Жанр: Любовные романы
Хранитель смерти
...чтожено.
Джейн удивленно уставилась на доктора.
— Сколько он заплатил вам за это? Вы не продешевили?
Вспыхнув, Хильцбрих поднялся.
— Больше мне нечего вам сказать.
— Зато мне есть. Во-первых, я хочу показать вам, чем все это время
занимался Брэдли Роуз. — Потянувшись к своему портфелю, Джейн вытащила
оттуда стопку фотоулик. Одну за одной она разложила снимки на журнальном
столике, составив диковинную галерею жертв. — Это дело рук вашего
пациента.
— Я прошу вас уйти отсюда.
— Взгляните, что он сделал.
Доктор повернулся к двери.
— У меня нет необходимости смотреть на это.
— Глядите, черт вас дери!
Хильцбрих остановился и медленно повернулся к журнальному столику. Когда он
посмотрел на фотографии, его глаза округлились от ужаса. Доктор замер на
месте, а Джейн, поднявшись с дивана, спокойно двинулась к нему.
— Он коллекционирует женщин, доктор Хильцбрих. И вот-вот добавит в свое
собрание Джозефину Пульчилло. Совсем немного — и он убьет ее. Превратит в
нечто подобное. — Джейн указала на снимок с мумифицированным телом
Лорейн Эджертон. — А если он это сделает, ее кровь окажется и на ваших
руках.
Хильцбрих безотрывно глядел на фотографии. Видимо, он с трудом держался на
ногах, а потому нетвердой походкой добрался до кресла и сел, ссутулившись.
— Вы знали, что Брэдли способен на такое. Правильно? — спросила
Джейн.
Доктор покачал головой.
— Не знал.
— Вы ведь были его психиатром.
— С тех пор прошло больше тридцати лет! Ему было всего шестнадцать.
Тихий и воспитанный мальчик.
— Так значит, вы его помните.
Молчание.
— Да, — признался Хильцбрих. — Я помню Брэдли. Но не понимаю,
какая польза в том, что я могу вам сказать. Я понятия не имею, где он
сейчас. И, конечно же, никогда не думал, что он способен на... — Доктор
бросил взгляд на снимки. — На такое.
— Только потому, что он был тихим и воспитанным? — Джейн не
сдержала циничного смешка. — Вы, как никто другой, должны знать, что с
тихими нужно держать ухо востро. Вы наверняка замечали что-то, даже когда он
был шестнадцатилетним мальчиком. Какие-то признаки, что в один прекрасный
день он сможет сотворить с женщиной такое.
Хильцбрих неохотно перевел взгляд на фотографию мумии.
— Да, соответствующие знания у него были. А возможно, даже
умения, — признал психиатр. — Он увлекался археологией. Отец
прислал ему целый ящик книг по египтологии, и Брэдли постоянно их
перечитывал. С некоей одержимостью. Поэтому — да, он знал, как
мумифицировать труп, но действительно напасть и похитить женщину? —
Хильцбрих покачал головой. — Брэдли никогда и ни в чем не проявлял
инициативу и не умел никому перечить. Он был ведомым, а не ведущим. В этом я
виню его отца. — Доктор посмотрел на Джейн. — Вы знакомы с
Кимбаллом?
— Да.
— Значит, представляете, как он всеми командует. В этой семье все
решения принимает Кимбалл. Он решает, что нужно его жене, его сыну. Когда
Брэдли приходилось делать выбор, даже если речь шла о том, что лучше съесть
на ужин, ему нужно было подолгу обдумывать каждую деталь. Он не умел быстро
принимать решения, а ведь для похищения жертвы это необходимо, верно? Вы
видите жертву, вы хотите ее, и вы ее берете. У вас нет времени на колебания
— похищать или не похищать.
— А если есть возможность разработать план, он смог бы это сделать?
— Возможно, он воображал себе это. Но тот мальчик, которого я знал,
наверняка побоялся бы по-настоящему напасть на девушку.
— Почему же он тогда попал в ваш институт? Разве вы занимаетесь не
юными сексуальными преступниками?
— Сексуальные отклонения бывают самые разные.
— Каким же было отклонение у Брэдли?
— Преследование. Одержимость. Вуайеризм.
— То есть вы хотите сказать, что он просто любил подглядывать в окошки?
— Брэдли немного перегнул палку, потому отец и отправил его в институт.
— Перегнул насколько?
— Сначала он подглядывал в окно к соседке-подростку — его несколько раз
заставали за этим. Потом ходил за ней по школе, а когда девочка публично
отвергла его, забрался к ней в дом, пока там никого не было, и поджег ее
кровать. Именно тогда судья и поставил ультиматум родителям Брэдли: либо
мальчик лечится, либо окажется в заключении. Роузы решили отправить его за
пределы штата, чтобы сплетни не дошли до их окружения. Брэдли приехал в
институт и пробыл у нас два года.
— Довольно длительный срок.
— Так просил его отец. Кимбалл хотел, чтобы сын исправился окончательно
и семейству больше не пришлось испытывать связанных с ним неприятностей.
Мать умоляла, чтобы мальчик вернулся домой, но Кимбалл настоял на своем. И,
похоже, Брэдли нравилось у нас. На территории института были леса,
прогулочные тропы и пруд для ловли рыбы. Он с удовольствием проводил время
на улице и даже завел друзей.
— Вроде Джимми Отто?
От этого имени Хильцбриха передернуло.
— Я вижу, вы помните и Джимми, — заметила Джейн.
— Да, — тихо подтвердил он. — Джимми был... запоминающимся.
— Вы знаете, что он погиб? Его застрелили двенадцать лет назад, в Сан-
Диего. Когда он забрался в дом к одной женщине.
Доктор кивнул.
— Мне звонил детектив из Сан-Диего. Хотел узнать о прошлом. Спрашивал
моего мнения: мог ли Джимми совершать преступление, когда его убили.
— Полагаю, ваш ответ был положительным.
— Я лечил сотни юных социопатов, детектив. Мальчиков, которые
устраивали пожары, мучили животных, нападали на одноклассниц. Но по-
настоящему напугать меня удавалось немногим. — Хильцбрих посмотрел
прямо в глаза Джейн. — Одним из таких пациентов был Джимми Отто. Он был
отпетым хищником.
— И это передалось Брэдли.
Хильцбрих заморгал.
— Что?
— Разве вы не знали, что они были партнерами? Они охотились вместе —
Брэдли и Джимми. А познакомились они в вашем институте. Вы этого не
замечали?
— У нас тогда было всего тридцать пациентов, поэтому они, конечно же,
знали друг друга. И, конечно же, участвовали в групповой терапии. Однако эти
мальчики — две абсолютно разных личности.
— Возможно, именно поэтому они и спелись. Наверняка они дополняли друг
друга. Один, лидер, вел за собой другого. Нам неизвестно, кто выбирал жертв
и кто именно их убивал, ясно одно — они были партнерами. Они вместе собирали
коллекцию. До той самой ночи, когда Джимми был убит. — Джейн смерила
доктора тяжелым взглядом. — Теперь Брэдли обходится без него.
— Значит, по сравнению с тем, что я помню, он стал совершенно другим
человеком. Понимаете, я знаю, Джимми и вправду был опасен. Мальчик пугал
меня, даже когда ему было всего пятнадцать. Он наводил ужас на всех, даже на
собственных родителей. Но Брэдли... — Хильцбрих покачал головой. —
Да, он безнравствен. Да, его можно уговорить на что угодно, даже на
убийство. Но он — человек ведомый, он не лидер. Ему нужно, чтобы кто-то
руководил им и принимал решения.
— Вы имеете в виду, другой партнер, вроде Джимми?
Хильцбрих вздрогнул.
— Слава богу, таких чудовищ, как Джимми Отто, немного. Я с ужасом
думаю, чему Брэдли мог у него научиться.
Взгляд Джейн упал на фотографии, лежавшие на столике.
Он научился
справляться в одиночку, — подумала Риццоли. — Научился быть таким
же извергом, как Джимми
.
Она снова посмотрела на Хильцбриха.
— Вы говорили, что не можете передать мне дело Брэдли.
— Я же сказал: оно уничтожено.
— Тогда отдайте мне документы Джимми Отто.
Он засомневался, сбитый с толку ее просьбой.
— Зачем?
— Джимми погиб, так что никто не будет возмущаться нарушением врачебной
тайны.
— А вам-то они зачем нужны?
— Он был партнером Брэдли. Они вместе путешествовали, вместе убивали.
Если мне удастся понять Джимми, вероятно, я составлю представление и о том,
каким человеком стал Брэдли.
Доктор немного подумал над этой просьбой, затем кивнул и поднялся.
— Его дело нужно поискать. Мне понадобится некоторое время.
— Вы держите его здесь?
— Думаете, я могу позволить себе хранилище? Все институтские документы
теперь здесь, в моем доме. Если вы подождете, я найду эту папку, —
пообещал доктор, выходя из комнаты.
Жуткие фотографии на журнальном столике выполнили свою функцию. Джейн больше
не могла выдерживать их вида. Она стала собирать их в стопку, и вдруг перед
глазами возник тревожный образ четвертой жертвы — еще одной черноволосой
красавицы, засоленной, словно вобла, и Джейн задумалась: а вдруг в этот
самый момент Джозефина отправляется в загробный мир?
Зазвонил мобильный телефон. Джейн ответила, отложив фотографии в сторону.
— Это я, — сообщил Барри Фрост.
Риццоли не ожидала его звонка. Приготовившись выслушать новости Барри о
бедах на личном фронте, она тихо спросила:
— Как у тебя дела?
— Я только что разговаривал с доктором Уэлш.
Джейн знать не знала, кто такая доктор Уэлш.
— Это консультант по вопросам брака, к которой ты собирался пойти?
Думаю, это хорошая идея. Вы с Элис все обговорите и поймете, что нужно
делать.
— Нет, я еще не ходил к консультанту. Я звоню не поэтому.
— Тогда кто же эта доктор Уэлш?
— Та самая женщина-биолог из Массачусетского университета, которая
рассказывала мне про болота и топи. Она звонила мне сегодня, и я решил, что
ты должна об этом знать.
Разговоры про болота и топи — это уже большой прогресс, решила Джейн. По
крайней мере он не плачет из-за Элис. Поглядев на свои часы, она прикинула,
сколько времени может понадобиться доктору Хильцбриху на поиски дела Джимми
Отто.
— ...а это очень редкая штука. Поэтому ей пришлось потратить столько
времени на идентификацию. Ей пришлось отнести его к какому-то ботанику из
Гарварда, и он только что подтвердил это.
— Прости, — перебила его Джейн. — О чем ты говоришь?
— О частичках того растения, которое мы обнаружили в волосах Болотной
леди. Там были листья и нечто вроде стручков. Доктор Уэлш сказала, что
растение называется... — В воцарившейся тишине Джейн услышала шелест
бумаги: Барри искал свои записи. —
Carex
oronensis. Это научное название. Еще оно известно как осока
Ороно.
— Оно растет на болотах?
— И на лугах. Но любит еще и потревоженные места вроде расчищенных
участков леса или обочин дорог. На вид образцы оказались свежими, так что
доктор считает, что они застряли в волосах, когда тело перемещали. Раньше
июля осока Ороно не плодоносит.
Теперь Джейн уже внимательно слушала то, что говорил Фрост.
— Ты сказал, это редкое растение. А насколько редкое?
— В мире есть только одно место, где растет эта осока. Долина реки
Пенобскот.
— Где это?
— В Мэне. В районе Бангора.
Джейн поглядела в окно, на густую завесу из листьев, закрывавшую дом доктора
Хильцбриха.
Мэн, — подумала она. — Брэдли Роуз провел здесь два
года своей жизни
.
— Риццоли, — сказал Фрост. — Я хочу вернуться.
— Что?
— Я не должен был бросать тебя. Мне нужно вернуться в команду.
— Ты уверен, что время пришло?
— Мне это необходимо. Я должен помочь.
— Ты уже помог, — ответила Джейн. — С возвращением.
Когда Риццоли повесила трубку, в комнату вошел доктор Хильцбрих с тремя
толстыми папками в руках.
— Вот дело Джимми, — объявил он, передавая папки Джейн.
— Я хочу узнать еще кое-что, доктор.
— Да?
— Вы сказали, что институт закрыли. А что произошло со зданием?
Он покачал головой.
— Его выставили на продажу много лет назад, но покупателя так и не
нашлось. Застройщиков этот участок не интересует, потому что находится черт-
те где. У меня нет возможности платить налоги, и я вот-вот его потеряю.
— Там сейчас никого нет?
— Здание уже много лет закрыто.
Джейн снова посмотрела на часы, пытаясь понять, сколько времени осталось до
наступления темноты. А затем перевела взгляд на Хильцбриха.
— Расскажите, как туда добраться.
31
Лежа без сна на заплесневелом матраце, Джозефина глядела во мрак своей
темницы и вспоминала события двенадцатилетней давности, тот день, когда они
с мамой бежали из Сан-Диего. То самое утро, когда Медея стерла кровь с пола,
вымыла стены и избавилась от человека, ворвавшегося в их дом и навсегда
изменившего их жизнь.
Они пересекли мексиканскую границу, но даже когда машина на полной скорости
мчалась по засушливым просторам Нижней Калифорнии, Джозефину все еще трясло
от страха. Медея же сохраняла мрачное спокойствие и сосредоточенность, ее
руки уверенно и твердо держали руль. Джозефина не могла взять в толк, как
маме удается сохранять самообладание. Тогда она очень многого не понимала. В
тот день она по-настоящему узнала свою маму.
В тот день она поняла, что ее мать — львица.
— Все это я сделала ради тебя, — объясняла Медея, пока их машина с
грохотом катилась по мерцавшему на жаре асфальту. — Я сделала это,
чтобы мы остались вдвоем. Мы семья, дорогая, а семья должна держаться
вместе. — Она поглядела на свою испуганную дочь, которая сидела рядом,
съежившись, словно раненое животное. — Ты помнишь, что я рассказывала
тебе о нуклеарной семье? Как ее определяют антропологи?
Только что в их доме истек кровью какой-то мужчина. Они избавились от тела и
сбежали из страны. А теперь мама спокойно читает ей лекцию по теоретической
антропологии?
Медея заметила недоверие в глазах дочери, но все равно продолжала:
— Антропологи скажут тебе, что нуклеарная семья — это не мать, отец и
ребенок. Нет, это мать и дитя. Отцы приходят и уходят. Они уплывают за море,
уходят на войну и часто не возвращаются. А вот мать с ребенком связаны
навеки. Мать и дитя — это базовая единица. Мы с тобой и есть такая единица,
и я буду до последнего защищать ее — защищать нас. Поэтому нам пришлось
пуститься в бега.
Вот они и сбежали. Уехали из города, который полюбился им обеим, города,
который был их домом в течение трех лет — этого срока хватило, чтобы
обзавестись друзьями, укрепить связи.
И вот теперь, ночью, после единственного выстрела, связи навеки оборвались.
— Загляни в бардачок, — сказала Медея. — Там лежит конверт.
Ее дочь, по-прежнему в оцепенении, нашла конверт и раскрыла его. Там лежали
два свидетельства о рождении, два паспорта и водительские права.
— Что это?
— Твое новое имя.
Девочка открыла паспорт и увидела свою фотографию — она смутно припоминала,
что по настоянию матери позировала для этого снимка несколько месяцев назад.
Она не поняла тогда, что это фото на паспорт.
— Что ты о нем думаешь? — поинтересовалась Медея.
Ее дочь уставилась на имя.
Джозефина
.
— Красивое, правда? — спросила Медея. — Это твое новое имя.
— Зачем оно мне? Почему мы снова его меняем? — Голос девочки
повысился до истеричного крика. — Зачем?
Притормозив у обочины, Медея остановила машину. Она обхватила руками лицо
дочери и заставила девочку посмотреть ей в глаза.
— Мы делаем это, потому что у нас нет выбора. Если мы не сбежим, меня
посадят в тюрьму. Меня заберут у тебя.
— Но ты ведь ничего не сделала! Не ты его убила! А я!
Медея ухватила дочь за плечи и как следует встряхнула девочку.
— Никогда никому не говори об этом, поняла? Никогда. Если нас когда-
нибудь поймают, если полиция нас обнаружит, ты должна сказать им, что
стреляла я. Говори, что я убила этого человека, а не ты.
— Зачем тебе нужно, чтобы я врала?
— Потому что я люблю тебя и не хочу, чтобы ты страдала из-за
случившегося. Ты выстрелила в него, чтобы защитить меня. А теперь я тебя
защищаю. Так что обещай мне, что это останется тайной. Обещай мне!
И дочь пообещала, хотя события той давно ушедшей ночи до сих пор стояли у
нее перед глазами: мама, растянувшаяся на полу спальни, возвышавшийся над
ней мужчина. И чужеродный блеск пистолета на тумбочке. Каким же тяжелым он
казался, когда Джозефина взяла его в руку. Как же дрожали руки, когда она
нажимала на спусковой крючок. Незваного гостя убила она, а не мама. Это они
и держали в секрете, это и была тайна, о которой знали только мать и дочь.
— Никто никогда не должен обнаружить, что его убила ты, — говорила
Медея. — Это моя проблема, а не твоя. Она ни за что не станет твоей. Ты
должна вырасти и жить дальше. Ты должна быть счастлива. А эта история навеки
похоронена в прошлом.
И вовсе не навеки, — думала Джозефина, лежа в своей темнице. —
События той ночи снова преследуют меня
.
Полоски света, проникавшие в окошко сквозь доски, становились ярче — это
утро постепенно сменялось днем. Света было достаточно лишь для того, чтобы,
поднеся собственную руку к лицу, с трудом различить ее очертания. Стоит
провести здесь еще несколько дней, решила Джозефина, и я, словно летучая
мышь, научусь ориентироваться в темноте.
Она приняла сидячее положение, пытаясь отогнать утреннюю прохладу. На улице
загремела цепь — это пес принялся лакать воду. Джозефина последовала его
примеру и тоже сделала глоток из кувшина. Позавчера, отрезая ей волосы,
похититель оставил упаковку свежего хлеба, и Джозефина пришла в ярость,
обнаружив, что пластик уже прогрызли. Это мыши потрудились.
Ищите себе
другую еду, черт возьми, — подумала она и жадно уплела два куска
зараз. — Силы мне необходимы — я должна найти способ выбраться отсюда
.
Я сделаю это ради нас, мам, — мысленно пообещала она. — Ради
базовой единицы. Ты научила меня выживать, и я выживу. Потому что я — твоя
дочь
.
Проходили часы, а Джозефина разрабатывала мышцы, репетировала движения.
Я
дочь своей матери
, — твердила она про себя, словно мантру. С закрытыми
глазами Джозефина снова и снова, прихрамывая, обходила помещение: она
запоминала, сколько шагов отделяют матрац от стены, а стену — от двери. С
темнотой можно подружиться, если умеешь ее использовать.
На улице залаяла собака.
Джозефина поглядела вверх, и ее сердце внезапно заколотилось в груди — там,
за крохотным окошком, заскрипели шаги.
Он вернулся, — пронеслось в голове. — Вот он, мой шанс
.
Джозефина легла на матрац и свернулась калачиком, приняв универсальную позу
запуганных и побежденных. Он увидит женщину, которая сдалась, женщину,
которая приготовилась к смерти. Женщину, с которой у него не будет проблем.
Взвизгнул засов. Дверь открылась.
Джозефина увидела свет фонарика, проникший сквозь дверной проем. Войдя в
подвал, мужчина поставил на пол кувшин со свежей водой, положил новую
упаковку хлеба. Джозефина не двигалась.
Пусть подумает, что я
умерла
, — решила она.
Шаги похитителя приблизились, и она услышала его дыхание.
— Время на исходе, Джозефина, — объявил он.
Она не двинулась с места даже тогда, когда похититель, нагнувшись, погладил
ее по остриженной голове.
— Разве она не любит тебя? Разве не хочет тебя спасти? Почему она не
приходит?
Ничего не говори, — велела себе Джозефина. — Не шевелись. Пусть
нагнется пониже
.
— Все эти годы ей удавалось прятаться от меня. Но если она не появится
теперь, значит, она трусиха. Только трусиха позволит своей дочери умереть.
Джозефина почувствовала, как просел матрац, когда мужчина опустился на
колени возле нее.
— Где она? — спросил похититель. — Где Медея?
Безмолвие жертвы бесило его. Сжав ее запястье, он заговорил снова:
— Возможно, этого недостаточно. Может, пора отправить им новый сувенир.
Как думаешь, палец для этого подойдет?
Нет! — воскликнула про себя Джозефина. — Боже мой, нет!
Ужас,
поселившийся внутри, орал, что надо вырвать руку, завопить — сделать что
угодно, дабы избежать пытки. Однако Джозефина не двигалась — она по-прежнему
изображала жертву, парализованную отчаянием. Похититель направил луч
фонарика прямо ей в лицо, и, ослепленная светом, она не разобрала его
выражения, не увидела ничего в черных впадинах глаз. Он так увлеченно
пытался добиться от нее ответа, что не заметил предмета, который Джозефина
сжимала в свободной руке. Он не заметил, как ее мышцы напряглись, словно
тетива лука.
— Возможно, когда я начну резать, — продолжал мужчина, — ты
заговоришь.
Он вынул нож.
Выбросив руку вверх, Джозефина вслепую направила узкий каблук туфли
похитителю в лицо. Она услышала, как шпилька глухо ударилась о плоть, а
затем мужчина, завопив, свалился на спину.
Схватив фонарик, она с размаху ударила его об пол, чтобы разбилась лампочка.
Подвал погрузился во мрак.
Темнота — мой союзник
, — пронеслось в
голове у Джозефины. Она откатилась в сторону и с трудом поднялась на ноги.
Джозефина слышала, как он ползает по полу в метре от нее, но ничего не
видела, и он тоже не видел. Оба были одинаково слепы.
Только я знаю, как дойти до двери в темноте
, — подумала Джозефина.
В результате бесчисленных репетиций и приготовлений дальнейшие действия
крепко засели в ее памяти. От края матраца до стены было три шага. Еще семь
шагов вдоль стены, и она окажется у двери. Из-за гипса на ноге ее движения
замедлялись, зато не нужно было терять время на поиски во тьме. Она сделала
семь шагов. Восемь. Девять...
Где же эта чертова дверь?
Джозефина слышала тяжелое дыхание похитителя, его раздраженные стоны — он
пытался сориентироваться и обнаружить ее в абсолютно темном помещении.
Ни звука! — сказала она себе. — Не позволяй ему понять, где ты
.
Она медленно попятилась, почти не осмеливаясь дышать, и начала переставлять
ноги с невероятной осторожностью, чтобы не выдать своего местоположения.
Рука, сначала скользнув по гладкому бетону, наткнулась на дерево.
Дверь.
Джозефина повернула ручку и толкнула ее. Внезапный визг петель показался
оглушительным.
Быстрее!
— напомнила себе она.
И услышала, как похититель, мыча, словно бык, рванул вслед за ней.
Джозефина, спотыкаясь, выскочила наружу и захлопнула дверь. В тот самый
момент, когда мужчина ударом попытался распахнуть ее, она задвинула засов.
— Ты не можешь сбежать, Джозефина! — заорал он.
Она рассмеялась, и этот смех показался ей чужим — диким, беспечным и лающим
звуком победы.
— Я ведь только что сделала это, козел! — крикнула она в ответ.
— Ты пожалеешь об этом! Мы думали оставить тебя в живых, но теперь не
оставим! Не оставим!
Он начал кричать, с бессильной яростью барабаня в дверь, а Джозефина стала
медленно и ощупью подниматься по темной лестнице. Загипсованная нога глухо
стучала по деревянным ступеням. Джозефина не знала, куда ведет эта лестница,
к тому же на ней царил почти такой же мрак, как в ее бетонном бункере. Но,
казалось, с каждым шагом становится все светлее. Двигаясь вверх, она
постоянно твердила в уме свою мантру:
Я дочь моей мамы. Я дочь моей мамы
.
На полпути к последней ступеньке Джозефина заметила наверху свет,
очерчивающий контуры двери. И только приблизившись к ней, Джозефина вдруг
вспомнила о том, что минуту назад сказал ее похититель.
Мы думали оставить тебя в живых
.
Мы
.
Внезапно дверь распахнулась, и внутрь ворвался до боли яркий свет. Джозефина
заморгала, привыкая к нему, пытаясь разглядеть фигуру, что возникла в
светлом прямоугольнике дверного проема.
И она узнала эту фигуру.
Двадцать лет запустения, суровые зимы и поднятие грунта превратили частную
дорогу Института Хильцбриха в потрескавшийся асфальт с пробивающимися наружу
корнями деревьев. Джейн остановилась у вывески
Владения на продажу
и,
размышляя, стоит ли ехать дальше по искореженной дороге, дала передышку
с
...Закладка в соц.сетях
