрытой
за улыбкой, которой Энни приветствовала мир. Но была ли она на самом деле
собой? Разве вся история ее жизни не доказала Энни, что глубоко-глубоко в
душе она не имела ни малейшего представления, кем была на самом деле.
Не было ли в ней такой же внутренней пустоты, как в Эрике? Разве Энни не
чувствовала себя такой же ошибкой природы, как и он? И не в этом ли крылась
истинная причина страстного желания и стыда, испытанных в уютном домике Тины
Меррил? Да, именно так и есть. В этом кроется источник ярости, бушующей
сейчас в Энни, толкающей ее с безумной скоростью лететь сквозь ночь. Была ли
в ней, в Энни Хэвиленд, та простая реальность, в которой она была все эти
годы так безоговорочно уверена? Она думала, что смело шагает по твердой
земле, но под ногами трещал тончайший лед.
Что было настоящим? Ее любовь? Чужой, омерзительный образ Лайны,
выставленный перед всем миром в качестве настоящей Энни Хэвиленд? Пустые
глаза человека на кровати, обнаженные тела его партнеров?
Что же вообще в мире было реальным, подлинным? Жизнь в Ричлэнде, с ее
фальшивой позолотой всеамериканского образа жизни? Лживые истории о прошлом
Гарри Хэвиленда? Лихорадочное возбуждение, когда она обрела призвание
актрисы, женщины, теряющей себя в фальшивой плоти нереальных, никогда не
существовавших персонажей?
Нет... нет... не настоящее... И меньше всего — сама Энни. Веря только в
себя, она каким-то образом давно потеряла часть своей души. Зациклившись на
будущем, не думая ни о чем ином, завороженная работой, успехом, захваченная
планами места, Энни ничего вокруг не видела. Она никогда не была цельной
личностью, реальной, живой... и никогда не будет.
И неожиданно узкая полоса дороги, покорно ложившаяся под колеса, словно
испуганный кролик, заслонила собой все остальное, ускользая от нее,
оставаясь позади. Фары выхватывали из темноты фрагменты пейзажа только для
того, чтобы позволить тьме, молчаливой и торжествующей, поглотить все, что
оставалось за машиной.
Но жесткий, ослепительный свет разочарования, никогда не испытываемый
раньше, резанул по глазам, беспощадно обеднив те великие цели, за которые
боролась Энни, те вещи, на которые, как считала, могла положиться.
Положиться...
Конечно, — подумала она, — людям в этом мире необходима
поддержка, потому что всякий может упасть, и обязательно упадет в конце...
Сама земля под ногами была неверным, фальшивым, предательским основанием
.
Эта мысль помогла Энни выбраться из состояния безнадежности.
Автомобиль мчался по дороге, оставляя позади деревья, холмы и звезды,
немедленно поглощаемые безмолвным мраком.
Чем быстрее, тем лучше, — твердила Энни себе со странным настойчивым
безразличием. — Чем быстрее, тем нереальнее. Пусть вертящаяся планета
наберет скорость и вышвырнет свои создания в безмятежное небытие...
Сама не зная почему, Энни резко свернула в Бенедикт Каньон Драйв, так резко,
что заскрежетали шины, и ринулась в холмы. Улицы мелькали перед глазами,
машина словно по собственной воле опять свернула. Энни оказалась на идущей
извивами в гору узкой улочке. Она услышала паническую жалобу сирены,
увидела, как шарахнулся в сторону встречный автомобиль, и полетела вниз с
холма к маячившим впереди черным деревьям, наконец поняв, куда направляется.
Впереди неожиданно вырос темный дом Дэймона Риса. Он был пуст. Дэймон сейчас
был где-нибудь в пустыне или каком-нибудь дальнем кабачке. Энни усмехнулась,
поняв, что невольно оказалась около убежища, давно покинутого людьми.
Но теперь, словно изображение на киноэкране перед глазами возник дорожный
знак:
ТУПИК
.
А за ним деревянное ограждение и деревья, манившие в открывшееся за ними
ущелье.
Вопль тормозов, словно слабый крик, моливший о помощи, педаль выскользнула
из-под ноги... Слишком поздно холодный разум вступил в безнадежный поединок
с гневом, успевшим сделать свое черное дело. Охваченная ужасом, Энни
пыталась затормозить.
Послышался глухой звук удара, треск ломающегося дерева... убаюкивающее
ощущение падения и забытья. Потом скрежет искалеченного металла, неожиданный
едкий запах внутри автомобиля, заполнивший легкие, словно отвратительная
болотная вонь, сомкнувшаяся над головой, давящая, отсекающая воздух...
Слишком поздно вспомнила Энни о ребенке.
Личный телефон Хармона Керта зазвонил в половине десятого. Сидевший в
одиночестве в своем холодном кабинете Керт поднял трубку.
— Да?
— Это Дугас, сэр.
— Спасибо, что позвонили. У вас есть что-то для меня?
— Думаю, да, сэр. Как я докладывая раньше, женщина, известная по имени
Элис Хэвиленд, покинула мужа, Гарри Хэвиленда, оставив ему дочь, по всей
видимости, рожденную не от него, и прихватив почти все деньги. Я не смог
узнать, кто же такая Элис на самом деле и откуда она родом, но уверен, что
она не умерла, как полагал Гарри Хэвиленд. У меня есть доказательства, что
еще восемь-девять лет назад, после того, как сбежала от Гарри, она была еще
жива.
Керт молчал.
— Но самое загадочное во всей истории, — продолжал Уолли, —
что через некоторое время после отъезда из Ричлэнда Элис объявилась в
Кливленде с грудным ребенком. Маленькой девочкой. Я смог раздобыть их фото,
сделанное несколько лет спустя. Это ее ребенок. Сходство поразительное.
— Мистер Дугас... — нетерпеливо перебил его Керт.
— Позвольте мне договорить, сэр. Теперь нам придется заняться
психологией. Зная Элис и отношение к ней жителей Ричлэнда, логично
предположить, что она избавится от Энни, когда покинет Гарри. К чему ей
такое бремя? Что ни говори, а замужество для нее всего лишь эксперимент.
Ладно. Но, как ни удивительно, она объявилась с еще одной малышкой, над
которой безжалостно издевалась все последующие годы, но всегда держала при
себе. Почему Элис не сделала аборт, не отдала ребенка на воспитание, не
подкинула? Для подобных женщин такое решение вполне очевидно. Тут кроется
какая-то загадка, не так ли, сэр?
Керт молчал, заинтригованный рассказом сыщика.
— Вряд ли это потому, что она решила наказать девочку, — продолжал
Уолли. — Конечно, Элис превратила ее жизнь в ад, заставляла заниматься
проституцией, избивала, ее приятели спали с малышкой, когда хотели. Но чтобы
отыскать причину, нужно найти человека. Того, кто стоял за ребенком, если
так можно выразиться. Понимаете меня, мистер Керт?
— Продолжайте, — отрывисто сказал Керт.
— К сожалению, группу крови д
...Поділитися у соцмережах
