Не менее смущенный, чем я, он вошел и снял котелок.
Привет, Элоди
, —
сказал он мне. Я ответила — привет. Он прикрыл дверь и вошел в комнату. Был
именно таким, каким его описывал Бенжамен: крепыш со спокойными чертами
лица, прямым взглядом, с усами, темноволосый, с большими руками столяра. В
этом портрете не хватает только улыбки. Но сейчас он не улыбался, а я так и
подавно. У нас был глупый вид двух актеров, забывших текст роли. Сама не
знаю как, не поднимая глаз, я произнесла:
Я приготовила кофе,
садитесь
.
На кухне сердце мое забилось учащенно. Руки дрожали. Я вернулась с
кофе. Он присел к столу напротив, положив котелок на диван, где обычно спит
моя свояченица Одиль, когда остается ночевать. Было жарко, но я не смела
открыть окно, боясь, что нас увидят из дома напротив. Только сказала:
Можете снять пиджак, если хотите
. Он ответил — спасибо и повесил пиджак на
спинку стула. Сидя по краям стола, мы пили кофе. Я не смела взглянуть на него.
Как и я, он старался не говорить о Бенжамене или о фронте, который напоминал
бы о нем. Чтобы как-то побороть неловкость, он рассказал о своем брате
Шарле, с которым ездил в Америку, что оставил его там, о своей дружбе с
Малышом Луи, бывшим боксером, который держал бар на улице Амело и устраивал,
орудуя сифонами, бои с клиентами. Подняв глаза, я увидела его улыбку —
детскую и самоуверенную одновременно, и правда, эта улыбка преображала его
лицо. Спросил разрешения закурить. Я принесла тарелку вместо пепельницы.
Он курил сигарету голуаз
и молчал. За окном играли дети. Он погасил
сигарету, едва ее закурив, встал и сказал ласково: Это абсурдная мысль. Мы,
знаете ли, можем ему солгать, что, мол, все было, как надо. Ему тогда будет
намного спокойнее в траншее
. Я не ответила. И все не решалась взглянуть на него. Он взял
котелок с дивана и сказал: Если захотите поговорить до моего отъезда,
оставьте записку у Малыша Луи, улица Амело
. И пошел к двери. Я тоже встала,
успев схватить его за руку. Теперь, когда я смотрела ему в лицо, он привлек
меня к себе, запустив руки в волосы, так мы и стояли некоторое время молча.
Затем я отошла и вернулась в столовую. До того как он пришел, я решила
немного прибрать в комнате, то есть спрятать все, что напоминало о
Бенжамене. Но потом передумала пользоваться этой комнатой и
детской. Не оборачиваясь, я сняла около дивана платье и разделась. Пока я
занималась этим, он поцеловал меня в шею. Вечером он повел меня в ресторан на площади Наций. Сидя напротив,
улыбался, а мне все казалось нереальным, казалось, что это происходит не со
мной. Рассказал о том, как они с Малышом Луи разыграли одного жадюгу. Я
слушала невнимательно и всецело была занята тем, что разглядывала его, но,
услышав смех, засмеялась тоже. Он сказал: Вы должны чаще смеяться, Элоди.
Племя иньютов, которых называют эскимосами, говорит, что, пока женщина
смеется, надо успеть пересчитать ее зубы. Сколько насчитал, столько тюленей
возьмешь на очередной охоте
. Я снова рассмеялась, но так, чтобы он успел
насчитать не более пяти-шести моих зубов. Он заметил: Пустое, придумаем
другое. Я тоже не люблю тюленей
. Ночью, провожая по улице Сержант-Бюша, он обнимал меня за плечи.
Наши шаги гулко отдавались в тишине. Мы отрешились от окружающего мира с его
страданиями, слезами, печалями, нас не беспокоила мысль о завтрашнем дне. На
пороге дома, держа мои руки в своих, он сказал, задрав котелок: Я буду рад,
если вы пригласите меня к себе
. И он поднялся наверх. На другой день после полудня я отправилась к нему на улицу Даваль
в его комнату под крышей. Его мастерская помещалась во дворе. Еще через день, в четверг, он пришел ко мне обедать. Принес
красные розы, торт с кремом и вызывавшую доверие улыбку. Мы поели голыми
после любви. И потом любили друг друга до вечера. Его поезд уходил утром.
Женщине, с которой жил, он рассказал всю правду. Но та его не поняла, ушла,
забрав свою одежду, которую я накануне притворилась, что не замечаю. Он
сказал: Такие вещи в конце концов удается уладить
. Время. Не знаю, любила
ли я его, любил ли он меня за пределами того случая, который подарила нам
жизнь. Я часто вспоминаю его лицо. Он спускался по лестнице. Я стояла в
дверях. Приподнял котелок, улыбнулся и почти шепотом произнес; Думая обо
мне, показывай сколько тюленей. Ты принесешь мне счастье
. Вам нетрудно догадаться, что произошло потом, когда они
встретились с Бенжаменом, и что тот подумал про эти три дня. Бы ведь сами
спросили меня тогда в машине под дождем: Значит, они поссорились из-за
вас?
Они поссорились, потому что мы все живые люди, а не вещи, и тут уж
ничто, никакая война не изменит. Я не забеременела. А Бенжамен, как это ни странно, оказался
ужасным ревнивцем. Под его нажимом Клебер, вероятно, наговорил ему ужасных
вещей. Но и тут время сделало свое. Вопросы Бенжамена после того, как он
узнал, что, одолжив другу жену, ничего не добился, звучали как пулеметные
очереди: как и где я раздевалась? смущала ли меня мысль, что я отдаюсь
чужому мужчине? сколько раз у нас было за эти три дня? в какой позиции?Особенно его мучило, получала ли я удовольствие? Да, я получала удовольствие
с первого до последнего раза. Могу вам признаться — такого со мной прежде
никогда не случалось. Мой рабочий-каменщик? Я наивно считала, что получу
нечто похожее на то, что испытывает женщина, лаская себя в кровати.
Бенжамен? Чтобы его порадовать, я притворялась.
Уже поздно. Господин, который был с вами, заедет за письмом.
Похоже, я обо всем рассказала. Ни Бенжамена, ни Клебера я больше не видела.
Случай — который делает так больно — помог узнать, что Клебер тоже не
вернется. Сегодня я работаю и как могу ращу детей. Старшие — Фредерик и
Мартина — стараются мне помогать. В свои двадцать восемь лет я хочу одного —
все забыть. Я помню слова, сказанные мне мужчиной, ставшим случаем в моей
жизни: наш единственный господин — время. Прощайте, мадемуазель, Элоди Горд". Матильда дважды перечитывает это письмо в понедельник утром, после того как
два раза читала его накануне вечером, когда Сильвен принес его. На обороте
последнего листка она записывает:
"Значит, прости-прощай? Не будем спешить". "Элоди Горд. Улица Монгалле, 43, Париж. Четверг, 15 июля. Мадемуазель! Я была очень тронута выражением вашей поддержки и понимания.
Поставленные вами новые вопросы сбивают с толку по многим причинам, но я
постараюсь, как могу, снова ответить вам. Я не знала, что в новом полку мой муж опять повстречал Клебера и
помирился с ним. Последнее его письмо было датировано Новым 1917 годом. Если
бы он встретился с Клебером до этой даты, наверняка бы мне
написал. Я не знала, что Клебер был убит на том же участке фронта, что и
мой муж, и в те же дни. Говоря о случае, который делает больно
, я не имела в виду
женщину, которая жила с Клебером и бросила его из-за нашего приключения. Я
не знакома с Вероникой Пассаван. О смерти Клебера я узнала от хозяйки
булочной с улицы Эрар, местной сплетницы. Как-то в апреле 1917 года она
сказала: А приятеля господина Горда, слесаря по прозвищу Эскимос, тоже
убили. Мне сообщил об этом племянник, который захаживает в бар Малыша Луи на
улице Амело
. Раз Клебер написал Малышу Луи, что он помирился с моим мужем, я
рада. Не сомневаюсь, что это было настоящим примирением. Оба они не слыли
лицемерами. Бенжамен никогда бы не воспользовался драматической ситуацией
,
чтобы отомстить Клеберу. Это всякий, кто их знал, скажет. Зато уверена, что, помирившись или нет, мой муж непременно пришел
бы на помощь другу и сделал бы все для его спасения. Что касается ужасного для меня вопроса об их обуви, я допускаю
возможность подобного обмена. Мой муж был высокого роста, а Клебер не
намного ниже. Если бы у меня была охота посмеяться, смею уверить, читая эту
часть вашего письма, меня бы услышали все соседи. Кажется, я уже писала вам о результатах розыска господина Пира. Но
я тем не менее охотно позвонила ему сегодня с работы и разрешила
предоставить вам всю собранную им по поводу смерти моего мужа
информацию. Желаю вам, мадемуазель, успешно завершить ваши поиски, хотя и не
очень понимаю их цель. С симпатией, Элоди Горд". "Жермен Пир, Хитрее мангусты
, слежка и всякого рода, розыски. Улица Лилль, 52, Париж. Суббота, 17 июля 1920 года. Мадемуазель! После нашего вчерашнего разговора в галерее на набережной Вольтера
я еще раз внимательно просмотрел досье Бенжамена Горда. Я уже сказал вам, что расследованием занимался мой сотрудник, в
данном случае — брат Эрнест, который тщательно во всем разобрался. Надеюсь,
вам понятно, что все наши усилия были направлены на то, чтобы установить
факт смерти капрала Бенжамена Горда, не более того. А это суживало рамки
поисков. Однако могу все-таки сообщить некоторые интересующие вас
вещи. В понедельник, 8 января 1917 года, французская санчасть в Комбле
располагалась в одной половине двухэтажного здания на северной окраине
деревни, недалеко от построенной саперами железнодорожной ветки. В другой
половине здания находились британцы. Во время наступления 1916 года это
место сильно пострадало как от артиллерии противника, так и от союзнической.В тот день между одиннадцатью часами утра и двумя пополудни в результате
артиллерийского обстрела оказалась разрушенной часть второго этажа с
французской стороны. Под обломками и окрест было подобрано тридцать трупов
солдат и персонала санчасти.
Лейтенант медслужбы Жан-Батист Сантини, увы, числится среди
погибших. Капрала Бенжамена Горда, доставленного с передовой с черепной
травмой, как отмечено в книге поступления раненых, должны были, перед тем
как начался обстрел, отправить в тыловой госпиталь. До нашего расследования
труп его не был опознан, нам помогли те, кто остался в живых, —
медсестра из Сен-Венсан-де-Поля и двое раненых, видевших Горда до того, как
снаряд угодил во второй этаж. Вы спрашивали меня об одной подробности, которая совсем вылетела у
меня из головы, если только вообще там находилась, в чем я сильно
сомневаюсь, а именно о том, в какой обуви был капрал Горд. Трое свидетелей
сказали нам, что он был в немецких сапогах, которые надевал в траншее, чтобы
не отморозить ноги. Обстрел артиллерии застал его в них. В связи с этим не могу не задать себе и вам вопроса: как вам стало
известно, что капрал Горд в тот день был в немецких сапогах? Мне кажется, вам не мешает быть со мной более откровенной. Кто
знает, может быть, я тогда быстрее разрешу ту проблему, над которой вы
бьетесь самостоятельно. Я могу отыскать кого угодно. У меня есть навык.
Вопрос о вознаграждении, если он вас беспокоит, мы быстро уладим. Я уже
сказал, как мне нравится ваша живопись. За исключением поля с маками, к
которому прикреплена печальная для меня записка о том, что это полотно
продано, меня поразили мимозы на берегу озера с тополем, на стволе которого
вырезаны буквы МЛМ
. Как видите, я на все обращаю внимание. Я не говорю о командировочных расходах, разумеется. Но я мало ем,
снимаю недорогие номера, пью лишь воду, а в качестве милостыни подаю одну
монетку. Подумайте. Даже если не согласитесь, прошу вас поверить в искренность моего
уважения к вашему таланту. Отныне я буду внимательно следить за вашей
карьерой. Я долго буду сожалеть, что мне не придется жить рядом с маковым
полем. Жермен Пир". Это невысокий, кипучей энергии человек, с живыми глазами, густыми усами и
редкими, но тщательно причесанными волосами. Одет старомодно, в разгар лета
— пиджак с изображением мангусты на лацкане и рубашку с твердым воротником,
галстук в виде банта, котелок и белые гетры. Вероятнее всего ему хочется
казаться художником. В дни молодости — признается он с некоторой
ностальгической ноткой в голосе — мсье Пир и сам
баловался красками
.
Естественно, как любитель.
Он усаживается напротив Матильды в глубине галереи, так что их колени почти
соприкасаются. В свою старенькую записную книжку он записывает имя, фамилию
и дату рождения Тины Ломбарди и название мест, где ее могли бы видеть за
последние три года, — Марсель, Тулон, Ла Сиота и дом свиданий на дороге
в Гарданн. И с игривым видом говорит:
Хе-хе, наконец-то подвертывается
расследование, непохожее на печальные военные истории
. И тотчас добавляет:
Но я не выйду из сметы, можете не сомневаться. Я никогда не смешиваю работу
с развлечениями
.
В уплату за оказанные услуги он получит, согласно достигнутой
договоренности, одну из картин Матильды, но только не с мимозами, она тут
висит просто для обозрения, ее Матильда оставляет себе. Он встает, снова
обходит галерею, нацепив на нос пенсне, вздыхает перед каждым полотном.
Затем, победив сомнения, выбирает клумбу с бледно-розовыми гортензиями и
елями в глубине.
Командировочные в придачу.
Расставаясь, он говорит Матильде:
Возможно, вы станете мне больше доверять,
когда я разыщу эту легкомысленную особу. Почему вы не желаете откровенно
описать суть дела?
Матильда отвечает, что как раз это ей хочется оставить
для себя. Уже на тротуаре набережной он говорит ей:
В доказательство моей
доброты, без дополнительного гонорара, используя ваше объявление в газете, я
найду солдата Селестена Пу
.
Тут Матильда может ему помочь:
Насколько мне известно, если он жив, ему
около двадцати пяти лет, блондин, голубоглазый, родился на острове Олерон.
Служил во взводе Бенжамена Горда
.
Занеся и эти сведения в свою книжку, которую он прижимает к витрине галереи,
мсье Пир оставляет в ней карандаш и перетягивает резинкой:
Считайте, что
ваши гортензии цветут уже у меня, мадемуазель
.
И решительно постучав по котелку, нахлобучивает его до бровей.
Как-то раз Матильда знакомится в маленьком салоне на улице Лафонтена с
Вероникой Пассаван. Возлюбленная Эскимоса действительно хорошенькая. В
шляпке из тонкой соломки, украшенной голубым тюлем в тон платью, она
застенчиво пьет портвейн, видимо, смущенная окружающей обстановкой, а может,
потому, что перед ней сидит калека, хотя это ей было известно и раньше, но
тогда казалось чем-то абстрактным. Однако молчание длится недолго.
Женщина, приходившая в бутик, где она работала в марте 1917 года, не
сообщила своего имени. Она молода, красива, хотя и слегка вульгарна,
темноглазая брюнетка, в короткой, до икр, юбке, пальто и шляпе с широченными
полями победительницы. Говорила с южным акцентом, очень быстро, сдерживая
волнение.
Из пятерых осужденных ее интересовали двое: ее парень и Клебер Буке. О
других она не упомянула ни разу. И все повторяла:
Умоляю вас, не лгите мне.
Если что-то знаете, скажите. Они где-то прячутся вместе. Я вытащу их обоих
.
Была уверена, что человек по прозвищу Эскимос выжил. Вероника спросила ее:
У вас есть доказательства?
И та ответила:
Считайте, что да
. О втором
сказала:
По тому, как мне его описали, это мой парень. Но ему было совсем
худо. Я боюсь думать о том, что с ним стало
.
И заплакала, не вытирая слезы, с мукой на лице и не отрывая глаз от пола
склада, куда ее завела Вероника. Наконец, в отчаянии, что ничего не узнала,
она бросила:
Если вы что-то знаете и не доверяете мне, то вы неудачница и
дрянь и стоите не больше тех подонков, которые с ними так поступили
. И
ушла.
А теперь в этом маленьком салоне, так красиво украшенном Мамой, плачет
Вероника Пассаван:
Я уверена, что, если бы Клебер остался жив, он дал бы
мне знать. В 1917 году после посещения этой ненормальной я Бог знает что
подумала и все ждала, ждала, но ждать три с половиной года невозможно, она
забила мне голову явной чепухой
.
Вынув из сумочки белый платочек, она вытирает слезы и говорит:
Будь ваш
жених жив, разве он бы не дал знать о себе за три с половиной года?
Матильда жестом показывает, что не знает.
Ей больно вспоминать, что Манеш, когда его привели в Угрюмый Бинго, был не в
своем уме. Но это не может помешать ей вести поиски, напротив. После того,
что она услышала от Эсперанцы, она первым долгом запросила военные и
гражданские больницы, обнаружив тридцать солдат, чьи имена так и остались
неустановленными и которыми после перемирия никто не интересовался, все они
потеряли память или разум. Десять из них были одних лет с Манешем, семь
брюнетов и только трое голубоглазых. Но ни у кого из этих троих не была
ампутирована рука. Сильвен все же съездил в Шатоден, Мо и Дижон, чтобы
посмотреть на них. Он печально называл действия Матильды
Операцией
Шагреневая кожа
, так что однажды вечером, вконец измученная, она смела на
пол тарелки и стаканы.
Впрочем, розыски в больницах не исчерпали всех ее глупых надежд. А вдруг,
захваченный в плен, ничего не помнящий Манеш получил приют у сочувствующих
ему людей в Германии? А вдруг Манеш, с присущим ему здравым смыслом, просто
боялся дать о себе знать из страха, что, если его схватят, неприятности
будут у его близких и у Матильды. А что, если Манеш, потеряв память, но не
здравый смысл, побродив по дорогам, голодный и бездомный, нашел где-то приют
и другую Матильду?
Она говорит Веронике Пассаван, что, даже если ей не суждено больше увидеть
жениха, она хочет знать обстоятельства, при которых он пропал. Снежный
воскресный день и расстояние между двумя вражескими траншеями — вот и все,
что имеет для нее какой-то смысл. С остальным она смирилась, ей кажется, что
это не так уж важно, а может быть, и не было в действительности.
Например, она часто забывает о своей коляске, так что пусть ее не жалеют,
что она себя к ней приковала. Она привыкла перемещаться в этом самокате и
думает о нем не больше, чем Вероника о своих ногах. А если и думает, то
исключительно в связи со своими воспоминаниями о Манеше.
Все остальное, житейские будни мало ее интересуют. В еще меньшей степени все
то, что так волнует стольких людей. Она не знает, что происходит вокруг,
появился ли другой президент после того, как прежний, чье имя она забыла,
упал среди ночи с проходящего поезда в одной пижаме. Кто скажет, что это
доподлинно было? Вероника находит в себе силы улыбнуться и тихо покачивает
кудрявой головкой в маленькой шляпке.
Позднее, потягивая вторую рюмку портвейна и не замечая, как сгустились за
окном сумерки, она говорит Матильде:
Я готова рассказать, чем был вызван
мой разрыв с Клебером, но он взял с меня клятву, что я никогда никому не
расскажу об этом
. Матильда отвечает ей почти в том же тоне и таким же
голосом:
Раз вы дали клятву, не надо ничего говорить
. И серьезно
добавляет:
Мне, во всяком случае, это известно. Наверное, догадываетесь,
кто мне сказал?
Посмотрев на нее, Вероника отводит свои большие глаза и с
видом наказанного ребенка кивает. Матильда вздыхает:
Но это не открыло
ничего существенного. Представьте, меня подчас сильно мучит развитое
воображение. Только по поводу сапог я могу придумать целую историю
.
Вероника даже не мигает и только с о
...Закладка в соц.сетях
