Жанр: Любовные романы
Запретный плод
... крыса, цепляясь коготками за блузку. И повисла, разрывая
ткань. Я схватила ее поперек туловища. Зубы сомкнулись в мякоти моей руки,
промахнувшись мимо кости. Я взвизгнула, пытаясь стряхнуть крысу. Она повисла
на моей руке мерзкой серьгой. Кровь бежала по ее шерсти. Еще одна крыса
прыгнула на блузку.
Крысолюд улыбался.
Еще одна полезла к моему лицу. Я схватила ее за хвост и отшвырнула. И
завопила:
— А сам подойти боишься? Ты меня боишься? — Голос мой был тонок от
страха, но я это сказала: — Твои друзья получают раны, делая то, что ты
боишься сделать сам? Так? Так?
Гигантские крысы перевели взгляд с меня на крысолюда. Он глянул на них.
— Я не боюсь людей!
— Тогда иди и поймай меня сам, если можешь!
Крыса оторвалась от моей руки с фонтаном крови. Кожа между большим и
указательным пальцем была разорвана.
Мелкие крысы забегали в нерешительности, дико оглядываясь по сторонам. Одна
застыла на полпути вверх по моим джинсам. И плюхнулась на пол.
— Я не боюсь!
— Докажи!
Мой голос звучал чуть увереннее — как у девятилетней девочки, а не
пятилетней.
Гигантские крысы смотрели на вожака — внимательно, взвешивая, ожидая. Он
сделал то же режущее движение, только в другую сторону. Крысы пискнули,
встали на задние лапы, оглядываясь, будто не в силах поверить, но потекли
вниз по ступеням, откуда пришли.
Я прислонилась к двери, прижав к груди раненую руку. Колени подкашивались.
Крысолюд направился вверх по ступеням. Он уверенно шел на мохнатых пятках,
впиваясь в камень крепкими когтями. Оборотни сильнее и быстрее людей. Без
ментальных фокусов, без манипулирования — просто сильнее и быстрее. И
крысолюда мне врасплох не застать, как я собиралась поначалу. Сомнительно,
что мне удастся его так разозлить, чтобы он сделал глупость, но надежда есть
всегда. Я была ранена и безоружна перед превосходящим меня по силам
противником. Если я не заставлю его сделать ошибку, я буду в глубокой дыре.
Между зубами высунулся извилистый и длинный розовый язык.
— Свежая кровь. — Он глубоко втянул воздух. — От тебя воняет страхом,
человек. Кровь и страх — пахнет для меня отличным обедом.
Язык задергался, и он засмеялся мне в лицо.
Я сунула здоровую руку за спину, будто у меня там что-то было.
— Иди ближе, крысолюд, посмотрим, как тебе нравится серебро.
Оборотень застыл, пригнувшись в стойке на верхней ступени.
— У тебя нет серебра.
— Готов рискнуть жизнью?
Он сцепил когтистые руки. Одна из больших крыс что-то пискнула. Он
огрызнулся вниз на нее:
— Я не боюсь!
Если они будут его подначивать, мой блеф может не сработать.
— Ты видел, что я сделала с твоими друзьями. И это без оружия.
Мой голос звучал уверенно и ровно. Молодец я.
Он оглядел меня большим кожистым глазом. Мех его блестел в свете факелов,
как свежевымытый. Он чуть подпрыгнул, оставаясь вне пределов досягаемости.
— Никогда не видала белобрысой крысы, — сказала я. Все что угодно, лишь
бы заполнить молчание, лишь бы он не сделал последнего шага. Наверняка Жан-
Клод скоро придет за мной. Я засмеялась резко и полузадушено.
Крысолюд застыл, глядя на меня.
— Ты чего это смеешься? — спросил он, и в голосе слышалась легкая
тревога. Отлично.
— Я подумала, что скоро придут вампиры и спасут меня. Признай, что это
смешно.
Ему это смешным не показалось. Вообще многие моих шуток не понимают. Не будь
я так в себе уверена, я бы могла подумать, что они не смешные.
Я пошевелила рукой за спиной, все еще притворяясь, будто в ней нож. Одна из
гигантских крыс пискнула, и даже я услышала в этом писке насмешку. Если он
поддастся на мой блеф, ему потом не жить. А если нет, то не жить мне.
Как правило, человек, имеющий дело с крысой-оборотнем, впадает от омерзения
в оцепенение или в панику. Но у меня было время свыкнуться с этой мыслью. Я
не упаду в обморок, когда он меня коснется. Есть одно возможное решение,
которое даст мне спастись. Если я ошибаюсь, он меня убьет. Что ж, лучше
мертвой, чем мохнатой. Если он нападет, пусть лучше сразу убивает. Крыса —
это не тот вид оборотня, который я бы выбрала в первую очередь. Если не
повезет, заразиться можно от малейшей царапины.
Если повезет и если успеть, можно пойти в больницу на прививки. Вроде как от
бешенства. Иногда они помогают, иногда сами заражают ликантропией.
Он обернул длинный голый хвост вокруг собственных рук.
— Ты доставалась когда-нибудь оборотню?
Я не знала точно, имеет он в виду секс или еду. Ни то, ни другое не звучало
приятно. Ему надо расхрабриться, и он нападет на меня, когда будет готов. А
мне надо было, чтобы он напал, когда я буду готова.
Я решила в пользу секса и ответила:
— У тебя нет того, что для этого нужно, крысолюд.
Он застыл, опуская руки вдоль тела, прочесывая когтями мех.
— Сейчас посмотрим, что у кого есть, человек.
— А по-другому тебе никто не дает — только насильно? Ты и в
человеческом виде такой же урод, как сейчас?
Он зашипел, оскалив зубы. Звук поднялся из самого его тела, глубокий и
высокий, рычащий визг. Никогда ничего подобного не слыхала. Он наполнил всю
комнату шипящими раскатами эха. Плечи крысолюда сгорбились.
Я задержала дыхание. Я вывела его из терпения. Теперь посмотрим, сработает
мой план или крыса меня убьет. Он прыгнул вперед. Я бросилась на пол, но он
этого ждал. С невероятной скоростью он налетел на меня, вытянув когти и вопя
мне в лицо.
Я поджала ноги, иначе он оказался бы на мне. Он схватил меня когтистой лапой
за колено и стал давить вниз. Я обхватила руками колени, сопротивляясь, но
это было, как сопротивляться движущейся стали. Он снова завопил и зашипел,
плюясь мне в лицо. Приподнялся на колени, что бы давить мои ноги вниз из
более удобной позиции. Я ударила ногами изо всех сил. Он видел удар и
попытался отскочить, но обе мои ноги ударили его точно в пах. Удар подбросил
его с колен, и он хлопнулся на площадку, скребя когтями по камню и с визгом
пытаясь вдохнуть. Кажется, он не мог набрать воздух.
Из тоннеля выскребся второй крысолюд, и крысы забегали повсюду, визжа и
пища. А я просто сидела на площадке подальше от извивающегося крысолюда, и
ощущала только злость и усталость.
Черт побери, так нечестно! Плохим парням не полагается подкрепление, когда у
них и так численное превосходство! У этого нового мех был черный, угольно-
черный. На чуть согнутых ногах были надеты обрезанные выше колен джинсы. Он
плавным движением показал в сторону от себя.
Сердце снова поднялось к горлу, пульс колотился бешено. По коже мурашками
ползли воспоминания о ползающих мохнатых телах. Рука болезненно пульсировала
в месте укуса. Они сейчас меня разорвут.
— Жан-Клод!
Крысы текучим бурым приливом бросились прочь от лестницы, пища и спеша в
тоннель. Я только пялилась: Большие крысы обратились к нему, носами и лапами
показывая на упавшую гигантскую крысу.
— Она только защищалась. А вы что здесь делаете?
Голос крысолюда был глубоким и низким, только чуть размытым на стыках слов.
Если бы я закрыла глаза, я могла бы подумать, что это произнес человек.
Но я не закрывала глаз. Большие крысы ушли, уволакивая своего еще не
пришедшего в себя товарища. Он был жив, но сильно контужен. Последняя из
гигантских крыс обернулась на меня из тоннеля, и взгляд ее обещал много
неприятностей, если мы еще когда-нибудь встретимся. Белобрысый крысолюд
перестал дергаться и лежал неподвижно, тяжело дыша и схватившись за больное
место. Новый крысолюд сказал:
— Я тебе говорил, чтобы тебя никогда здесь не было.
Первый крысолюд с усилием сел. Это явно было ему больно.
— Я повиновался приказу мастера.
— Я твой царь. Ты повинуешься мне.
И черная крыса пошла вверх по лестнице широкими шагами, гневно заметая
хвостом почти по-кошачьи.
Я встала и прижалась спиной к двери уже над-цатый раз за эту ночь.
Раненый крысолюд сказал:
— Ты наш царь, лишь пока ты жив. Если ты пойдешь против мастера, ты
проживешь недолго. У нее огромная сила, куда больше твоей.
Голос его был еще слаб и прерывист, но он быстро оправлялся. Гнев в таких
случаях очень помогает.
Царь крыс прыгнул — размытая черная молния. Он вздернул крысолюда на воздух,
держа в чуть согнутых руках, ноги крысолюда болтались в воздухе. Приблизил
его к своему лицу.
— Я твой царь, и ты будешь повиноваться мне, иначе я тебя убью.
Когтистые руки сжали горло белобрысого крысолюда, пока он не замахал руками,
пытаясь вдохнуть. Царь сбросил крысолюда с лестницы. Он хлопнулся тяжело и
глухо, как будто у него не было костей.
И глядел снизу, лежа прерывисто дышащей кучей. Ненависть в его глазах могла
бы поджечь костер.
— Вы целы? — спросил новый крысолюд.
Я не сразу поняла, что он обращается ко мне. Я кивнула. Кажется, меня
спасали, хотя мне это было не нужно. Никак не нужно.
— Да, спасибо.
— Я пришел не спасать вас, — сказал он. — Я запретил моему народу
охотиться для вампиров. Потому я и пришел.
— Ничего, я знаю себе цену — где-то чуть выше блохи. Все равно спасибо,
каковы бы ни были ваши мотивы.
— Всегда, пожалуйста, — кивнул он.
Я заметила на его левом предплечье шрам. Это был ожог, напоминающий по форме
корону. Кто-то его заклеймил.
— А не легче было бы просто носить корону и скипетр?
Он посмотрел на свою руку, улыбнулся крысиной улыбкой, показав зубы.
— Так у меня руки свободны.
Я посмотрела на его лицо — понять, не смеется ли он надо мной. И не поняла.
Трудно читать по лицу крысы.
— Чего хотят от вас вампиры? — спросил он.
— Хотят, чтобы, я для них работала.
— Соглашайтесь. Иначе они вам могут сделать плохо.
— Как и вам, если вы уберете отсюда крыс?
Он пожал плечами — неуклюжее движение.
— Николаос считает, что она — королева крыс, поскольку может их
призывать. Мы не просто крысы, а люди, и у нас есть выбор. Я этот выбор
сделал.
— Делайте, что она хочет, и она не причинит вам вреда, — сказала я.
Снова эта улыбка.
— Я даю полезные советы. Но не всегда их принимаю.
— Я тоже, — ответила я.
Он посмотрел на меня черным глазом и повернулся к двери.
— Они идут.
Я знала, кто это они. Веселье кончилось, и сюда идут вампиры. Царь крыс
спрыгнул с лестницы и подхватил упавшего крысолюда. Вскинув его на плечо без
малейшего усилия, он скрылся в тоннеле, быстрый, как спугнутая светом мышь в
ночной кухне. Темный промельк.
По коридору защелкали каблуки, и я отступила от двери. Она открылась, и на
площадку вошла Тереза. Она оглядела меня, пустую камеру, уперла руки в бедра
и сжала губы.
— Где они?
Я держала здоровой рукой раненую руку.
— Они сделали свое дело и ушли.
— Им не полагалось уходить, — сказала она и издала злобный горловой
звук. — Это был их крысиный царь?
Я пожала плечами:
— Они ушли, а почему — я не знаю.
— Так спокойна, так смела! Крысы тебя не напугали?
Я снова пожала плечами. Если прием действует, применяй его и дальше.
— Они не должны были проливать кровь. — Она уставилась на меня. —
Теперь ты в следующее полнолуние перекинешься?
В ее голосе был намек на любопытство. Любопытство сгубило вампира. Будем
надеяться. — Нет, — ответила я и больше ничего не добавила. Без объяснений.
Если ей интересно, пусть колотит меня об стену, пока я не расскажу ей, что
она хочет. Она даже не вспотеет. Правда, Обри понес наказание за то, что
причинил мне вред.
Она рассматривала меня прищуренными глазами.
— Крысы должны были тебя напугать, аниматор. Кажется, они свою работу
не сделали.
— Может быть, меня не так легко напугать.
Я посмотрела ей в глаза без всякого усилия. Глаза как глаза.
Тереза вдруг усмехнулась, блеснув клыками.
— Николаос найдет, чем тебя напугать, аниматор. Потому что страх — это
власть.
Последние слова она шепнула, будто боялась произнести их вслух.
Чего боятся вампиры? Преследуют их видения острых осиновых кольев и чеснока,
или есть вещи похуже? Чем напугать мертвого?
— Ступай впереди меня, аниматор. Готовься к встрече со своим хозяином.
— Разве Николаос не твой хозяин, Тереза?
Она смотрела на меня с пустым лицом, будто не смеялась только что. Глаза ее
были темны и холодны. В глазах крыс и то было больше личного.
— Еще не кончится эта ночь, аниматор, как Николаос будет хозяином
каждой из нас.
Я покачала головой:
— Не думаю.
— Сила Жан-Клода сделала тебя дурой.
— Нет, — сказала я, — не в этом дело.
— В чем же, смертная?
— Я скорее умру, чем стану игрушкой вампира.
Тереза не моргнула, только кивнула очень медленно.
— Это твое желание может исполниться.
У меня зашевелились волосы на затылке. Да, я могла встретить ее взгляд, но
зло все равно ощутимо. Чувство, от которого шевелятся волосы и перелавливает
горло, от которого стягивает в животе. И от людей тоже такое чувство бывает.
Чтобы быть силой зла, не обязательно быть нежитью. Хотя это очень
способствует.
Я пошла впереди Терезы. Стук ее каблуков резко отдавался в гулком коридоре.
Может быть, это на самом деле был только страх, но я ощущала ее взгляд — как
скользящий вдоль спины кубик льда.
11
Зал был большой, как склад, только стены из сплошного массивного камня. Я
все ждала, что выплывет из-за угла Бела Лугоши в своей пелерине. Та, что
сидела под стеной, была, вряд ли хуже.
Наверное, ей было двенадцать или тринадцать лет в момент смерти. Под длинным
просторным платьем виднелись маленькие, наполовину только сформировавшиеся
груди. Платье было бледно-голубое, и цвет его смотрелся теплым на фоне
полной белизны ее кожи. Она была бледной при жизни, а как вампир стала
вообще призрачной. Волосы были сияющие и белокурые, как бывает у детей, пока
их волосы не потемнеют до каштановых. Эти волосы не потемнеют никогда.
Николаос сидела в резном деревянном кресле. Ноги ее еле доставали до пола.
Мужчина-вампир подошел и склонился к креслу. У его кожи был странный оттенок
коричневатой слоновой кости. Он зашептал что-то Николаос на ухо.
Она рассмеялась, и это было как колокольчики. Красивый, рассчитанный звук.
Тереза подошла к девочке в кресле и встала за ней, разбирая руками белокурые
волосы.
Справа к ее креслу подошел мужчина — человек. Он встал спиной к стене,
прямо, с ничего не выражающим лицом и напряженным позвоночником. Был он
почти совсем лыс, лицо узкое, глаза темные. Мужчины без волос выглядят, как
правило, не очень. А этот — вполне. Он был красив, при этом у него был вид
человека, которому это все равно. Мне хотелось назвать его солдатом — не
знаю, почему.
Еще один подошел к Терезе. Волосы песочного цвета, коротко стриженные.
Странное у него было лицо: не симпатичное, но и не отталкивающее, лицо,
которое запоминается. Такое, которое может показаться прекрасным, если долго
вглядываться. Глаза были светло-зеленые.
Он не был вампиром, но и человеком его назвать, возможно, было бы слишком
поспешно.
Последним подошел Жан-Клод и встал у кресла. Он ни к кому не притронулся, и
даже стоя рядом со всеми, он был от всех отдельно.
— Отлично, — сказала я. — Теперь бы еще мелодию из фильма Дракула,
князь тьмы — и декорация готова.
Голос ее был такой же, как смех — высокий и безобидный. Тщательно
продуманная невинность.
— Тебе это кажется остроумным?
Я пожала плечами:
— Каким есть.
Она улыбнулась. Клыков не показала. У нее был такой человеческий вид, в
глазах светился юмор, лицо приятно округлое. Смотрите, какая я безобидная,
просто симпатичный ребенок. Именно так.
Черный вампир снова что-то ей шепнул. Она рассмеялась смехом таким искристым
и чистым, хоть в бутылки разливай.
— Ты этот смех отработала или он у тебя от природы? Нет, спорить могу,
это потребовало практики.
Жан-Клод состроил гримасу. Не знаю, то ли он пытался не рассмеяться, то ли
не нахмуриться. Может быть, и то, и другое. На некоторых я так действую.
Смех сполз с ее лица — тоже очень по-человечески, и только глаза искрились.
И ничего забавного во взгляде этих глаз не было. Так глядит кошка на птичку.
Голос ее чуть взлетал в конце каждого слова — это придавало ему некоторую
искусственность, как у Ширли Темпл.
— Ты либо очень смела, либо очень глупа.
— Тебе бы следовало к такому голосу добавить ямочки на щеках. Хотя бы
одну.
— Я бы предположил, что глупа, — негромко сказал Жан-Клод.
Я посмотрела на него и снова на шайку гулей.
— Я знаете какая? Усталая, избитая, голодная, злая и перепуганная. И
очень хотела бы покончить с этим спектаклем и перейти к делу.
— Начинаю понимать, почему Обри вышел из себя. — На этот раз ее голос
прозвучал сухо и без тени юмора. Звенящим голоском произносимые слова
капали, как с ледяной сосульки. — Ты знаешь, сколько мне лет?
Я посмотрела на нее и покачала головой.
— Кажется, ты говорил, что она искусна, Жан-Клод.
Она произнесла его имя так, будто на него сердилась.
— Она искусна.
— Скажи мне, сколько мне лет. — Голос был холоден, как у сердитого
взрослого.
— Не могу сказать. Не знаю, почему, но не могу.
— Сколько лет Терезе?
Я посмотрела на темноволосую вампиршу, вспомнила силу ее давления на мой
разум. Она надо мной смеялась.
— Сто или сто пятьдесят, не больше.
Она спросила, и лицо ее было непроницаемо, как мрамор:
— Как, не больше?
— Такое у меня ощущение.
— Ощущение?
— В голове у меня. Ощущение... определенной степени силы. — Терпеть не
могу это объяснять. Всегда получается какая-то мистика. А тут никакой
мистики. Я знала вампиров, как некоторые люди знают лошадей или автомобили.
Природный дар. Практика. Но вряд ли Николаос понравится сравнение с лошадью
или машиной, так что я не стала об этом распространяться. Видите, я вовсе и
не дура.
— Посмотри на меня, человек. Посмотри мне в глаза.
Голос ее был все так же ровен, без той командной силы, какая бывала у Жан-
Клода.
Ага, посмотри мне в глаза. Кажется, мастер вампиров всего города могла бы
придумать чего-нибудь пооригинальнее.
Этого я тоже вслух не сказала. Глаза у нее были то ли серые, то ли голубые,
то ли серые и голубые одновременно. Взгляд ее давил на мою кожу, как пресс.
Подними я руки, я бы, наверное, могла что-то от себя оттолкнуть. Никогда я
еще так не ощущала взгляд вампира.
Стоящий справа от нее солдат поднял на меня глаза, будто я, наконец, сделала
что-то интересное.
Николаос встала и вышла чуть вперед всего своего антуража. Ростом она была
мне по ключицу, то есть очень низенькая. Минуту она стояла, прекрасная и
эфирная, как картина живописца. Никаких признаков жизни, только сочетание
прекрасных линий и подобранных цветов.
Она стояла неподвижно и открыла мне свой разум. Как будто открыла запертую
дверь. Разум ее ударился об меня, и я зашаталась. Ее мысли вонзились в меня,
как ножи, как сны со стальными кромками. Искры ее разума танцевали у меня
под черепной крышкой, и там, где они касались, все немело и болело.
Я стояла на коленях, а как упала — не помнила. Было холодно, очень холодно.
И для меня ничего не было в мире. Я была мелочью вне этого разума. Как я
думать могла назвать себя ей равной? Как я могла не поползти к ее подножию и
не молить о прощении? Мое высокомерие не терпимо!
Я поползла к ней на четвереньках. Кажется, это был правильный поступок. Я
должна была вымолить ее прощение. Мне нужно было прощение. Так как же
приближаться к богине, как не на коленях?
Нет. Что-то здесь было не то. Но что? Я должна просить богиню меня простить.
Я должна поклоняться ей и делать все, что она повелит. Нет. Нет.
— Нет, — шепнула я. — Нет.
— Иди ко мне, дитя мое.
Ее голос был возвращением весны после долгой зимы. Он открыл меня изнутри.
Он дал мне ощущение тепла и благожелательности.
Она протянула ко мне бледные руки. Богиня позволит мне ее обнять! Это чудо.
Почему же я корчусь на полу? Почему не бегу к ней?
— Нет!
Я заколотила ладонями по камню. Было больно, но недостаточно.
— Нет!
Я вбила кулак в пол. Руку пронзила молния, и рука онемела.
— НЕТ! Я вбивала кулаки в камень один за другим, пока они не покрылись
кровью. Боль была острая, реальная, моя.
— Убирайся из моей головы, слышишь, сука? — кричала я.
Скорчившись на полу, прижав руки к животу, я ловила ртом воздух, сердце
колотилось где-то у горла, перекрывая дыхание. Гнев тек через меня, чистый и
острый. Он вышиб наружу последние остатки вмешательства Николаос в мой
разум.
Я полыхнула на нее взглядом — злым, потом испуганным. Николаос пронеслась
через мое сознание, как океан через раковину, наполнив и опустошив. Может
быть, чтобы меня сломать, ей надо лишить меня рассудка, но она может это
сделать, если захочет. И ничем мне себя не защитить.
Она смотрела на меня и смеялась — чудесный звон ветровых колокольчиков.
— Ну вот, мы и нашли, чего боится наш маленький аниматор. Вот и нашли.
Ее голос звенел счастьем. Снова та же девочка-невеста.
Она встала на колени рядом со мной, подсунув под колени подол своего бледно-
голубого платья. Как истинная леди. Согнувшись в поясе, она посмотрела мне в
глаза.
— Сколько мне лет, аниматор?
Меня трясло от шоковой реакции. Зубы стучали, будто я замерзала насмерть —
вполне возможно, что так оно и было. Слова пришлось продавливать между
стучащих зубов.
— Тысяча. Может быть, больше.
— Ты был прав, Жан-Клод. Она искусна.
Она почти прижалась лицом к моему лицу. Я хотела ее оттолкнуть, но больше
всего на свете я хотела, чтобы она меня не трогала.
Она снова засмеялась высоким и диким смехом, душераздирающе чистым. Если бы
у меня так все не болело, я бы расплакалась или плюнула ей в лицо.
— Отлично, аниматор, мы друг друга поняли. Ты сделаешь то, что мы
хотим, иначе я обдеру твой разум слоями, как луковицу. — Она задышала мне в
лицо, понизив голос до шепота. Шепот ребенка, который вот-вот захихикает. —
Ты веришь, что я могу это сделать?
Я верила.
Мне хотелось плюнуть в это гладкое бледное лицо, но я боялась того, что она
может со мной сделать. Капля пота медленно катилась по моему лицу. Я готова
была пообещать ей все, все, если она больше меня не тронет. Николаос не надо
было меня зачаровывать, ей достаточно было меня запугать. И страх будет
держать меня в узде. Это то, на что она рассчитывала. Это то, чего я
допустить не могла.
— Уберись... от моего... лица... — сказала я.
Она рассмеялась. Дыхание ее было тепло и пахло мятой. Мятной жвачкой. Но под
чистым и современным ароматом чуть слышно угадывался запах свежей крови.
Старой смерти. Недавнего убийства.
Я больше не дрожала.
— У тебя изо рта пахнет кровью, — сказала я.
Она дернулась назад, прижав руку к губам. Это было так по-человечески, что я
рассмеялась. Она встала, задев мое лицо краем платья, и маленькой ножкой в
туфле ударила меня в ребра.
Силой удара меня отбросило назад, скрутило болью, перехватило дыхание.
Второй раз за ночь я не могла дышать. Я лежала, распластавшись на животе,
ловя ртом воздух. Я не слышала, чтобы что-то хрустнуло, но не могло от
такого удара что-нибудь не сломаться.
— Уберите ее, пока, я ее не убила сама, — бухнул надо мной голос такой
жаркий, что мог бы обжечь!
Боль стихла до острой рези. Воздух обжигал легкие пламенем. В груди была
тяжесть, будто я проглотила свинчатку.
— Стой на месте, Жан.
Жан-Клод остановился на полпути ко мне. Николаос остановила его легким
движением бледной ручки.
— Ты меня слышишь, аниматор?
— Да, — ответила я сдавленным голосом. Не могла набрать достаточно
воздуха.
— Я тебе ничего не сломала?
Голос ее взлетел, как птичка.
Я закашлялась, пытаясь прочистить горло, но это было больно. Я держалась за
ребра, где постепенно стихала боль.
— Нет.
— Жаль. Но полагаю, это могло бы замедлить работу или сделать тебя для
нас бесполезной.
Она говорила так, будто последний вариант был не лишен интересных
возможностей. А что они со мной сделали бы, если бы что-то было сломано? Я
не хотела знать.
— Полиция знает только о четырех убийствах вампиров. Их на самом деле
на шесть больше.
Я сделала осторожный вдох.
— Почему не сообщить об этом в полицию?
— Дорогой мой аниматор, среди нас многие не доверяют законам людей. Мы
знаем, насколько справедливо к неживым людское правосудие. — Она улыбнулась,
...Закладка в соц.сетях
