Жанр: Любовные романы
Ящик Пандоры
... улыбающимся лицом, услышат его лживые
обещания и обман.
— Это серьезные обвинения, сенатор Боуз, — заметила
журналистка. — Вы можете подтвердить их документально?
— В материалах моего комитета, как и в
Конгрешнл рекорд
, —
сказал Эмори Боуз, — можно познакомиться с неопровержимыми
доказательствами того факта, что политические пристрастия мистера Ланкастера
все без исключения повторяют взгляды левых в этой стране, а также вы найдете
и доказательства того, что объявленное во всеуслышание намерение мистера
Ланкастера добиваться места в американском Сенате означает, что он будет
действовать в интересах коммунистического блока, как мировой силы, и в
интересах принципов Коммунистической партии.
Как и следовало ожидать, Боуз уклонился от прямого ответа. Он не мог открыто
объявить Хэйдона Ланкастера коммунистом, потому что у него не было на этот
счет никаких доказательств. Он мог только с помощью весьма прозрачных
намеков проводить мысль о том, что взгляды Ланкастера совпадают с позицией
левого крыла. Но поскольку эта мысль тоже не была бесспорной, Боузу
приходилось призывать на помощь все свое красноречие, чтобы навлечь на
своего оппонента подозрение и презрение, и в то же время заткнуть рты тем, у
кого могло возникнуть желание выступить в его защиту.
Кэрол Александер позволила рассерженному сенатору изливать свою злобу целых
три минуты. Его идея была понятна: Хэйдон Ланкастер представлял собой
скрытую угрозу Сенату и всей Америке.
— Если этот человек или подобные ему достигнут высот исполнительной,
законодательной или судебной властей, — заключил Боуз, — мы можем
распрощаться с нашими свободами, гарантированными Конституцией. Хэйдон
Ланкастер выступает за ослабление и последующее уничтожение этих свобод, а
также за полную ликвидацию демократии, за которую мы боролись и умирали.
Праведный гнев Боуза был настолько силен, что его трехминутное выступление в
буквальном смысле перевесило длинное интервью Ланкастера. Почувствовав этот
дисбаланс, Кэрол Александер решила закончить передачу несколькими
замечаниями личного характера, которые она выудила из Хэла относительно его
опыта в корейской войне и влиянии этого опыта на выбор политической карьеры.
— Я вырос, пользуясь всеми благами, которыми страна может наделить
одного недостойного индивида. Я всегда чувствую себя немного виноватым. Я
знаю, что в глубине души я хочу вернуть все, что могу, чтобы как-то отдать
свой долг.
В кадре застыло неподвижное красивое лицо Хэла, и дальше говорила Кэрол
Александер.
— Жертва коммунистического обмана или великий американец? —
задавала она вопрос. — Предатель или будущий президент Соединенных
Штатов? Разные люди по-разному оценивают Хэйдона Ланкастера. Его военные
заслуги уже отмечены Медалью Чести. Сейчас он хочет занять более
ответственное место в законодательной жизни Америки. Если он победит Эмори
Боуза этой весной на первичных выборах от Демократической партии, это будет
целым событием, потому что еще ни один сенатор с таким же влиянием, как
Боуз, не проигрывал первичные выборы. Возможно, именно в этом заключается
причина того, что Эмори Боуз считает делом своей чести остановить Ланкастера
и, более того, изгнать его с политической арены.
— Где же находится истина? — спрашивала она. — Это должны
решить в нынешнем году жители Нью-Йорка. И если Ланкастер победит в Нью-
Йорке, то дальнейшую его политическую судьбу в один прекрасный день могут
решить граждане всей страны, когда будут избирать своего президента. С вами
была Кэрол Александер. Благодарю за внимание и спокойной ночи.
Элизабет Бонд сидела перед телевизором в своем кабинете в квартире,
занимающей весь последний этаж, и смотрела на застывшее изображение Хэйдона
Ланкастера.
Она была погружена в глубокое раздумье. Сегодня вечером она включила
программу новостей из чистого любопытства, поскольку знала, что руководство
компании пригласило нового спонсора, чье влияние могло бы пригодиться ей в
будущем. Но когда началось интервью с Ланкастером, что-то заставило ее
прекратить все дела и сосредоточить свое внимание на нем.
До этого она только слышала его имя. Но магнетизм, исходивший от него с
телеэкрана, подействовал на нее как гипноз. Поражало и то, как он отвечал на
самые острые вопросы журналистки. Ему удалось создать образ наиболее
противоречивого деятеля на американской политической сцене, затронутой
паранойей, но в то же время все подозрения против себя оборачивать в свою
пользу.
Будущий президент...
Слова Кэрол Александер эхом отозвались в ушах Тесс. Можно ли, глядя на
красивое лицо Ланкастера, представить его в Овальном кабинете? Тесс считала,
что она может судить о будущем не хуже других. Как в личной жизни, так и в
своей работе, она постоянно взвешивала различные варианты, высчитывала
отдельные опасности и преимущества. Однако раньше она никогда не
задумывалась непосредственно о политике.
Но сегодня вечером она думала о Хэйдоне Ланкастере. Награжден почетной
Медалью Чести. Обладает огромным состоянием и не меньшим обаянием. Очевидно,
серьезный политический деятель. Фигура, вызывающая вокруг себя споры.
Муж богатой наследницы, избалованной молодой женщины, любимицы высшего
общества задолго до своего дебюта в нем.
Но у супругов не было детей.
Тесс смотрела на умные глаза, сильный подбородок, блестящие темные волосы.
Неужели это лицо будущего?
Почему бы и нет? В конце концов, все возможно. Тесс многократно в этом
убеждалась. И весь смысл ее жизни заключался в том, чтобы доказать это.
Хэйдон Ланкастер, размышляла она. Президент Соединенных Штатов.
Ее грезы прервал голос. Он принадлежал Уину. Уин был в пижаме и халате,
готовый ко сну.
— Лиз, ты идешь? — спросил он, касаясь хрупкими пальцами ее
молодого плеча.
Она перевела взгляд от постаревшей руки на красивое лицо на экране.
— Сейчас иду, — сказала она голосом Лиз. Она с усилием вернулась к
Уинтропу Бонду, потому что в мыслях была уже очень далеко от него.
План, который начал созревать в ее голове, казался слишком смелым, чтобы
воспринимать его всерьез. Даже такой коварной и хитроумной женщине, как она,
не под силу завоевать Хэйдона Ланкастера. Он был вне пределов ее
досягаемости.
С другой стороны, размышляла она, поднимаясь, чтобы идти в спальню к мужу,
мир непредсказуем. Все может случиться.
Она вошла в спальню, свернулась клубочком рядом с мужем и обняла его за шею.
— Дорогой, — сказала она. — Не кажется ли тебе, что мы оба в
последнее время слишком много работали? Мне до смерти хочется недели на две
уехать в Напили. Эта зима мне ужасно надоела. Мне так хочется немного
позагорать вместе с тобой и как следует поплавать.
Он поцеловал ее в щеку и улыбнулся.
— Лиз, это самое лучшее предложение, какое я слышал за целый день.
XI
Уолл-стрит джорнэл
, 21 февраля 1958 года Уинтроп Эллис Бонд IV, председатель совета директоров и главный держатель
акций компании У. У. Бонд
утонул в море, как полагают, в результате
сердечного приступа.
Бонд, отпрыск самой влиятельной семьи в деловом мире Америки, ведущий
уединенный образ жизни, отдыхал в своем доме на Гавайях. Его тело было
найдено прислугой. Приливом его прибило к коралловому рифу близ его частного
пляжа. Его супруга Элизабет пыталась делать ему искусственное дыхание,
прежде чем его отвезли в Мемориальную больницу
Мауи, где по прибытии в
10.22 утра по среднему тихоокеанскому времени констатировали его смерть.
Врачи, осмотревшие его, засвидетельствовали, что во время купания в море с
Бондом случился сердечный приступ и он потерял сознание. В 1952 году он
перенес небольшой тромбоз коронарных сосудов без особого ущерба для
сердечной деятельности. По словам членов его семьи, Бонд не был сильным
пловцом, но хорошо знал океан вблизи своего дома. Вскрытия не производилось.
Вчера утром новость о неожиданной смерти миллиардера вызвала резкое
понижение стоимости акций, но к концу дня положение выровнялось.
Представители У. У. Бонд
заверили держателей акций, что в ближайшие недели
произойдет передача власти новому руководству, но что в политике корпорации,
а также в штатном расписании никаких изменений не предполагается. Согласно
уставу компании, место отца как председателя совета директоров займет сын
Бонда от предыдущего брака, Уинтроп V, член совета директоров и один из
высших руководителей компании в последние десять лет.
Кроме жены и сына, у Уинтропа Бонда осталась дочь от предыдущего брака Гей,
сестра Джессика и четверо внуков.
Прощание с телом состоится в понедельник в помещении Объединенной
методистской церкви в Уайлуку, Гавайи
.
Это был праздничный вечер.
В
Уолдорфе
только что состоялся показ весенней коллекции Лауры, и она
имела грандиозный успех. Лаура восприняла это с облегчением, потому что
модели, которые она создала для этого сезона, отличались от всего
показанного ранее своей необычностью. В них Лаура проявила свою наиболее
эксцентричную и авангардистскую сущность, в них явно просматривались
изменения, происходившие в ней как личности и художнике в этот момент ее
жизни. Ей и самой казалось, что на этот раз она зашла слишком далеко.
Но главным покупателям и журналистам шоу, по-видимому, понравилось,
некоторые просто приходили в экстаз. Заказы так и сыпались, велись разговоры
о том, что в этой коллекции Лаура достигла высочайшего международного
уровня. Все говорило о том, что Лаура, осмелившись немного выйти за
привычные рамки, достигла большой удачи как модельер.
Вечером Лаура и Тим собирались отметить эти хорошие события праздничным
ужином дома. В холодильнике их ждала бутылка шампанского, и Лаура перед тем,
как уйти на работу, накрыла стол своей лучшей скатертью и поставила свечи.
Они с Тимом подшучивали над своим
свиданием
, но влюбленные взгляды,
которыми они обменивались, не оставляли сомнений в том, что это событие
имело большое значение для них обоих.
Их отношения нуждались в срочном обновлении. За последние месяцы узы,
связывающие их, заметно ослабли и их брак подвергался опасностям, характер
которых обоим был непонятен.
На поверхностный взгляд могло показаться, что причиной всему стала тайная
страсть Лауры к фотографии, потому что эта страсть оказывала влияние как на
ее работу, так и на личную жизнь.
В своей гардеробной она устроила темную комнату и теперь все свои снимки
проявляла дома. В этом была финансовая необходимость, учитывая цены в
коммерческих фотолабораториях, но в этом заключался и некий символ. Лаура
надеялась, что если она перенесет свое занятие под крышу собственного дома,
она тем самым заставит Тима смириться с этим домашним и, следовательно,
невинным фактом их жизни.
Но Тим вел себя так, будто бы темной комнаты не существовало, и более того,
как будто бы не существовало и самого увлечения Лауры фотографией. Когда бы
она ни предупреждала его, что идет на улицу снимать или что ей нужно что-то
проявить в темной комнате, он смотрел на нее с рассеянным, раздраженным
видом, будто бы она объявляла о каком-то неожиданном для него плане
действий, который нарушал всю их домашнюю привычную жизнь.
В результате Лаура перестала заранее предупреждать его о своих
фотографических вылазках. Она знала, что он не одобряет ее и что любое
упоминание о фотографиях только отравит их отношения.
Когда она только начинала увлекаться фотографией, Тим просил, чтобы она не
бродила в одиночестве по не слишком приятным районам Нью-Йорка в поисках
своих героев. Она пыталась объяснить ему, что камера для нее идеальная
защита и что никто ни разу не пытался угрожать ей. Но он так ничего и не
понял.
Но сейчас этот довод не возникал, потому что Тим сменил свои увещевания на
холодное молчание. Когда Лаура выходила снимать, она обычно оставляла ему
дружеские записки:
Вышла на часок. Приду к девяти. Люблю. Лаура
. Тим
игнорировал их. Когда она возвращалась домой, обремененная тяжелой сумкой с
камерой, Тим или читал с мрачным видом, или сидел, уставившись в телевизор.
Ее записка так и лежала нетронутой на кухонном столе.
Часто, когда она делала свои снимки, ее наполняло внутреннее возбуждение, ей
хотелось поскорее попасть в темную комнату и начать проявлять их. Но она не
могла разделить свою радость и воодушевление с Тимом. Она знала, что это
только вызовет его раздражение.
Если в редких случаях он и нарушал молчание относительно ее нового
увлечения, он делал это только для того, чтобы упрекнуть ее, и в самой
резкой форме. Однажды, когда она увлеклась серией фотографий на новый сюжет,
она не успела сделать наброски, которые обещала к утру Мередит. Тим
ухватился за эту небольшую оплошность и придрался к ней:
Так ты фотограф
или модельер?
— при этом его губы изогнулись так презрительно, что она
почувствовала себя виноватой, смутилась и не знала, что ответить.
Однако она не могла отрицать — она была и фотографом, и модельером. Ее
занятия фотографией значили для нее больше, чем простое увлечение. Они
составляли такую же часть ее, как и создание моды. И хотя фотография еще не
стала ее профессией, она имела для нее такое же значение и отнимала столько
же времени и усилий.
Признание этого факта и радовало ее и немного беспокоило. Камера стала
выходом для того, что всегда было запрятано в глубине души Лауры. Снимки
незнакомых людей открывали для нее путь к собственному сердцу. Когда пленка
проявлялась, она испытывала чувство благоговения и облегчения, как будто на
ее глазах восстанавливалась почти утраченная, но существенная часть ее
натуры. Она ощущала свою сопричастность с человеческим родом, и с каждым
разом это единство становилось глубже, радостней.
Но она не могла поделиться всем этим с мужем. Более того, пропасть между ней
и Тимом все расширялась. Он стал возвращаться с работы слишком поздно,
иногда не приходил к ужину, нередко от него пахло алкоголем и он был в
переменчивом, опасном настроении.
Она не смела задавать ему вопросы насчет его опозданий. Она понимала, что он
платил ей той же монетой. Если она считала для себя возможным задержаться на
два часа, то он — тем более.
Однажды, когда он поздно пришел домой и лег спать, ей показалось, что от
него пахнет духами. Она еле сдержала злые и горькие слова, справедливо
предположив, что он специально добивается ссоры.
Спустя некоторое время она решила, что наступил подходящий момент для
серьезного разговора о том, что омрачает их брак. Но он грубо прервал ее,
сославшись на то, что у него нет времени. По его глазам было видно, что он
не желает мириться с существующим положением. Он хочет вернуть прошлое,
когда компания
Лаура, Лимитед
была ее единственной работой и когда она
была поглощена только любовью к нему.
Время шло. Лишив себя задушевных бесед, они вдруг испытывали непреодолимую
тягу друг к другу, и прежнее тепло их отношений соединяло их в немой
физической близости. Они занимались любовью рано утром или вечером перед
ужином и тихо сидели в постели вместе, прислушиваясь к дыханию города за
окнами и ощущая отголосок их прежней близости.
Но, как оба они и подозревали, это был всего лишь отголосок прежнего
счастья, а не твердая основа для любви и доверия. Сознание этого отравляло
их радость, потому что оба они знали, что эти безмятежные дни больше никогда
не повторятся и между ними навсегда пролегла холодная тишина. И даже в
моменты самых горячих объятий они ощущали, что пропасть в их отношениях не
преодолена, она появится снова, как только дни потекут как обычно.
Лаура не знала, как ей бороться с тем, что неумолимо разъединяло ее с мужем.
Она понимала, что Тим успокоится только тогда, когда она навсегда бросит
фотографию. Он смотрел на ее одинокие выходы с камерой как на запрещенные,
даже порочные искания приключений. Они возбуждали в нем нечто очень близкое
к ревнивой ярости. Он с отвращением отворачивался от сделанных ею снимков
людей, которые считались отбросами общества.
Но сейчас для Лауры отказаться от фотографии означало бы предать себя. За
короткий промежуток времени — в один год — камера стала для нее такой же
жизненно необходимой, как и другие стороны ее существования. Поэтому у нее
не было иного выхода, нежели пытаться примирить мужа с ее занятиями
фотографией и постараться вписать их в привычный образ жизни, который она
нарушила.
Сегодняшний праздничный ужин дома, как надеялась Лаура, должен был стать
одним из тех драгоценных моментов, когда ее прежняя близость с Тимом
преодолеет их начавшееся отчуждение.
Ее надежды касались не только чисто эмоциональной стороны, но также и
физической. Почти две недели они не были близки с Тимом, им мешали и
напряжение, связанное с весенним показом мод, и конфликт в их отношениях.
Она безумно желала его. Ее тело рвалось к теплому прикосновению его рук, к
медленному возбуждению от его объятий. Она надеялась, что сегодняшний вечер
снова сблизит их.
Но после обеда случилось нечто такое, что нарушило ее планы.
На работе после вечернего шоу было относительно спокойно, поэтому Лаура ушла
на час раньше, чтобы поснимать в Бронксе, где она надеялась встретить одну
из своих любимых новых героинь, молоденькую проститутку по имени Мария.
У Марии, которой не исполнилось и двадцати лет, мать была испанкой, а отца
она не знала. Она была удивительным объектом для фотографии. Под вульгарной
краской и одеждой, в которой она занималась своим ремеслом, скрывался ангел
красоты. Внешность опытной проститутки скрывала создание нежное, робкое и
наивное, как учащаяся воскресной школы.
Мария была живым воплощением вечной борьбы между Добром и Злом, так как ее
настоящий характер был в такой же степени ангельским, как ее профессия
грубой и позорной. За последний месяц Лаура сделала целую серию трогательных
снимков, в которых ей удалось схватить эти две стороны личности Марии, и
сегодня она намеревалась добавить к ним кадры, сделанные прямо на улице, где
Мария и занималась своей профессией.
Но, к всеобщему удивлению, именно в этот день полиция решила провести в том
районе, где промышляла Мария, рейд. Марию арестовали буквально под носом у
Лауры.
Под впечатлением от случившегося Лаура взяла такси и поехала за фургоном в
полицейский участок, где предложила залог за Марию в обмен на право
сфотографировать ее в этот не очень-то доходный период ее трудовой жизни.
Бюрократическая волокита в полицейском участке заняла много времени, и Лаура
освободилась довольно поздно. Она позвонила к себе в офис и попросила
передать Тиму, что задерживается.
Ей удалось сделать несколько десятков портретов Марии, красноречивой в своем
терпении, и в комнате задержания, и во время выкупа под залог. Она сделала
также очень интересные фотографии других проституток, скучающих полицейских
и судьи. Она была настолько удивлена атмосферой вялого сотрудничества, почти
домашних отношений между блюстителями закона и нарушительницами
общественного порядка, что забыла о времени.
Было почти половина десятого, когда уставшая после своего приключения с
Марией, волоча тяжелую сумку с камерой, проголодавшаяся и запыхавшаяся Лаура
наконец приехала домой. Она поднялась на лифте и вошла в квартиру.
Из гостиной доносился запах сигарет. Значит, Тим был дома.
— Тим? — позвала она.
Она сняла пальто, оставила сумку с камерой в прихожей и пошла на кухню.
Она прошла столовую. Стол был накрыт к ужину. Две свечи уже наполовину
сгорели. В ведерке стояла бутылка шампанского.
В воздухе явно пахло грозой. Но у нее не оказалось достаточно времени, чтобы
подготовиться к тому, что последовало.
Когда она вошла на кухню, перед ней откуда ни возьмись возник Тим. Он был
без пиджака, мощная грудь виднелась в открытом вороте его рубашки. Лицо было
красное.
По его глазам она поняла, что он пил.
— Тим, прости меня, — начал она. — Я просто не могла иначе.
Надеюсь, что я ничего не испортила. Я так мечтала о сегодняшнем вечере...
Она умолкла. Он надвигался на нее так угрожающе, что она попятилась назад, в
коридор, ведущий в спальню. Тим казался ей огромным, страшным. Его молчание
пугало ее еще больше.
— Тебе не передали записку? — спросила она. — Я позвонила в
офис, как только поняла, что не успею вернуться вовремя.
— Какую записку? — переспросил он сквозь зубы. Слова под действием
алкоголя звучали невнятно, но в них чувствовался сдерживаемый гнев, и от
этого они были только страшнее.
— Я звонила к себе в офис, — сказала Лаура дрожащим
голосом. — Марию, мою подругу, арестовали, и мне пришлось выкупать ее
под залог...
Тим недоверчиво качал головой.
— Мне никто ничего не передавал.
Лаура по-прежнему пятилась назад. Незаметно для себя она оказалась в
спальне. Коснувшись кровати, она остановилась.
— Я же тебе сказала. Я попросила Мередит...
— Что мне должны были передать?
— Тим, если бы ты слушал...
— Ужин по особому случаю, — мрачно бормотал он. — Только для
нас двоих. Помнишь? По особому случаю. Но ты не пришла. Я был один. И мне
никто ничего не передал. Я не такой дурак.
Он как будто нагибался перед ней, сворачивался, готовился к прыжку на нее,
как зверь. От его вида она побледнела.
— Тим, послушай меня, — сказала она. — Я старалась... я
позвонила...
Не успела она договорить, как неожиданно он ударил ее рукой по лицу с такой
силой, что отбросил на кровать, как тряпичную куклу. Ее щека онемела. Из
глаз посыпались искры. Какое-то мгновение она не могла шевельнуться.
Она посмотрела на него снизу вверх. Его глаза сверкали, в них горела такая
ярость, что ей хотелось расплакаться.
— Звонила... — он произнес это слово с таким злобным презрением, с
такой ненавистью, что кровь застыла у нее в жилах.
Он неожиданно сделал шаг к ней и выбросил руку, чтобы еще раз ударить ее.
Она, как ребенок, пыталась забиться под одеяло. Его глаза горели как красные
угли, зрачки полыхали гневом. Она знала, что он пьян. Но один алкоголь не
смог бы так страшно подействовать на него.
— Можешь врать мне что угодно насчет того, где ты была, — сказал
он. — Давай, пораскинь мозгами. Не теряйся. Сочиняй, что хочешь. Но не
смей говорить мне, что предупреждала, ты, ничтожная лгунья. Записки не было.
Ты меня слышишь?
Он склонился над ней, сжимая и разжимая огромный кулак, как оружие. Он занес
над ней кулак и смотрел, как она съеживается от страха и отчаянно цепляется
за подушки.
Она не могла найти слов. Из-за горячей боли в щеке и глазу, из-за его
безумной угрожающей позы она боялась говорить. Она уже не пыталась взывать к
его разуму, все вытеснял чисто физический страх.
— Давай, — сказал он, хватая ее за плечи. — Говори,
обманщица. Ты не звонила. Не предупреждала. Говори. Признайся! —
Повторяя эти слова, он тряс ее с ужасной силой. Он был огромный, как лев, а
она так же беспомощна в его руках, как лань. Голова ее билась о подушки, ей
становилось от этого плохо, перед глазами все плыло.
Она молчала. Ей было слишком страшно произнести даже одно слово. Она только
с изумлением смотрела в его глаза, которые были устремлены на нее с такой
ненавистью, что в них не осталось места другим человеческим чувствам. Это
был взгляд зверя, полный злобы к своему врагу и жажды покончить с ним.
Наконец он отбросил ее. Возвышаясь над ней, он хрипло дышал. Его силуэт
чудовищно рисовался на фоне освещенного дверного проема. Лаура лежала на
спине и смотрела на него расширившимися от ужаса глазами.
Вдруг все внезапно изменилось. Он вздохнул. Приступ его, по-видимому,
прошел. Его звериная поза, его животная ненависть исчезли, перед ней снова
стоял ее муж. Он выглядел измученным и испуганным.
Видя все это, Лаура еле сдерживала слезы, рыдания вырывались у нее из горла.
Она все еще пряталась от него в смятой постели, но ее душа рвалась к нему.
Наконец он присел на край кровати и закрыл лицо большой ладонью.
— О, Господи, — вздохнул он глубоким, хриплым голосом. — Ах,
моя нежная Лаура.
Не глядя на нее, он мягко коснулся ее руки. Она приникла к нему.
— Господи, — шептал он ей в ухо. — Прости меня.
Она поцеловала его в щеку и ощутила на ней горячие слезы. Их слезы
смешались, когда она крепче прижала его к себе. Она все еще не могла
говорить. Она прижалась к нему со всей силой, на которую была способна. В
руках, обнимавших ее, чувствовалась такая же мощная и
...Закладка в соц.сетях
