Жанр: Любовные романы
Ящик Пандоры Книги 1-2
...ий. В общем Лу Бенедикт чувствовал,
что у него было все, что нужно для жизни. Прошлое и будущее соединяло
гнездо, теплое, уютное, полное надежд и обязательств, и это вполне
вознаграждало его за упущенное. Так он, во всяком случае, думал.
— Здесь мисс Деймерон, — сообщил менеджер по кадрам, — она
претендует на вакансию в отделе материалов. У нее нет опыта, но очень
высокие тестовые результаты и степень в Висконсинском университете.
— Чем она здесь занимается? — спросил Лу.
— Она родилась на среднем Западе, выросла в Калифорнии. В колледже
средний бал 3,5, согласно заявлению. И... ну, я думаю, вам надо бы с ней
увидеться, сэр.
Лу знал, что это значит: претендентка очень понравилась работникам кадров.
Они не находят недостатков. Он должен принять решение.
— Хорошо. Пошлите ее наверх.
Через несколько минут в дверь постучали. Просунулась голова секретаря с
докладом о мисс Деймерон. Одев пиджак, чтобы выглядеть посолиднее, как
президент компании, Лу встал и вышел из-за стола.
Высокая, хорошенькая, рыжеволосая, удивительно юная для своих двадцати двух
лет и при этом очень хорошо державшаяся девушка вошла и протянула ему руку.
— Здравствуйте, мисс Деймерон, — сказал Лу, предлагая ей кресло
для посетителей. Искоса он поглядывал на нее, когда она садилась. Ее рабочая
юбка облегала длинные аристократические ноги. На ковер она поставила кожаную
сумку.
Она подняла на него удивительно зеленые глаза, в которых таилось нечто
большее, чем выражение поверхностного внимания. Теперь он видел: она больше,
чем хорошенькая.
— Ну, — сказал он, — я наслышан о вас от управляющего по
кадрам, мисс Деймерон. Расскажите мне, почему вас заинтересовала
электроника. Наша компания несколько не в духе молодой женщины с
университетским образованием. Где, значит, вы учились?
— Висконсинский университет, Мэдисон, сэр.
— Что привело вас в Висконсин? — спросил он, стараясь смотреть ей
в глаза, хотя взгляд его невольно скользил по изгибам, хорошо заметным под
юбкой и блузкой. — В той части страны довольно холодно, не так ли?
Она улыбнулась. Ее мягкая приятная улыбка согревала, пробуждая в нем что-то
затаенное.
— Там — хорошая программа по бизнесу, — ответила она, —
поэтому я туда отправилась. Но этот снег и холод — не для меня. Как только я
окончила учебу, то вернулась в Калифорнию. Я всегда хотела делать карьеру
здесь.
Ее заявление лежало перед ним. Она, как он уяснил, рано осиротела. Хотя ее
поведение было очень контролируемым и даже формальным, за этим теплилась,
как он чувствовал, такая женственность, что какая-то частичка его души
потянулась к ней.
— Я просматривала объявления о найме в коммерческих журналах и сразу
заметила ваше. Меня интересуют материалы, закупки и менеджмент. И я помню
кое-что об электронике из учебного курса. Мне нравится здешнее общество, ну,
и у вашей компании есть репутация. По-моему, стоит попытаться. — Она
улыбнулась: — Конечно, зависит от того, как вы на меня посмотрите.
Лу начал рассказывать о производстве и рынке. При этом он поглядывал, как
она сидит, положив ногу на ногу. В ее внешности было что-то царственное, она
была высокой, и в тонких очертаниях фигуры было что-то от амазонки. Золотисто-
рыжие волосы подчеркивали ее привлекательность, как и прекрасная молочно-
белая кожа в крапинках веснушек. Она задала по ходу пару наводящих вопросов,
по которым было видно, что она подготовилась к встрече и получила
представление о его бизнесе. Это произвело хорошее впечатление.
Но большее впечатление произвели ее бедра, слегка двигавшиеся, пока она
слушала, или тонкие икры под чулками. Такие красивые ноги он видел только в
модных журналах. Она сидела в кресле по-деловому, но все же довольно
вызывающе. Даже в ее руках, сложенных на коленях было что-то, таившее в себе
чувственный заряд. Глаза ее постоянно смотрели в его глаза, и, казалось,
излучали ласку. Чем больше он наблюдал за ней, тем более и более возрастал
исходящий от нее вызов. Против воли он поддавался ее очарованию.
Лу не был достаточно светским человеком, чтобы понять, что перед ним
разыгрывалось одно из самых рассчитанных представлений, какие только
случалось видеть чувствительным нанимателям. Он только осознавал, что ее
взгляд и ее физическое обаяние, вкупе с ее очевидной квалификацией, кажется,
сделают для него невозможным отказать ей занять место в компании. Когда он
окончил свою речь, она удивила его, показав на карточки Барбары и детей на
полке позади стола.
— Какая милая у вас семья, сэр. Дети так похожи на отца.
— Спасибо, — сказал он, поворачиваясь к карточкам, — я не
уверен, что это хорошо. Кажется, Барбара единственная из семьи действительно
имеет голову на плечах.
Между тем, скрытый смысл ее комплимента нашел дорогу к его мужскому сердцу.
Она поздравляла его с его явной мужественностью и с привлекательной семьей.
Он заставил себя посмотреть ей в глаза, задавая еще несколько формальных
вопросов.
Ответы были продуманными и корректными. Ему нравилось ее спокойное
достоинство и умение себя вести, а тихая интимность ее тона казалась
соблазнительной.
Наконец, ему осталось только сдаться.
— Ну, — вздохнул он, — я могу сказать вам, мисс Деймерон...
— О, прошу вас, называйте меня Лиз.
— Да, Лиз, — он улыбнулся, — могу вам сказать, Лиз, что наша
фирма также заинтересована в вас, как и вы в ней. Если ваше образование и
квалификация действительно таковы, у вас здесь хорошее будущее. Мы —
сплоченный небольшой коллектив и умеем работать вместе. Мы — не
Дженерал
Моторс
, но гордимся своей работой. Здесь вы, может быть, не станете
знаменитой, но станете уважаемой, и будете знать дело, как нигде.
Ее лицо осветилось, когда она это услышала, сделав ее еще привлекательнее.
— Спасибо, мистер Бенедикт, благодарю вас за доверие, я вас не подведу.
Они встали вместе. Ее тело, вытянувшееся во весь рост, вызвало у него
сильное волнение. Твердые груди обрисовывались под блузкой, бедра
соблазнительно двигались под юбкой. Она была на редкость хороша собой,
трудно было познать все грани ее красоты за одну короткую встречу.
Но он уже решил, что сейчас появилась возможность узнать о Лиз Деймерон
гораздо больше.
— Когда желаете начать? — спросил он.
— Лучше всего сейчас. — Она взяла сумку.
— Хорошо, я провожу вас в отдел материалов и представлю Глену и Ларри.
Они могут начать с демонстрации оснастки.
Пока они шли к лифту, он спросил, где она живет. Она сказала, что живет у
подруги, пока не найдет квартиру. Он предложил ей несколько дней на поиски,
но она с улыбкой отказалась. Входя с ней в лифт, он старался не смотреть на
нее и думал, заметил ли кто-нибудь их вместе в коридоре.
Через пять минут, проводив ее в отдел материалов, он возвращался наверх. Он
почувствовал странное сожаление, расставшись с ней, потому что, когда она
прощалась с ним, ему показалось, что у нее в глазах было что-то вроде
легкого упрека. Она помахала ему из-за стеклянной двери, потом повернулась к
Ларри Витлоу, менеджеру отдела.
Оставшись снова в одиночестве в кабинете, он ощутил смешанное чувство
удовольствия и вины, вспоминая молодую девушку. Он чувствовал, что мысли о
новой встрече с ней мешали ему работать.
Вечером, за ужином, когда он рассказывал о событиях, Барбара заметила в его
взгляде тоскливое выражение.
На другое утро, придя на работу как обычно рано, он был занят десятком
важных дел сразу.
Занятой человек, Бенедикт и не подумал поискать в списках Висконсинского
университета фамилию бакалавра Деймерон или попросить копию ее диплома. В
мире бизнеса и конкуренции не было времени для таких тонкостей. Да Лу и не
был подозрителен. Он и подумать не мог, что юная свежесть Лиз Деймерон может
быть следствием того, что ей — всего восемнадцать. Да и после того
впечатления, которое она произвела на него, это было бы немыслимо.
IX
Нью-Йоркский университет, 3 октября 1951 года — Прошу внимания!
Профессор Натаниель Клир стоял за кафедрой, неподвижный как статуя. Двести
студентов в лекционном зале сразу замолчали. Был слышен только быстрый
шелест страниц, слушатели готовились записывать то, что он скажет.
Профессор скользил по рядам взглядом своих угольно-черных глаз. Волосы его
были темные, виски тронуты сединой. Загар придавал ему отдаленное сходство с
пиратом, тем более, что у него было сильное, поджарое тело, прикрытое
свитером с высоким воротником и спортивным жакетом.
На студентов он производил сложное впечатление. С одной стороны, это был
сильный человек, чье молчание наводило страх на всех, кто ждал его оценок. С
другой, когда он увлекался предметом, то начинал расхаживать взад-вперед по
сцене, излучая энергию мужественности, возбуждавшую слушателей.
Его известность не уступала личному обаянию. В свои тридцать восемь он был
самым молодым из профессоров, назначенных на кафедру современной истории
педагогики в НИУ. Он был руководитель университетского курса по истории
искусств, участник любой заметной научной организации в своей области, автор
солидных трудов по Караваджо на правах докторской диссертации, монографии о
Ван Гоге, удостоенной престижного французского
При д'Арра
, и труда по
обнаженной натуре в классическом и романтическом искусстве, снискавшего ему
мировую известность. Натаниель Клир был, бесспорно, главной
достопримечательностью университетского отделения искусств, как в научном,
так и в педагогическом смысле. Несмотря на строгие требования и оценки, его
аудитория с первого дня семестра была всегда полна заинтересованных
слушателей.
Во многом благодаря ему Лаура и решила учиться здесь. И имея в виду его
критический глаз, она писала вступительную работу по Делакруа. И как знать:
может быть, он был среди тех, кто прочел ее работу и решил допустить ее к
обучению в университете. Еще в самом начале обучения она решила писать
основную работу по обнаженной натуре, под впечатлением блестящей работы
Клира по этому вопросу. Так что именно из-за Клира она сидела сейчас в
десятом ряду, ловя каждое слово человека на кафедре.
Глубокое молчание воцарилось в полном зале в ожидании его слов.
Он показал на стопку работ перед ним.
— Вот ваши доклады, — начал он, — и я на этот раз в вас
разочарован. Мы с вами обсуждали развитие концепции человеческого тела от
иконического, тематического статуса до формально-пластического подхода. Из
этого мы исходили при нашей работе по Микеланджело, Джорджоне и Рубенсу. Я
просил вас проанализировать определенные работы под этим углом зрения, чтобы
нам понять это изменение в перспективе. Но то, что вы мне дали, — он
пригладил свои густые волосы, — представляет собой по большей части
кашу, пережевывание мыслей, заимствованных из работ, которые вы прочли,
включая мои.
Он выдержал паузу, поглядев на студентов, заметно нервничавших.
— Если хотите знать, я читал ваши доклады лично, не привлекая в помощь
аспирантов. Меня интересовало несколько вещей. Знание, понятно, материала,
старание, искренность. Я, конечно, понимал, что будут и неблестящие работы,
все не могут быть интеллектуалами. У всех не может быть чутья к искусству.
Но я ожидал увидеть ваши работы. Свои я, знаете ли, уже читал.
Короткий смешок был ему ответом.
— Не стоит и говорить, — продолжал он, — что я не нашел того,
что искал. Некоторые здесь только для того, чтобы получить оценку. Они
получат, конечно, плохую. Но получат.
Смешок был на этот раз более напряженным и еще более кратким.
— Что мне действительно было нужно, — продолжал он более
серьезно, — это найти людей, прилагающих умственное усилие, способных к
самостоятельной работе, имеющих глаз и сердце. Потому что, студенты —
негодники, только с головой в этом курсе не добьешься хороших результатов,
меньше, чем в других гуманитарных науках, как и естественных. Здесь нужно
единственно иметь сердце, открытое миру, и способность к внутреннему
сопереживанию действительности.
Он выдержал паузу, чтобы его слова произвели впечатление, потом вытащил один
доклад.
— Я хочу зачитать вам пару абзацев из работы студента, — продолжал
он, — обладающего перечисленными качествами. Доклад этот единственный
на неделе, заслуживающий оценки А. Так что остальные могут вернуться к своим
рабочим столам.
Прошу полного внимания. Тема — картина Джорджоне
Концерт
, которая, как вам
должно быть известно, послужила образцом для
Завтрака на траве
Мане,
произведшего шум в Париже лет восемьдесят назад. Наш автор пишет:
Я не могу
согласиться с Хорцовским, когда он считает, что связь между картинами
формальна. Я думаю, Мане начинал с имитации, на свой лад, идеала женской
красоты Джорджоне. Но он пошел дальше; он увидел, что в истории женское тело
трактовалось скорее идеально, чем реалистически, чаще как то, что достойно
восхищения, чем уважения. Мане обратил внимание, что у Джорджоне двое мужчин
даже не смотрят на присутствующих женщин, занятые беседой, в то время как
благодаря женщинам они пьют вино и слушают музыку. Мане пародировал эту
композицию, так что обнаженная женщина на переднем плане смотрит с
любопытством и досадой прямо на зрителя, тогда как мужчины игнорируют ее.
Джорджоне освящал тему мифом и пасторальной традицией. Мане же поставил тему
так прямо, что вызвал ярость художественного истэблишмента. Мане иронически
допускал, что некогда невинный пасторальный сюжет с двумя одетыми мужчинами
и двумя нагими женщинами, теперь шокирует большинство критиков. Так что он
показал нам свое чувство женской красоты вместе с сочувствием трудному
положению женщины в обществе. Профессор отложил доклад.
— Вот студент, у которого есть понимание формы, который не просто
повторяет, как попугай, что она имеет большое значение
. Она... ох, я
назвал пол, прошу прощения, я не хотел этого, как не хочу называть
имя, — она видит, что форма определяется не только взглядом на женщину
в обществе, но и отношением художника к этим представлениям.
Аудитория напряженно молчала.
— Я не скажу, что она зашла далеко в своем анализе, она могла бы,
например подумать над Олимпией
Мане и, скажем, Спящей Венерой
Джорджоне,
чтобы начать с социально принятых представлений о женщине. Здесь она еще не
все видит. — Он улыбнулся, оглядывая аудиторию, с некоторым
вызовом. — Но ведь она еще молода, не так ли? И все же у нее есть
качество, может быть, сомнительное или опасное: изменяться под влиянием
живописи. Такие, как она, могут делать весомые заявления об искусстве. И
хотя у нее нет возможности встать и поклониться, надеюсь, что вы
присоедините свои поздравления к моим.
Раздались аплодисменты, отчасти вызванные авторитетом профессора, но
искренние.
— А сейчас, сказал он, отодвигая стопку, — перейдем к нашему
предмету. Мы остановились на начале Ренессанса...
...Когда он начал свою лекцию, Лаура сидела, как приклеенная, надеясь, что
никто не заметил, как она покраснела. Ей-то казалось, что доклад получился
ужасный, написанный в спешке, она заранее представляла, как исчеркает его
профессор своим синим карандашом. Ей нравились сумрачно-чувственный
Джорджоне и странно-печальный Мане, о которых она писала, но ей не казалось,
чтобы она действительно понимала их.
И вот теперь — высшая похвала и ее докладу и ей самой! Месяц она так
старалась не смотреть на него, что едва могла конспектировать его лекции. Он
был не просто хорош собой и удивительно мужествен, но так полон жизни и
энергии, что у нее захватывало дыхание просто от взгляда на него. Когда она
впервые увидела его, то была поражена его молодостью и резким,
обескураживающим юмором, державшим студентов в напряжении. Как не похож он
был на свои холодно-рассудительные книги! В темных брюках и неизменных
свитере и пиджаке, облегавших его сильное тело, он расхаживал по сцене,
похожий на дикого кота, подвижного и хищного. По прошествии этих недель для
нее спокойный тон писаний профессора пришел в гармонию с его острыми
лекциями. Она поняла живой, мужественный характер его интеллекта. Он
пользовался своим умом, как атлет своим телом — мускулами и сухожилиями, с
гордой уверенностью в способности побеждать в своем деле.
В нем было что-то героическое, что вызывало восхищение Лауры. С самого
начала она поняла, что она не ошиблась, придя к нему в НИУ. Завлекательность
его книг дополнялась прелестью работы под его наставничеством. Он знал все,
что имело значение в истории искусства. Она планировала посещать все курсы
Клира, если позволит советник факультета. Она готова горы сдвинуть,
совершенствуя свой молодой ум, чтобы понять его идеи.
И вот сегодня он сказал, что она достойна этого. Сегодня он поставил ей
А
!
В конце занятия она присоединилась к студентам, столпившимся у кафедры,
чтобы забрать доклады. Она взяла свой и пошла к выходу, но его голос
остановил ее.
— Итак, — сказал он, — теперь вы обрели лицо и имя. Натаниель
Клир стоял за спиной, скрестив руки на груди.
Лаура покраснела и онемела, сжав в руке доклад.
— Работа у вас блестящая, — сказал он, подходя вплотную, — я
рад сказать вам это лично.
— О, благодарю вас, профессор Клир, — сказала она тихо, оцепенев
от его близости. Он оказался выше и сильнее, чем ей представлялось. Запах
его чистой кожи смешивался с легким запахом табака и лосьона. Он, кажется,
смотрел одобрительно, хотя и скептически, на это маленькое, испуганное
создание, оказывается, написавшее доклад, который он оценил столь высоко.
— "Нам надо как-нибудь выпить с вами кофе, — сказал он
властно. — Я хочу узнать о вас побольше. Откуда вы, как попали в мою
группу, — он улыбнулся. — Надо же мне знать, что из себя
представляют мои лучшие студенты.
— О, благодарю, — пролепетала она, все еще сжимая в одной руке
доклад, в другой — книжки, — конечно, спасибо.
Он поглядел на часы.
— Сейчас — четыре. Почему бы нам не сделать это прямо сейчас?
Она так и стояла, не зная, что ответить.
— Ведь у вас сегодня больше нет занятий? — спросил он. Лаура после
секундного колебания, покачала головой:
— Нет. То есть, не будет.
— Не иначе, в библиотеку собрались?
Он как будто читал ее мысли. Ежедневно она сидела в читальном зале, с
четырех до семи, прежде чем отправиться домой ужинать.
— Пойдемте, — рассмеялся он, беря ее под руку. — Я вижу, вы и
так слишком много работаете. Не спешите в библиотеку. Сделайте перерыв.
Его напор, властная сила его пальцев, подействовали на нее гипнотизирующе.
Слабо улыбнувшись, она пошла за ним.
Его небольшой кабинет со множеством солидных томов по искусству, находился в
конце коридора, и оттуда открывался замечательный вид на Вашингтон-Сквер и
на город. Он на минуту оставил ее одну, вышел в холл и вернулся с двумя
чашками кофе. Она стояла и смотрела в окно. В холодном воздухе падали
снежинки и летели листья, а студенты торопились в общежитие или метро.
— Готический вечер, — сказал он, читая ее мысли, — свист
ветра, низкое небо, ветер ерошит волосы, хорошенькие девушки — с розовыми
щеками и шарфами на шейках. Хороший университетский вечер. Вы согласны, мисс
Белохлавек?
Лаура в удивлении посмотрела на него. Он произнес ее чешское имя правильно и совершенно естественно.
— Я немного говорю по-чешски, — улыбнулся он, передавая ей чашечку
кофе. — При моей работе приходится хватать верхушки многих языков.
Он сел за стол на вертящийся стул и поглядел на нее. Теперь она открывала в
нем новые черты: орлиный нос, сильные волосатые руки, золотистые искорки в
темных глазах.
— Расскажите о себе, — сказал он тем же властным тоном, который
так подействовал на нее в лекционном зале.
Лаура постаралась собраться с мыслями.
— Ну... я жила у дяди и тети здесь, в Квинсе, после того, как... как не
стало моих родителей. Я занималась в школе Мартина ван Бюрена. Я много
рисовала, но потом бросила это дело. Я решила, что мне лучше заниматься
историей искусства. И... услышала о вас. Подала заявление в этот университет
и меня приняли. Ну, вот и все. Я не очень интересна.
— О, нет, вы — интереснее, чем вы думаете, — сказал он, глядя ей в
глаза. — Я это уже вижу. Вы хотите специализироваться по
искусствоведению?
— Да, да.
— А дипломная работа?
— Хотела бы. Если получится...
— О чем? Какой период?
— Ну, — Лаура покраснела, — я еще не решила, но, думаю,
обнаженная натура.
Он уже добился от нее признаний, которых она никогда не делала. Ее
сокровенные мысли об искусстве действительно были как-то связаны с тайной
человеческого тела, которая давно волновала ее, но которая требовала глубины
анализа. Ее призвание в искусстве было неотделимо от личного интереса.
Профессор улыбнулся:
— Хотите потеснить меня?
— Что вы, профессор Клир, — сказала она, вспоминая его блестящую
работу, — мне никогда...
— Ерунда, — перебил он, — вам это по силам. Конечно, вы
будете оригинальны и оставите свой след в науке. Для чего же мы здесь, как
не для того, чтобы готовить почву для тех, кто нас превзойдет?
Наступило молчание. Она была поражена и его проницательностью, и его
великодушием.
— Я сегодня, — сказал он, — выделил вас потому, что в вашей
работе было что-то от настоящего художника. Более глубокое чувствование,
отделяющее вас от других. Скажите, я не очень ошибусь, если предположу, что
минуту назад вы невинно солгали, сказав, что вы совсем бросили рисовать?
Она снова покраснела. Как, однако, он ее понимает!
— Я еще рисую, — призналась она, — в свободное время. Но все
выбрасываю.
Это была не совсем правда: в ее маленькой комнатке хранились наброски
портретов самого Натаниеля Клира, в свитере и спортивном жакете, сделанные
по памяти, когда она вспоминала его в лекционном зале.
Если он понял, что это — неправда, то не показал виду.
— Не думаю, что это разумно, — сказал он, — ваши работы — это
ваш личный документ. Разрушая их, вы наступаете на что-то в самой себе,
говоря, что это — не важно. Было бы лучше, если бы вы все это где-нибудь
сберегли, пусть даже никогда не просматривая.
Лаура ничего не ответила. Она не решилась взглянуть в его холодные
проницательные глаза, хотя ловила каждое слово.
— С другой стороны, — улыбнулся он, — это говорит мне о вас
кое-что еще. Вы хотели быть художницей, но передумали. Все же вы продолжаете
работать, но выбрасываете свои работы. Вы ничего не говорите у меня на
занятиях, никогда не поднимаете руки, но именно вы написали лучшую работу за
долгое время. Хотите знать, что я заключаю из всего этого?
Заинтригованная, Лаура кивнула.
— Что у вас — два лица. И по уважительной причине. Вы не такая, как
другие. Конечно, лучше, но прежде всего вы — другая. И это заставляет вас
чувствовать себя одиноко, как в изгнании. Вырастая и учась, вы не будете
знать скучных забот и мечтаний других людей, но также — чувствовать их
заботу и сопричастность.
Он помолчал, чтобы его слова дошли до нее. Можно было бы считать их
самонадеянными, он ведь ее так мало знал, не будь в них столько правды.
— И это одиночество, — продолжал он, — пугает вас. Вы не
хотите его. Вы хотите смешаться с другими, но уже догадываетесь, что это у
вас не получится. Ведь такая дилемма? И вам кажется, что вы нашли
компромисс, нишу на границе обычного общества. Это — научная степень в
искусствоведении и какой-то уголок для преподавания, позволяющий немножко
творчества, без того, чтобы за него расплачиваться. И никакой жизни голодных
художников, Лаура — можно, я буду вас так называть? Никаких мансард с
тараканами. Вместо этого — уютный кабинетик, вроде моего. Верно?
Лаура покраснела, потом побледнела от смущения.
...Закладка в соц.сетях
