Жанр: Любовные романы
Зебра
...>папа звонил и
сказал, что придет поздно; но на самом-то деле папа не удосужился
позвонить. Камилла начала беспокоиться.
Уткнулась в какой-то роман, но читать не стала, принялась листать так
называемые женские журналы и так же лихорадочно переключала телевизор с
одной программы на другую. К счастью для ее учеников, тетрадей для проверки
у нее в этот день не было, иначе оценки колебались бы между
плохо
и
очень
плохо
.
Камилла не думала, что Зебра на больничной койке — полиция предупредила бы —
или в постели какой-нибудь неотразимой красотки: если бы у него была
любовница, настоящая, как в театре, он не стал бы ночевать вне дома, не
предупредив заранее, а с ней, Камиллой, был бы сама нежность. Безусловно,
более вероятным ей казалось, что Гаспар вбил себе в голову, будто необходимо
заставить ее поревновать, и это удручало Камиллу больше всего.
Но подобные ухищрения Камилла считала слишком грубыми. Зебра не мог не
предвидеть, что жена учует западню и сочтет приманку слишком яркой, чтобы на
нее клюнуть. Она терялась в догадках.
Чего она ни в коем случае не хотела — так это проявить мягкотелость. Поэтому
решила немного упредить мужа в этом деле и не задавать ему никаких вопросов,
когда он вернется.
Зебра вернулся на рассвете и не стал дожидаться, когда его начнут
расспрашивать, а он должен будет рассыпаться в объяснениях. Он решительно
разбудил Камиллу в половине седьмого и объявил, что отсыпался с тяжкого
похмелья вместе с Альфонсом у дядюшки Жувена, друга Альфонса, этот самый
дядюшка угостил их самогоном собственного изготовления, а, по мнению
знатоков, он в этом деле дока. Оказавшись смертельно пьяным после семи
вечера, Зебра, ясное дело, позвонить не мог.
— ...до того дошел, что не мог уже подставить стаканчик под кран
перегонного куба, — громогласно заявил он.
Камилла очень вежливо попросила его убираться и дать ей доспать ночь, что он
и сделал. Но, разумеется, она уснуть больше не смогла. История с пьянством
как-то сразу ей не понравилась.
Наутро, на пути в лицей, Камилла сделала небольшой крюк, заехала к Альфонсу
и Мари-Луизе. В доме, то есть в единственной большой комнате маленькой
фермы, ни его, ни ее не оказалось; Камилла увидела их согбенные фигуры на
огороде. Они пересаживали салат-латук и походили на китайцев, работающих на
рисовом поле. Перебрасывались между собой цветистыми и малопонятными
выражениями по поводу бессонной ночи: у них телилась корова. Значит, Зебра
все выдумал.
Камилле было непонятно, почему Зебра так изощрялся, чтобы скрыть от нее
правду. Он должен был предвидеть, что она проверит правдивость его слов;
разве что он нарочно солгал, чтобы жена поревновала, когда узнает, что он
солгал. Камиллу так и подмывало взять Зебру за шиворот и трясти, пока тот не
признается, что еще он затеял. Ей до смерти хотелось сбить с него спесь,
сказать, что не такая уж она дурочка и что, насколько ей известно, эту ночь
он провел не у дядюшки Жувена, но она сдержалась. Зачем ему знать, что она
заезжала к Альфонсу? Этим она доставила бы ему слишком большую радость.
В последующие недели Зебра только и говорил о какой-то Анне, женщине-
адвокате, с которой недавно снова повстречался и которая, разумеется,
неизменно сопровождала его на деловых ленчах. Анна была, как говорится,
отменно сложена, ни дать ни взять — греческая статуя, и обладала
блистательным здравым смыслом. Зебра разливался соловьем, когда говорил о
делах и поступках этой молодой женщины — Камилла втихомолку смеялась:
предчувствовала, что завтраки наедине с Анной были скорей показными, чем
опасными. Само существование женщины-адвоката представлялось ей чем-то
невероятным.
Чтобы проверить свои подозрения, Камилла набрала телефон конторы и
обратилась к Мари, секретарше Зебры. Наверняка та знает что-нибудь об Анне,
раз ее хозяин целых два дня ею бредит.
— Алло, Мари? Добрый день, это мадам Соваж. Вы случайно не знаете адрес
Анны... она в последнее время работает у вас как адвокат вместе с Гаспаром.
Я хотела бы послать ей цветы.
— Вы говорите об Анне Манкович?
— Да, именно так. У нее невозможная фамилия.
— Одну минуточку.
Стало быть, Анна существовала на самом деле. Камилла опять-таки подумала,
что Зебра, должно быть, решил использовать деловую связь с этой женщиной,
чтобы возбудить ревность жены.
Поэтому Камилла нисколько не всполошилась, когда на другой день нашла
обручальное кольцо нотариуса, аккуратно забытое им на фланце ванны из-за
того, что он шел на свидание с Анной. По крайней мере так ему хотелось
представить дело. Прием был несколько грубоватый. Камилла чувствовала себя
слишком счастливой, чтобы позабавиться затеей Зебры в свою очередь, и она
решила вести себя так, словно не заметила колечко. К возвращению мужа она
приняла душ и вышла из ванной как ни в чем не бывало. Она ликовала, так как
знала, что Зебра дожидается ее вопросов. Обручальное кольцо долго на
мыльнице не пролежало. Конечно, Гаспар с досадой забрал его обратно.
Однако улыбка исчезла с лица Камиллы в тот день, когда Зебра решил совершить
настоящую революцию в питании семьи, ссылаясь на то, что Анна расхвалила ему
достоинства индо-калифорнийского диетического режима. Камилла отказалась
кормить детей зерном, входящим в рацион хомяков; что до отварного салата,
которому Зебра дал закиснуть, то она посоветовала отдать его Мари-Луизе в
качестве слабительного для ее кошек. Таким образом, представление
продолжалось. Камилла придумала ответный ход, предложив Зебре пригласить на
обед эту даму-адвоката, лакомую до зерна, чтобы до конца выяснить вопрос с
диетой. Она даже обещала приготовить для гостьи специальную похлебку.
Зебра ловко обошел ловушку, заявив, что Анна едет в Америку, а именно в
Калифорнию, на
семинар диетологов
, для нее это
где-то
очень важно, ибо
в жизни каждого тело и дух тесно связаны
. С тех пор как Зебра стал
изображать, будто у него связь с Анной, он пристрастился к пустым словам и
выражениям, смысла которых сам не понимал, а еще он старательно рыгал,
поясняя, что удержание в организме кишечных газов нарушает регуляцию половой
энергии. Анна все это ему объяснила с помощью трех китайских пословиц,
которые она узнала от некоего тибетского монаха. Короче говоря, в данный
момент Анна в Лос-Анджелесе, пожевывает себе корни кактусов и, если
расположение звезд будет для нее благоприятным, пойдет на курсы по изучению
оргазма.
Камилла знала взбалмошный нрав Зебры и удивилась, что он полагает, будто она
поверит и примет всерьез его басни; и вот как-то под вечер она зашла за
нотариусом в его контору и услышала из-за двери вольный разговор о формах
Анны. Зебра и Грегуар, его клерк, оценивали в сравнительном плане бюст и зад
этой дамы; но в какой-то момент Гаспар спохватился и пожурил свое
угрызение
совести
— так иногда он называл своего клерка — за то, что тот напомнил ему
об Анне, которая, дескать, ему дорога. Стало быть, женщина-адвокат, лакомая
до зерна, была вовсе не так безобидна, как думала Камилла поначалу. Зебра,
судя по всему, не скупился на знаки своего расположения к ней.
Переступив порог конторы, Камилла не выдала своего замешательства. Хоть она
и считала себя умней нотариуса, тот еще раз втянул ее в нелепую авантюру,
играя на этот раз в открытую.
Камилла была не прочь объясниться с Гаспаром начистоту, однако боялась, как
бы, узнав, что она взяла Анну на заметку, Зебра не подумал, что жена
ревнует, и не счел бы нужным скрывать от нее свое удовлетворение. А ей надо
было прежде всего сохранить в глазах Зебры цельность своей натуры; тем более
что он, возможно, принялся обсуждать с клерком формы Анны нарочно, так как
заслышал в просторной приемной шаги жены. Грегуара он мог ввести в курс
дела. Опыт подсказывал Камилле, что с таким существом, как Анна, нельзя
сбрасывать со счетов никакую возможность.
Свидетельствами пребывания Анны в Калифорнии явились небольшие подарки,
которые она передала через Зебру Тюльпану и Наташе, несомненно, с целью
приручить детей. Камилла, возмущенная таким подлым приемом, припрятала
подарки, прежде чем ее отпрыски успели взглянуть на них. Заморские приманки
этой лицемерки вконец разозлили Камиллу: теперь она была готова выпустить
когти, дабы защитить свое гнездо от разорения, а детей — от чужого влияния.
Когда Зебра снова завел речь о том, чтобы пригласить Анну на обед, что в
свое время Камилла сама предлагала, она стала тянуть время.
Несколько раз муж упрямо возвращался к этому вопросу, но, когда Камилла
назначила день, единственно возможный в сложную пору экзаменов, он известил
ее, что в этот день его не будет в Лавале. Важное дело о наследстве
требовало, чтобы он дня два провел в Париже, так что и на этот раз
диетическое пиршество было отложено.
Камилла догадывалась, что путешествие Зебры в столицу будет посвящено не
только опиливанию когтей алчных наследников. Для очистки совести лучше всего
было бы проследить за мужем, но она не могла оставить свой класс, так как до
экзаменов на степень бакалавра оставались считанные недели; а кроме того,
если Зебра на самом деле положил глаз на Анну, наступит время, когда слежка
не спасет, если только измена уже не состоялась. Чем больше Камилла об этом
думала, тем более очевидным казалось ей, что Анна в первую же ночь будет
спать в номере Гаспара, и вовсе не для того, чтобы сэкономить на гостинице,
а как раз для того, чтобы проверить на практике навыки, полученные на курсах
по изучению оргазма.
Перед лицом новою испытания Камилла ощущала скорей усталость, чем боль.
Перегрузки в любви, которым Зебра подвергал ее долгие месяцы, вконец
измотали ее. Она была по горло сыта высокими чувствами и мечтала лишь об
отдыхе; но она знала, что одержимый муж не прислушается к ее мольбам о
перемирии. Мир в семье был для него равноценен поражению. Нежную мелодию
любви он слышал только в грохоте боев. В случае с Анной Камилла хлебнула-
таки прелестей позиционной войны.
В день отъезда Зебры в Париж Камиллу вдруг озарило. Она решила не облегчать
задачу Зебре — единственно ради собственного удовольствия. В последний
момент перед выходом из дома она объявила, что отвезет мужа на городской
вокзал. Если он на самом деле должен повстречаться там с Анной, у Камиллы
останется по крайней мере горькое удовлетворение, оттого что она поставит
обоих в затруднительное положение. Зебра горячо поблагодарил жену и заявил,
что прекрасно доберется туда один, но Камилла упорно стояла на своем.
Исчерпав все доводы, Гаспар скрепя сердце согласился.
Он попробовал отделаться от Камиллы у здания вокзала, но та, проявив
упорство, не отходила от него до тех пор, пока он не сел в вагон, причем
оглядывала пассажирок, чтобы поймать сообщнический взгляд; однако Анны здесь
явно не было. Камилла подарила Зебре на прощание иудин поцелуй, соскочила на
платформу, и поезд тронулся.
Камилла, восхищенная своей придумкой, ликовала: ведь, если Анна не пришла на
вокзал, значит, они должны были встретиться у нее дома, в Лавале. Вот почему
Зебра пришел в полное замешательство, когда Камилла проводила его до самого
поезда.
Но на самом-то деле Гаспар в поезде метал громы и молнии совсем по другой
причине. Он вовсе не собирался ехать в Париж. Дело о наследстве, которое он
якобы должен был там уладить, было выдумкой чистой воды, равно как и связь с
Анной — та не была его любовницей, а крутила любовь с Грегуаром.
Гаспар состряпал этот план с отчаяния, для которого у него были причины:
никак ему не удавалось пробудить ревность Камиллы. А измена ни с того ни с
сего уже не влекла его после мимолетной связи с Матильдой Кларанс. Он
больше, чем когда бы то ни было, думал о своей жене и теперь смотрел на свое
глупое и пошлое приключение сквозь призму презрения к самому себе.
Зебра сошел с поезда на первой же остановке, в Мансе. Переночевал в
гостинице, стены которой источали тоску, и вернулся в Лаваль лишь на
следующий день, дабы соблюсти декорум и подкрепить правдоподобие своей лжи.
Гаспар думал, что застанет Камиллу в сильном волнении. Пока что она не
выказывала никаких признаков ревности; ее пассивное сопротивление начинало
действовать ему на нервы. Однако Зебра надеялся, что скоро Камилла не
выдержит. Эта ночь, проведенная, как она, скорей всего, думает, в объятиях
Анны, сделает свое дело.
Выйдя из здания вокзала в Лавале, Зебра взял такси.
— Куда едем, мсье?
— В Санси, дом Мироболанов знаете?
— Так вы — нотариус, который изготовляет фальшивые пятифранковые
монеты?
Такси тронулось, пошел разговор, шофер включил счетчик, который по прибытии
показал кругленькую сумму. Зебра, польщенный тем, что его знают, оставил
шоферу щедрые чаевые, затем прошел по тенистой липовой аллее к дому. Над
цветущими деревьями плыли по небу тяжелые облака. Зебра узнал любовную песнь
дрозда, но ответа самочки не услышал.
Спокойно поднялся на крыльцо. Он еще не знал того, что должен был бы
предчувствовать, обладай он целостностью романного персонажа; но Зебра был
легкомыслен, как человек, созданный Богом, а не литератором.
В прихожей, на выстланном плиткой полу, Зебра увидел записку от Камиллы:
Гаспар!
Я покидаю тебя, потому что я тебя поняла. Я покидаю тебя, для того чтобы мы
никогда не стали пожилой супружеской парой. Я покидаю тебя из любви, прежде
чем наши чувства выродятся в привычки. Я покидаю тебя, как уходят из кино,
чтобы не видеть, как погибнет герой фильма. Я покидаю тебя, как отказываются
смотреть на бренную оболочку умерших, которых любили, чтобы сохранить в
памяти их лучистый взгляд. Я покидаю тебя, потому что любовь — величайший в
мире поэт, а поэты умирают молодыми. Я покидаю тебя, потому что Ромео и
Джульетта не смогли отпраздновать свою серебряную свадьбу. Я покидаю тебя,
чтобы сохранить в душе твой образ во всей красе, каким ты явился мне в ту
ночь на лестничной площадке, повязанный махровым полотенцем. Гаспар, мы
никогда не состаримся.
Камилла Да, Камилла его поняла; но, будучи решительней его по характеру, довела его
мечту до логического конца и одновременно втянула его в свою собственную
игру. При такой картине история их совместной жизни оставалась ненарушенной,
Камилле настоятельно надо было спешить. Долгие месяцы корриды измотали ее
вконец.
Огорошенный Зебра пытался сначала усмотреть хитрость в уходе Камиллы. Даже
поздравил себя с тем, что жена его наконец взяла инициативу на себя, чтобы
поддержать угасающее пламя их страсти. Но он разочаровался, едва ступив на
второй этаж. Комнаты Тюльпана и Наташи были прибраны, но пусты. Ни тебе
плюшевого кролика, ни школьного учебника, ни резинки.
Тут до Зебры дошло, что исход его домашних — не розыгрыш. Как безумный
помчался он к Альфонсу и Мари-Луизе и, приложив немало усилий, в конце
концов выяснил, что Камилла вернулась к своей престарелой матери. Через
четверть часа он ступил на соломенную циновку перед дверью тещи, которая
жила на шестом этаже роскошного дома в центре города. Но ему пришлось
звонить до одурения, проклиная вальяжную семидесятилетнюю даму, — дверь
не отворяли!
— Камилла! — завопил он, до смерти напугав соседку по этажу,
которая изнутри второй раз повернула ключ в замке.
Не дождавшись отклика, Гаспар поведал предавшей его жене:
— Камилла! Я не любовник Анны. Она — любовница Грегуара. А я хотел
только заставить тебя поревновать.
Через секунду дверь открылась. Зебра увидел гневно сверкающую глазами
Камиллу.
— Это правда? — холодно спросила она.
— Да, правда, что это была ложь. Я выдумал эту историю от начала до
конца.
— Но это же еще хуже...
Зебра без приглашения ворвался в квартиру, чуть не опрокинув низенькую тещу,
которая с криком укрылась в кухне, и увидел, что детей здесь нет. Переведя
дух, попробовал призвать Камиллу к рассудку, но из этого ничего не вышло. Та
стояла на своем и заявила, что ее уход из дома — единственный выход, если он
действительно хочет, чтобы время прекратило подтачивать их союз. Заодно
выплеснула ему в лицо всю ненависть, пробужденную его поступками, и
поклялась жизнью детей и своей собственной, что никогда больше не будет
пешкой в его шутовской игре.
Тогда Зебра, вконец отчаявшись, открыл ей свое сердце, воображая, что делает
это искренно:
— А ты хотя бы спросила себя, что заставило меня принимать такие меры?
Почему я не останавливался ни перед чем? Да потому что полгода назад я
увидел тебя всю в крови на топчане в приемном покое больницы. В тот миг я
понял, что необходимо как можно скорей и как можно больше любить друг друга,
прежде чем нас разделит смерть. С того дня, всякий раз как ты засыпаешь, у
меня возникает страх, что твои глаза больше не откроются, всякий раз как
выходишь из дому, говорю себе, что, может быть, вижу тебя в последний раз.
Мне все время кажется, что твоя жизнь висит на волоске. А знаешь ли ты, что
я собираю и храню твои отстриженные ногти и пряди твоих волос, чтобы
сохранить доказательства твоего земного существования? Знаешь, зачем я отлил
из свинца наши соединенные руки? Чтобы они не размыкались никогда.
Камилла была так поражена излияниями мужа, что отступила на шаг; меж тем
Зебра все-таки немножко играл, несмотря на серьезность положения, ему
хотелось представить дело так, будто он открыл жене тайные мотивы своих
поступков, а также чувства, которые всячески поддерживал в себе много
месяцев. Он, как никогда, верил в созданный им собственный образ — человека,
за которым смерть гонится по пятам; но в данный момент ему надо было
оставить всякую игру. Искренность иногда бывает самой действенной хитростью.
С убежденностью адвоката, защищающего собственную шкуру, он продолжал:
— Ты спрашивала себя, почему я разыгрывал комедию? Да потому что
супружеские пары, перевалив за сорок, начинают вырождаться. Посмотри вокруг.
Только исключительные меры могут позволить нам преуспеть в том, в чем
остальные терпят поражение. Да, я играл комедию, но этой игрой я со всей
страстью пытался отвергнуть законы реальности и поставить на их место свои.
Сделал все, что было в моих силах, чтобы наша жизнь была такой же
содержательной, как у персонажей пьес, романов и фильмов. Камилла, как мне
хотелось бы повстречаться с тобой в какой-нибудь пьесе Шекспира и умереть,
как только упадет занавес, чтобы навечно остаться на подмостках театра! Ты
понимаешь меня? Любить по-другому я не могу. Прости, что я действовал на
ощупь — не было образца для подражания. Ну чем я виноват, если вся наша
культура ничего не говорит о муже, который снова завоевывает любовь своей
жены! — горестно воскликнул он под конец и залился слезами.
Рыдания помешали ему довести свои признания до конца. Он не упомянул о
чувстве краха и своем намерении сотворить шедевр из их супружеской жизни. Ни
слова не сказал о своих обманутых надеждах в тот миг, когда осознал, что
особых талантов у него нет.
Лицо Камиллы оставалось замкнутым, она вся дрожала, но не говорила ни слова.
Она была по-настоящему потрясена. Впервые Зебра изливал перед ней душу,
говорил о своих страхах и душевных ранах. Господи, как она его любила! Но в
то же время ее охватывал ужас: в его глазах она видела себя мертвой. Бог
мой, зачем так пугать! Потом на нее навалилась усталость. Гаспар совсем
уморил ее.
— Ты меня еще любишь? — спросил он вдруг с ужасающим спокойствием.
— Увы, да.
— Но тогда...
— Но тогда ты просто невыносим... — произнесла Камилла упавшим
голосом.
— Ты сможешь жить без меня? — спросил он совершенно серьезно.
— Думаю, да.
— Что ж, будущее покажет, потому что я без тебя жить не могу.
С этими словами Зебра рванул шпингалет, распахнул окно и без лишних слов
ринулся в пустоту. Камилла услышала душераздирающий крик, глухой тяжелый
удар — и больше ничего, тишина.
Остолбенев от ужаса, Камилла не могла тронуться с места и какое-то время
стояла с остановившимся взглядом, устремленным к невидимому горизонту. С
неописуемым ужасом думала о том, что в это мгновение лицо единственного
человека, которого она любила всю свою жизнь, разбито, расплющено,
раздроблено, а мозги разбрызганы по водосточному желобу. Пройдут секунды, и
улицу заполнит вой сирен. Кончина Гаспара будет признана официально, станет
событием, которому обратного хода не дано. Камилла съежилась, как будто
хотела сохранить в создавшейся внутри ее пустоте тайну, связывавшую их как
близких друг другу людей. Вперемешку думала то о первой ночи любви с Зеброй,
то о словах, которыми она должна объявить о смерти отца Тюльпану и Наташе, о
том, что теперь ей придется носить на пальце два обручальных кольца, и
ощущала спазмы по всему телу, как вдруг замогильный голос заставил ее
вздрогнуть:
— Вот видишь, ты не можешь жить без меня. Камилла подняла голову.
Он стоял в амбразуре окна.
Зебра прыгнул всего-навсего на балкон этажом ниже, а вовсе не в пустоту.
Восхищенный такой имитацией самоубийства, он быстренько поднялся обратно по
водосточной трубе.
На этот раз чаша была переполнена.
Камилла не сделала ему никакого замечания. Она вежливо выпроводила его за
Дверь и поклялась забыть все до единой буквы его имени, которое, однако же,
и сама она носила.
Закладка в соц.сетях
