Жанр: Любовные романы
Цирк проклятых
Горе городу, в котором начинается вампирская война... Потому, что когда в
схватку вступают два Мастера вампиров, то страдают от этого невинные. И не
только неумершие — живые. Как нож с ножом сошлись в поединке за титул Принца
города двое Старейших — Жан-Клод и Алехандро. Сила против силы. Века
мудрости — против веков жестокости. Смерть против Смерти. И кровь будет
литься и литься, и восстанет над городом гибель — если не вступит в страшную
игру двоих третья — Анита Блейк, охотница за вампирами, преступившими закон.
ЦИРК ПРОКЛЯТЫХ
Комната была похожа на шкаф, перегороженный повсюду занавесями. И никого,
кроме меня, в занавешенной тьме не было. Куда же девался Стивен? Был бы он
вампиром, я бы поверила в исчезновение, но ликантропы не умеют растворяться
в воздухе. Значит, здесь должна быть вторая дверь.
Если бы эту комнату строила я, где бы сделала внутреннюю дверь? Ответ:
напротив наружной. Я отвела занавес в сторону. И нашла дверь. Элементарно,
дорогой Ватсон.
Дверь была из тяжелого дерева, и на ней вырезаны какие-то цветущие лианы.
Ручка была белая с розовыми цветочками посередине. Очень женственная дверь.
Хотя нет правил, запрещающих мужчинам любить цветы. Совсем нет. Ладно, это
сексистский комментарий. Простите, что подумала.
Я не стала вытаскивать оружие. Видите, я еще не совсем впала в паранойю.
Повернув ручку, я распахнула дверь. До самой стены. За ней никого не было.
Уже хорошо.
Обои были желтовато-белые с серебряным, золотым и бронзовым орнаментом. Какое-
то неопределенно-восточное впечатление. А ковер на полу черный. Никогда не
видела ковра такого цвета. Почти половину комнаты занимала кровать с
балдахином, укрытая черными просвечивающими занавесками. От них она была
трудно различима, туманна, как во сне. И кто-то спал на ней в гнезде из
черных одеял и багряных простыней. Линия обнаженной груди выдавала, что это
мужчина, но его лицо было, как саваном, покрыто волной каштановых волос. Все
это было слегка нереально, будто он ждал, что сейчас вкатится кинокамера на
тележке.
У дальней стены стояла черная кушетка с разбросанными кроваво-красными
подушками. И у последней стены — кресло на двоих от того же гарнитура. На
кресле свернулся Стивен, на углу кушетки сидел Жан-Клод. Одет он был в
черные джинсы, заткнутые в кожаные сапоги до колен, окрашенные густой, почти
бархатной чернотой. На рубашке был высокий кружевной воротник, приколотый у
шеи рубином размером с большой палец. Черные волосы его были достаточно
длинны, чтобы рассыпаться по кружевам. Рукава были свободны и широки,
сужаясь к запястьям, и по рукам тоже рассыпались кружева, из которых видны
были только кончики пальцев.
— Где вы берете такие сорочки? — спросила я.
— Вам нравится? — улыбнулся он. Руки его ласкающе прошлись по груди,
пальцы остановились около сосков. Это было приглашение. Я могла коснуться
гладкой белой материи и увидеть, так ли мягки эти кружева, как кажутся.
Я покачала головой. Не надо отвлекаться. Потом взглянула на Жан-Клода. Он
глядел на меня своими синими, как небо в полночь, глазами. И ресницы у него
тоже были как черное кружево.
— Она хочет вас, Мастер, — сказал Стивен. — Я ее желание нюхом чую.
Жан-Клод повернул только голову и посмотрел на Стивена.
— Я тоже.
Слова были безобидные, но то, что за ними угадывалось, уж никак. Голос его
отдался в комнате, низкий и полный страшного обещания.
— Я ничего плохого не хотел сказать, Мастер, ничего!
У Стивена был перепуганный вид, и вряд ли можно его в этом упрекнуть.
Жан-Клод снова повернулся ко мне как ни в чем не бывало. Лицо его снова
стало приятно красивым, внимательным, заинтересованным.
— Мне не нужна ваша защита.
— О нет, я думаю, что нужна.
Резко повернувшись, я обнаружила вампиршу у себя за спиной. Как открывалась
дверь, я не слышала.
Она улыбнулась мне, не показав клыков. Фокус, который умеют исполнять старые
вампиры. Она была высока и стройна, кожа черная и волосы длинные, цвета
черного дерева, до талии. Одета она была в багряные лайкровые мотоциклетные
штаны, настолько тесные, что было видно отсутствие белья. Топ у нее был из
красного шелка, и его удерживали тоненькие завязочки. Как верх облегающей
пижамы. Туалет завершали красные босоножки на высоких каблуках и тонкая
золотая цепь с одиноким бриллиантом. Все это вызывало в памяти слово
экзотика. Она хихикнула и улыбнулась мне.
— Это угроза? — спросила я.
Она остановилась передо мной.
— Пока нет.
В ее голосе был намек на какой-то другой язык. Что-то темное, с
перекатывающимися шипящими согласными.
— Хватит, — произнес Жан-Клод.
Смуглая леди резко повернулась, и черные волосы взметнулись, как вуаль.
— А, по-моему, нет.
— Ясмин!
Слово прозвучало низко и мрачно, с предупреждением.
Ясмин рассмеялась — резким звуком бьющегося стекла. Она стояла прямо передо
мной, загораживая от меня Жан-Клода. Она протянула ко мне руку, и я шагнула
назад.
Она улыбнулась достаточно широко, чтобы стали видны клыки, и снова
потянулась ко мне. Я отступила, но она вдруг оказалась ко мне вплотную,
быстрее, чем я могла моргнуть или вздохнуть. Ее рука вцепилась мне в волосы,
отгибая шею назад. Пальцы ее скользнули по коже моей головы, другая рука
держала меня за подбородок, и пальцы впились мне в лицо, как живая сталь. Я
не могла шевельнуть головой, зажатой у нее в руках. Если не выхватывать
пистолет и не стрелять в нее, ничего я сделать не могла. А насколько можно
было судить по ее движениям, выхватить пистолет я бы ни за что не успела.
— Вижу, почему она тебе нравится. Такая хорошенькая, такая
деликатесная.
Она полуобернулась к Жан-Клоду, почти подставив мне спину, но не выпуская
моей головы.
— Никогда не думала, что ты можешь так запасть на человеческую женщину.
В ее устах это звучало так, будто я щенок с помойки.
Ясмин повернулась ко мне, и я прижала ствол пистолета к ее груди. Как бы
быстра она ни была, ей плохо придется, если я захочу. Я внутренним чувством
могла определить, насколько стар вампир. Наполовину это было врожденное,
наполовину созданное тренировкой. Ясмин была старой, старше Жан-Клода. Я
могла бы ручаться, что она старше пятисот лет. Будь она новоумершей, пуля из
современного оружия при выстреле в упор разнесла бы ей сердце, убила бы. Но
ей пятьсот и она Мастер вампиров. Пуля может ее и не убить. Но может и
убить, как знать.
Что-то мелькнуло на ее лице: удивление и, быть может, только тень страха.
Тело ее застыло, как статуя. Если она и дышала, я этого заметить не могла.
Голос у меня был полупридушенный, но слова вполне различимы.
— Очень медленно убери руки от моего лица. Обе руки положи на голову и
переплети пальцы.
— Жан-Клод, отзови свою женщину.
— Я бы на твоем месте сделал то, что она говорит, Ясмин. — В его голосе
явно слышалось удовлетворение. — Сколько вампиров вы убили, Анита?
— Восемнадцать.
Глаза Ясмин чуть расширились.
— Не верю!
— Ты вот во что поверь, сука: я нажму курок, и можешь прощаться с
собственным сердцем.
— Пули мне вреда не причинят.
— С серебряной оболочкой — еще как причинят. Отвали от меня,
немедленно!
Она сделала, как я сказала. И стояла передо мной, переплетя длинные пальцы
на голове. Я шагнула прочь от нее, не отводя дула от ее груди.
— И что дальше? — спросила Ясмин. Улыбка все еще кривила ее губы. В
темных глазах читался интерес — ситуация ее забавляла. Я не люблю, когда
надо мной смеются, но когда свяжешься с Мастером вампиров, приходится кое-
что спускать.
— Можешь опустить руки, — сказала я.
Ясмин так и сделала, но смотрела на меня по-прежнему так, будто у меня
вторая голова выросла.
— Где ты ее взял, Жан-Клод? У этой киски есть зубки.
— Скажите Ясмин, как называют вас вампиры, Анита.
Это подозрительно походило на приказ, но неподходящий был момент, чтобы
ставить его на место.
— Истребительница.
Глаза Ясмин расширились, потом она улыбнулась, блеснув клыками как следует.
— Я думала, ты повыше.
— Меня это тоже иногда огорчает, — сказала я.
Ясмин закинула голову назад и расхохоталась дико и резко, с истерическим
оттенком.
— А мне она нравится, Жан-Клод. Она опасна. Это как спать со львом.
Она скользнула ко мне. Я подняла пистолет и направила на нее. Это не
замедлило ее движений.
— Жан-Клод, скажите ей, что я ее застрелю, если она не отстанет.
— Я обещаю не причинять тебе вреда, Анита, Я буду очень ласковой.
Она наклонилась ко мне, и я не знала, что делать. Она вела со мной игру,
садистскую, но вряд ли смертельную. Можно ли ее застрелить только за то, что
она мне докучает? Вряд ли.
— Я слышу в воздухе жар твоей крови, тепло твоей кожи, как духи.
Скользящей, раскачивающей бедра походкой она уже приблизилась ко мне
вплотную. Я наставила на нее пистолет, и она рассмеялась. Потом прижалась
грудью к дулу.
— Такая мягкая, влажная, но сильная. — Я не знала, о ком она говорит —
о себе или обо мне. Ни то, ни другое не было мне приятно. Она терлась
маленькими грудями о пистолет, проводя сосками по дулу. — Лакомая и опасная.
Последнее слово свистящим шепотом обдало мою кожу, как ледяной водой.
Впервые я видела Мастера, который владел голосовыми фокусами Жан-Клода.
Ее соски под тонкой тканью рубашки набухли и затвердели. Фу! Я отвела дуло
вниз и отступила назад.
— О Господи! Это все вампиры старше двухсот лет такие извращенцы?
— Мне больше двухсот, — сказал Жан-Клод.
— Аргумент в мою пользу, — сказала я.
Из уст Ясмин пролилась тоненькая струйка смеха. Она прошла у меня по коже,
как теплый ветер. И женщина стала красться ко мне. Я отступала, пока не
уперлась спиной в стену. Она положила руки на стену по обе стороны от моих
плеч и наклонилась, будто выполняла отжимания.
— Хотелось бы мне самой ее попробовать.
Я ткнула пистолет ей в ребра — ниже, чем ей было бы приятно тереться.
— Ничей клык меня не тронет, — сказала я.
— Крутая девушка. — Ее лицо наклонилось ко мне, губы коснулись моего лба. — Мне такие нравятся.
— Жан-Клод, сделайте что-нибудь, или одна из нас будет убита.
Ясмин оттолкнулась от меня, выпрямив локти, настолько далеко, насколько
могла это сделать, не отнимая рук от стены. Язык ее облизал губы, чуть-чуть
показав клык, но в основном — влажные губы. Она снова подалась ко мне,
полуоткрыв губы, но наклонялась она не к моей шее. Она стремилась ко рту.
Она не хотела пробовать меня, как вампир, а просто —
попробовать. Стрелять я не могла — она ведь хотела
всего лишь меня поцеловать. Будь она мужчиной, я бы ее не стала убивать.
Ее волосы упали мне на руки, мягкие, как толстый шелк. Все поле зрения
заполнило ее лицо. Губы ее парили над моими. Ее теплое дыхание пахло мятой,
но под этим современным запахом угадывался более старый: мерзкая
сладковатость крови.
— Ты пахнешь застарелой кровью, — шепнула я прямо ей в рот.
— Я знаю, — шепнула она в ответ, чуть касаясь губами моих губ.
Она прижалась ко мне губами в нежном поцелуе. И улыбнулась, не разрывая
соприкосновения губ.
Распахнулась дверь, чуть не прижав нас к стене. Ясмин выпрямилась, но руки
со стены около моих плеч не убрала. Мы обе посмотрели на дверь. Женщина с
волосами белокурыми почти до полной белизны влетела внутрь и дико оглядела
комнату. Ее голубые глаза полезли на лоб, когда она увидела нас. Она
завопила бешеным голосом:
— Уберись от нее!
Я наморщила лоб и спросила у Ясмин:
— Она это мне?
— Да.
Ясмин явно забавлялась ситуацией.
Женщина этого чувства не разделяла. Она бросилась к нам, согнув пальцы
когтями. Ясмин перехватила ее одним размытым от неимоверной скорости
движением. Женщина тряслась и вырывалась, протягивая ко мне руки.
— Какого черта ей надо? — спросила я.
— Маргарита — слуга Ясмин, — пояснил Жан-Клод. — Она думает, вы хотите
украсть у нее Ясмин.
— Мне Ясмин не нужна. — Ясмин обернулась ко мне, охваченная гневом.
Неужели я задела ее чувства? Хотелось бы. — Послушай, Маргарита, она твоя.
Успокойся, ладно?
Женщина заорала на меня без слов утробным голосом. То, что могло бы быть
симпатичным лицом, исказилось звериной гримасой. Никогда я не видала такой
моментальной злобы. Можно, было испугаться даже с заряженным пистолетом в
руке.
Ясмин пришлось оторвать эту женщину от пола и держать в воздухе.
— Боюсь, Жан-Клод, что Маргарита не будет удовлетворена, если ей не
ответят на вызов.
— Какой вызов? — спросила я.
— Ты бросила вызов ее праву на меня.
— Ничего подобного.
Ясмин улыбнулась. Так мог улыбаться Еве змей: очаровательно, заинтересованно
и опасно.
— Жан-Клод, я пришла сюда не для этого балагана. Я не хочу ни одного
вампира, тем более женского пола.
— Были бы вы моим слугой-человеком, ma petite, вызова бы не было,
поскольку связь человека с Мастером вампиров нерушима.
— Так о чем же тогда волнуется Маргарита?
— О том, что Ясмин может взять вас в любовницы. Она иногда такое
проделывает, чтобы довести Маргариту до бешеной ревности. По причинам,
которые мне не понятны, Ясмин это нравится.
— О да, мне это нравится.
Ясмин повернулась ко мне, все еще держа в руках эту женщину. Та отбивалась,
но Ясмин держала ее легко, без напряжения. Конечно, вампир может поднять на
вытянутых руках тойоту, так что говорить о человеке средних размеров?
— Короче, что это значит для меня?
Жан-Клод улыбнулся, но в улыбке его была тень усталости. Была это скука или
гнев? Или просто усталость?
— Вам придется драться с Маргаритой. Если вы победите, Ясмин ваша. Если
победит она, Ясмин принадлежит ей.
— Погодите, — сказала я. — Драться — это как? На рассвете на дуэльных
пистолетах?
— Никакого оружия, — заявила Ясмин. — Моя Маргарита с ним обращаться не
умеет. А я не хочу, чтобы она пострадала.
— Тогда перестань ее мучить, — сказала я.
Ясмин улыбнулась:
— Это часть развлечения.
— Стерва и садистка, — заметила я.
— Да, я такая.
О Господи, бывают же такие, которых и оскорбить нельзя!
— Значит, вы хотите, чтобы мы дрались за Ясмин голыми руками?
Поверить не могу, что я задала такой вопрос.
— Да, ma petite.
Я посмотрела на пистолет у себя в руке, на вопящую женщину и спрятала
пистолет в кобуру.
— Есть какой-нибудь выход из этого, кроме драки с ней?
— Если вы признаете себя моим слугой, драки не будет. Она станет
ненужной.
Жан-Клод смотрел на меня, изучая мое лицо, и глаза его были совершенно
неподвижны.
— То есть это все подстроено, — заключила я. И у меня изнутри стала
подниматься первая теплая волна злости.
— Подстроено, ma petite? Я понятия не имел, что Ясмин найдет вас такой
заманчивой.
— Чепуха!
— Признайте себя моим слугой, и все на этом кончится.
— А если нет?
— Вам придется драться с Маргаритой.
— Отлично, — сказала я. — Давайте к делу.
— Почему вы не хотите признать то, что и без того правда, Анита? —
спросил Жан-Клод.
— Я вам не слуга. И никогда вашим слугой не буду. Лучше бы вы это
признали сами и отвалили бы от меня к хренам собачьим.
— Что за выражения, ma petite! — скривился он.
— Идите вы на!..
Тут он улыбнулся.
— Как вам угодно, ma petite. — И он сел на край кушетки — может быть,
чтобы лучше видеть. — Ясмин, как только будешь готова...
— Погодите! — сказала я, сняла жакет и стала смотреть, куда его
положить.
Мужчина, спавший в кровати под черным балдахином, протянул руку сквозь
черные шторы.
— Я его подержу, — сказал он.
Я задержала на нем взгляд на минуту. Он был обнажен до пояса. Руки, грудь,
живот выдавали следы тренировки с поднятием тяжестей — сколько надо, не
слишком много. Либо у него был превосходный загар, либо натуральная
смуглость кожи. Волосы рассыпались по плечам густой волной. Глаза у него
были карие и очень человеческие. Приятно такое видеть.
Я отдала ему жакет. Он улыбнулся, сверкнув зубами и прогоняя с лица остатки
сна. Потом сел, держа жакет в одной руке и обхватив колени, спрятанные под
черными одеялами, прижался щекой к колену и принял веселый вид.
— Вы уже вполне готовы, ma petite? — В голосе Жан-Клода звучал интерес
и оттенок смеха, не имеющего отношения к юмору. Это был смех издевательский.
Но издевался он над собой или надо мной — непонятно.
— Готова, думаю, — ответила я.
— Поставь ее на пол, Ясмин. Посмотрим, что будет.
— Двадцать на Маргариту, — послышался голос Стивена.
— Нечестно, — ответила Ясмин. — Я не могу ставить против своей слуги.
— Двадцать против каждого из вас на победу мисс Блейк.
Это сказал человек на кровати. У меня была секунда, чтобы обернуться на него
и увидеть его улыбку, потом налетела Маргарита.
Она размахнулась, целясь мне в лицо, и я блокировала удар предплечьем. Она
дралась по-девчоночьи — открытыми ладонями и ногтями. Но она была быстра —
быстрее человека. Может быть, это было оттого, что она была слугой, — не
знаю. Ее ногти пропахали на моем лице резкую болезненную борозду. Все,
хватит. Больше не нежничаю.
Одной рукой я удерживала ее на расстоянии, и она вцепилась в эту руку
зубами. Правым кулаком я ударила ее изо всех сил, вложив в удар вес своего
тела. Отличный был удар в солнечное сплетение.
Маргарита выпустила мою руку и согнулась пополам, ловя ртом воздух. Отлично.
У меня на левой руке остался окровавленный отпечаток ее зубов. Коснувшись
левой щеки, я отняла еще больше вымазанную кровью руку. Больно, черт возьми!
Маргарита стояла на коленях, снова обучаясь дышать. Но она глядела на меня,
и по взгляду голубых глаз было ясно, что бой не окончен. Как только к ней
вернется дыхание, она полезет снова.
— Не вставай, Маргарита, а то будет больно.
Она затрясла головой.
— Она не может перестать, ma petite. Иначе вы выиграете тело Ясмин,
если уж не сердце.
— Не нужно мне ее тело! Ничье тело мне не нужно!
— А это уже просто неправда, ma petite, — заметил Жан-Клод.
— Перестаньте называть меня ma petite!
— У вас две мои метки, Анита. Вы на полпути к тому, чтобы стать моим
слугой. Признайте это, и никто больше сегодня не будет страдать.
— Ага, разбежалась, — ответила я.
Маргарита поднималась на ноги. Я этого не хотела. И потому придвинулась
раньше, чем она успела встать, и сделала ей подсечку. Одновременно с этим
схватив ее за плечи, я повалила ее назад и села сверху. Правую руку ее я
взяла в захват. Она попыталась встать. Я усилила давление, и она снова
повалилась на пол.
— Перестань драться.
— Нет!
Это было второе членораздельное слово, которое я от нее услышала.
— Я тебе руку сломаю.
— Ломай, ломай! Мне плевать.
На лице ее была дикая, безумная злоба. Господи Боже мой. Ее не урезонить.
Ладно.
Используя зажатую руку как рычаг, я перевернула ее на живот, увеличив
давление почти до перелома, но не ломая. Сломанная рука не заставит ее
прекратить бой, а я хотела положить конец этой дурости.
Держа захват одной ногой и рукой, я встала коленями ей на спину, прижав к
полу. Захватив горсть желтых волос, я запрокинула ей голову назад, обнажив
шею. Тут я выпустила ее руку, захватила ее шею правой рукой так, что локоть
пришелся против адамова яблока, и сдавила артерии по сторонам шеи. Ухватив
себя за запястье, я нажала сильнее.
Она пыталась вцепиться ногтями мне в лицо, но я уткнулась в ее спину, и она
не доставала. При этом она издавала тихие беспомощные звуки, потому что на
громкие не хватало воздуха.
Она стала царапать мою руку, но свитер был толст. Она вздернула мой рукав
вверх, обнажив руку, и стала драть ее ногтями. Я сильнее прижалась лицом к
ее спине и сдавила горло так, что у меня руки затряслись от напряжения и
зубы заскрипели. Все, что было у меня, я вложила в эту правую руку,
сжимающую хрупкое горло.
Она перестала царапаться. Ее руки заколотились о мой правый локоть, как
умирающие бабочки.
Придушить кого-нибудь до бессознательного состояния — работа долгая. В кино
это выглядит легко, быстро и чисто. Это не легко, это не быстро и уж точно,
черт побери, не чисто. Жертва отбивается куда сильнее, чем это бывает в
кино. И если надо кого-то придушить до смерти, лучше подержать подольше
после того, как этот кто-то перестанет шевелиться.
Маргарита постепенно обмякала, одна часть тела за другой. Когда она лежала в
моих руках мертвым грузом, я ее медленно отпустила. Она лежала неподвижно. И
дыхания не было заметно. Не слишком ли долго я давила?
Коснувшись ее шеи, я ощутила сильный и ровный пульс сонной артерии.
Отключилась, но не умерла. Отлично.
Я встала и отошла к кровати.
Ясмин упала на колени возле неподвижной Маргариты.
— Любовь моя, единственная, она сделала тебе больно?
— Она просто без сознания, — сказала я. — Через несколько минут
очнется.
— Если ты ее убила, я тебе глотку перерву!
Я покачала головой:
— Давай не будем начинать снова. Я сегодня уже столько поработала на
публику, что больше не могу.
— У вас кровь идет, — сказал человек в кровати.
У меня с правого предплечья капала кровь. Маргарита не в состоянии была
нанести мне серьезные повреждения, но царапины были достаточно глубоки,
чтобы некоторые оставили шрамы. Класс. У меня с внутренней стороны этой руки
уже есть длинный тонкий шрам от ножа. И даже с этими царапинами на правой
руке у меня меньше шрамов, чем на левой. Производственные травмы.
Кровь текла по руке довольно ровно. Но на черном ковре она не была видна.
Отличный цвет для комнаты, где вы собираетесь регулярно пускать кровь.
Ясмин помогала Маргарите встать. Женщина очень быстро оправилась. Почему
это? Да, конечно же, потому, что она была слугой.
Ясмин подошла к кровати, ко мне. Ее прекрасное лицо истончилось так, что
показались кости. Глаза горели ярко, почти лихорадочно.
— Свежая кровь! А я сегодня еще голодна!
— Ясмин, возьми себя в руки.
— Ты не научил свою слугу вести себя как следует, Жан-Клод, — сказала
Ясмин, глядя на меня очень недоброжелательно.
— Оставь ее в покое, Ясмин. — Жан-Клод уже стоял.
— Каждого слугу надо выдрессировать, Жан-Клод. Ты слишком запустил этот
процесс.
Я взглянула на него поверх плеча Ясмин:
— Выдрессировать?
— Это, к сожалению, неизбежная стадия процесса, — сказал он. Голос его
был нейтрален, будто речь шла о дрессировке лошади.
— Будьте вы прокляты! — Я выхватила пистолет и держала его двумя
руками, как чашку. Сегодня никто меня дрессировать не будет.
Краем глаза я заметила, что кто-то встал на другом конце кровати. Мужчина
все еще лежал под одеялами. А встала стройная женщина цвета кофе со
сливками. Черные волосы были острижены очень коротко. Она была обнажена.
Черт возьми, откуда она взялась? Ясмин стояла в ярде от меня, водя языком по
губам, и клыки поблескивали в свете потолочных ламп.
— Я тебя убью. Понимаешь? Убью, — сказала я.
— Попытаешься.
— Развлечение и игра не стоят того, чтобы за них умирать, — сказала я.
— После нескольких сотен лет только они и стоят того, чтобы за них
умирать.
— Жан-Клод, если вы не хотите ее потерять, отзовите ее!
Мой голос звучал выше, чем мне хотелось бы. С испугом.
На таком расстоянии пуля разворотит ей всю грудь. Если так случится, она не
воскреснет как нежить — сердца уже не будет. Конечно, ей больше пятисот лет.
Один выстрел может этого и не сделать. К счастью, у меня больше одной пули.
Уголком глаза я заметила какое-то движение. И уже наполовину туда
повернулась, когда что-то бросило меня наземь. Чернокожая сидела на мне
сверху. Я наставила пистолет, чтобы выстрелить, не думая, человек она или
нет. Но ее рука поймала мои запястья и сдавила. Она готова была раздавить
мне кости.
И она зарычала мне в лицо — сплошные зубы и низкий рык. У такого звука
должны быть остроконечные зубы в отороченной мехом пасти. Человеческому лицу
так выглядеть не полагается.
Она выдернула у меня браунинг, будто отобрала конфетку у младенца. Держала
она его неправильно, будто не знала, который конец куда.
Чья-то рука обвила ее талию и стащила с меня. Это был человек с кровати.
Женщина обернулась к нему, рыча.
Ко мне прыгнула Ясмин. Я отползла, прижавшись спиной к стене. Она
улыбнулась:
— Без оружия ты совсем не так крута, да?
Вдруг она оказалась передо мной на коленях. Я не видела ее приближения, даже
размытого движения не заметила. Она появилась как по волшебству.
Всем телом она навалилась на мои колени, прижав меня к стене. Вцепившись
пальцами мне в руки выше локтей, она рванула меня на себя. Сила неимоверная.
По сравнению с ней негритянка-оборотень была игрушкой.
— Нет, Ясмин!
Наконец-то Жан-Клод пришел мне на помощь. Но он опаздывал. Ясмин обнажила
зубы, отвела шею для удара, и я ни черта сделать не могла.
Она крепко прижимала меня к себе, сомкнув руки у меня за спиной. Еще чуть
крепче — и я вылезла бы у нее с другой стороны.
— Жан-Клод! — завопила я.
Жар. Что-то горело у меня под свитером, над сердцем. Ясмин остановилась. Я
ощутила, как она затряслась всем телом. Что за черт?
Между нами взвился язык бело-голубого пламени. Я вскрикнула, и Ясмин
отозвалась эхом. Мы вместе кричали и горели.
Она отвалилась от меня. По ее блузке вился бело-голубой язык пламени. Огонь
пролизал дыру в моем свитере. Я выскользнула из наплечной кобуры и сорвала с
себя горящий свитер.
Крест все еще горел ярким бело-голубым огнем. Я дернула за цепочку, она
порвалась. Крест упал на ковер, задымился и погас.
У меня над левой грудью, где бьется сердце, был ожог, точно повторяющий
форму креста. Он уже покрылся волдырями. Вторая степень.
Ясмин срывала с себя блузку. На ней был точно такой же ожог, но ниже груди,
потому что она выше меня ростом.
Я поднялась, стоя на коленях в лифчике и в джинсах. По лицу у меня текли
слезы. У меня уже есть ожог побольше в виде креста на левом предплечье.
Группа людей из вампирского охвостья заклеймила меня, думая, что это очень
смешно. Они ржали до той самой минуты, пока я их не убила.
Ожог — это зверская боль. При тех же размерах он болит куда сильнее любой
другой травмы.
Передо мной стоял Жан-Клод. Крест горел раскаленным светом без пламени, но
ведь Жан-Клод его и не трогал. Поглядев вверх, я увидела, что он заслоняет
глаза рукой.
— Уберите это, ma petite. Больше никто вас не тронет. Я обещаю.
— Почему бы вам не отойти подальше и не дать мне самой решить, что я
буду делать?
Он вздохнул:
— Ребячеством было с моей стороны дать этому так далеко зайти, Анита.
Простите мне мою глупость.
Трудно было принять это извинение всерьез, когда он стоял, прикрываясь рукой
и не смея взглянуть на пылающий крест. Но это было извинение. А для Жан-
Клода — просто невероятное раскаяние.
Я подняла крест за цепочку. Срывая его, я повредила замок. Теперь, чтобы его
надеть, понадобится новая цепочка. Другой рукой я подобрала свитер. В нем
была дыра больше моего кулака, как раз на груди. Тут уж ничем не поможешь. А
где прятать пылающий крест, если на тебе нет рубашки?
Человек в кровати подал мне мой жакет. Я посмотрела ему в глаза и увидела
там заботу и чуть-чуть страха. Его карие глаза были очень близко ко мне и
смотрели очень по-человечески. Это было приятно, хотя я и не понимала
почему.
Кобура болталась у меня возле талии, как спущенные подтяжки. Я снова ее
надела. Странно было ощущать ее на голой коже.
Мужчина подал мне мой пистолет рукояткой вперед. Негритянка-оборотень стояла
с другой стороны кровати, все еще голая, и смотрела на нас сердито. Мне было
все равно, как он отобрал у нее мой пистолет. Я только была рада получить
его назад.
С браунингом в кобуре мне стало спокойнее, хотя я ни когда не пробовала
носить наплечную кобуру на голое тело. Наверное, она будет натирать. Нет в
мире совершенства. Мужчина подал мне горсть бумажных салфеток. Красные
простыни сползли ниже талии, угрожая свалиться совсем.
— Рука кровоточит, — сказал он.
Я посмотрела на правую руку. Она слегка кровоточила. Но болела настолько
слабее ожога, что я просто про нее забыла.
Я взяла салфетки, а про себя подумала, что он тут делает. Занимался сексом с
этой голой чернокожей, с оборотнем? Ее я в кровати не видела. Может, она
пряталась под кроватью?
Я оттерла руку, как смогла, — не хотела, чтобы слишком много крови попало на
жакет. Его я надела и сунула все еще светящийся крест в карман. Когда он
будет спрятан, сияние должно прекратиться. Почему мы с Ясмин пострадали —
только потому, что свитер был свободной вязки, а ее топ оставлял много
голого тела. Тело вампира, прикоснувшееся к освященному кресту, испаряется
быстро.
Теперь, когда крест был спрятан, Жан-Клод смотрел прямо на меня.
— Я прошу прощения, ma petite. Я не собирался вас сегодня пугать.
Он протянул мне руку. Его кожа была белее покрывающих ее кружев.
Я игнорировала протянутую руку и встала, опираясь на кровать.
Он медленно опустил руку. Его темно-синие глаза смотрели на меня очень
спокойно.
— С вами у меня никогда не получается так, как я хочу, Анита Блейк.
Интересно почему?
— Может быть, вам пора понять это как намек и оставить меня в покое?
Он улыбнулся — всего лишь легкое движение губ.
— Боюсь, что для этого слишком поздно.
— И что это должно значить?
Дверь распахнулась толчком, ударилась о стену и пошла обратно. В дверях
стоял человек с дикими глазами и покрытым каплями пота лицом.
— Жан-Клод! Змея!..
Он тяжело дышал, будто пробежал всю лестницу бегом.
— Что там со змеей? — спросил Жан-Клод.
Человек медленно перевел дыхание.
— Она сошла с ума.
— Что случилось?
Человек покачал головой.
— Не знаю. Она напала на Шахар, укротительницу. Шахар мертва.
— Она уже в толпе?
— Еще нет.
— Нам придется отложить эту дискуссию, ma petite.
Он двинулся к двери, и остальные вампиры за ним по пятам. Отличная муштра.
Стройная негритянка натянула через голову свободное платье — черное с
красными цветами. Пара красных туфель на высоких каблуках — и она исчезла в
дверях.
Мужчина выскочил из кровати, голый, и стал натягивать тренировочный костюм.
Смущаться времени не было.
Это не мое дело, но что, если кобра попадет в толпу? Не мое дело. Я
застегнула жакет так, чтобы не видно было, что я без рубашки, но не так
высоко, чтобы нельзя было вытащить пистолет.
Из двери в яркий свет палатки я вышла раньше, чем мужчина успел натянуть
штаны. Вампиры и оборотни были уже возле ринга, рассыпаясь цепью вокруг
змеи. Она заполнила весь ринг черно-белыми извивающимися кольцами. В ее
глотке исчезала нижняя половина человека в блестящем трико. Вот что
удерживало ее пока от рывка в толпу. Время на кормежку.
О Боже милосердный!
Ноги человека конвульсивно дергались. Он не мог быть живым. Не мог. Но ноги
дергались. О Боже, пусть это будет просто рефлекс. Не дай ему быть до сих
пор живым!
Эта мысль была хуже любого виденного мною кошмара. А я видала их
предостаточно.
Чудовище на ринге — никак не моя проблема. Мне нет нужды строить из себя
героя.
Люди кричали, бежали, подхватывая на руки детей. Под ногами хрустели пакеты
попкорна и сладкой ваты. Я влилась в толпу и стала проталкиваться вниз. У
моих ног свалилась женщина с годовалым ребенком, и какой-то мужчина полез
через них. Я рывком подняла женщину на ноги, схватив одной рукой ребенка.
Мимо нас проталкивались люди. Мы тряслись, пытаясь удержаться на месте. Я
ощущала себя скалой в бешеной реке.
Женщина глядела на меня глазами, слишком большими для ее лица. Я сунула ей
ребенка обратно и потащила между сиденьями, потом схватила за руку
ближайшего большого мужика (черт с ним, пусть я сексистка!) и рявкнула ему:
— Помоги им!
Он вытаращился на меня как на апостола, но выражение бессмысленного страха
сползло с его физиономии. Он взял женщину за руку и стал проталкиваться с
ней к выходу.
Не могла я дать змее попасть в толпу. А остановить ее разве я могу? Во блин!
Опять я, черт возьми, иду изображать героя. И я стала пробиваться вниз
против прилива, прущего вверх. Чей-то локоть въехал мне в рот, и я
почувствовала вкус крови. Когда я пробьюсь через эту кашу, все может уже
кончиться. О Господи, если бы так оно и было.
В мое снаряжение на вампиров входил обрез ружья с серебряной дробью,
осиновые колья, молоток, кресты и святой воды столько, что вампира можно
было бы утопить. К несчастью, весь этот набор был у меня в шкафу в спальне.
Обычно я возила его в багажнике — кроме обреза, который запрещен законом.
Если бы меня поймали с этим комплектом и без постановления суда на казнь,
выписанного на мое имя, это автоматически означало бы срок. Этот новый закон
вступил в силу где-то пару месяцев тому назад. Его целью было не дать какому-
нибудь сверхретивому истребителю кого-нибудь завалить и сказать: Ох,
простите. Я вообще-то не сверхретива. Честно.
Дольф отключил сирену за милю до больницы. И на стоянку мы заехали без света
и шума. Полицейская машина, ехавшая с нами, последовала нашему примеру. И
еще одна машина с полицейской маркировкой ждала на стоянке. За ней
пригнулись два сотрудника с пистолетами в руках.
Мы вышли из темных машин с оружием наготове. Чувство у меня было такое,
будто меня зашанхаили в какой-то фильм Клинта Иствуда. Машины Джона Берка я
не видела. Значит, Джон чаще меня смотрит на пейджер. Я поклялась, что, если
вампир все еще за металлическими стенами, я буду отвечать на пейджер с
первого раза отныне и до веку. Только не дай Бог жизней на моей совести.
Аминь.
К Дольфу подошел, пригнувшись, один из полицейских в форме.
— С момента нашего прибытия никакого движения не замечено, сержант.
— Хорошо, — кивнул Дольф. — Специальные силы сюда доберутся, как только
смогут. Нас поставили на очередь.
— Что значит — поставили на очередь? — спросила я.
Дольф посмотрел на меня.
— У специальных сил есть серебряные пули, и они доберутся сюда, как
только смогут.
— И мы будем их ждать? — спросила я.
— Нет.
— Сержант, при столкновении с противоестественной ситуацией полагается
ждать прибытия спецсил, — сказал полицейский в форме.
— Это не относится к Региональной Группе Расследования
Противоестественных Событий, — ответил Дольф.
— Тогда вы должны иметь серебряные пули, — сказала я.
— Я подал требование, — сообщил Дольф.
— Требование? Это нам очень поможет.
— Ты вообще штатская. Тебе придется ждать снаружи, так что перестань
собачиться.
— Я еще и официальный исполнитель штата Миссури. Если бы я ответила на
пейджер, а не решила позлить Берта, вампир был бы уже проткнут колом, и
ничего бы этого не было. Ты меня не отстранишь, Дольф. Это больше моя
работа, чем твоя.
Дольф смотрел на меня чуть ли не две минуты, потом очень медленно кивнул.
— Тебе надо было бы держать язык за зубами, — сказал Зебровски. — И
ждать в машине.
— Не хочу я ждать в машине.
Он только коротко на меня глянул.
— А я хотел бы.
Дольф пошел к двери, Зебровски за ним. Я пошла замыкающей. Я — эксперт
полиции по противоестественным преступлениям. Если дело сегодня повернется
плохо, я свои деньги отработаю.
Всех жертв нападений вампиров свозят в городскую больницу Сент-Луиса, даже
погибших в других графствах. Очень уж мало моргов, оборудованных для работы
с восставшими вампирами. У них там есть специальное помещение, где повсюду
сталь повышенной прочности, а за дверями повсюду кресты. Даже есть
питательный бак для снятия первой жажды крови. Крысы, кролики, морские
свинки. Закусочка для успокоения вновь восставших.
В обычной ситуации тело этого мужчины было бы в помещении для вампиров и
проблем бы не было, но я их заверила, что он опасности не представляет. Я
была экспертом, единственным, кого звали протыкать тела колом. Если я
сказала, что тело опасности не представляет, мне верят. А я ошиблась. Прости
мне Бог, я ошиблась.
Стены были окрашены в два оттенка зеленого. Темный цвет хаки внизу и рвотно-
зеленый сверху. Учрежденческая зелень, очаровательная, как зубная боль. По
стенам шли толстые паропроводы выше моей головы. Они тоже были покрашены в
зеленый и сужали коридор до узкого прохода.
Электрические кабели бежали серебряными струнами рядом с паропроводами.
Трудно подвести электричество в здание, если дом строился без всякого
расчета на это.
Краска местами вспучивалась на стенах — новую краску клали, не потрудившись
соскрести старую. Если вкопаться в стену, пойдут слои разного цвета, как на
археологических раскопках. У каждого цвета своя история и своя болезненная
память.
Мы были будто в брюхе огромного корабля, только вместо рева машин слышалась
почти полная тишина. Есть такие места, где тишина висит тяжелыми осадками.
Одно из них — городская больница Сент-Луиса.
Будь я суеверной, каковой я не являюсь, я бы сказала, что эта больница —
идеальное место для привидений. Привидения бывают разных видов. Обычно это
духи умерших, оставшиеся на земле, хотя им полагалось бы попасть на Небеса
или в Ад. Теологи уже столетиями спорят, что должно означать существование
привидений для Бога и церкви. Я не думаю, что это волнует Бога, но церкви
явно небезразлично.
Здесь умерло достаточно людей, чтобы было не продохнуть от привидений, но я
лично ни одного не видела. Пока привидение не обнимет меня холодными руками,
я вряд ли в него поверю.
Но есть призраки другого рода. Психические впечатления, сильные эмоции,
впитавшиеся в стены и пол здания. Как магнитофон для эмоций. Иногда с
видеоизображениями, иногда только звук, иногда лишь дрожь, проходящий по
спине холодок, когда минуешь какое-то место.
Таких мест в этой старой больнице было навалом. Лично я никогда ничего не
видела и не слышала, но, идя по коридору, знала, что где-то здесь рядом что-
то есть. Что-то ждущее там, где не видит глаз, не слышит ухо, не
дотягивается рука. Сегодня это мог быть вампир.
Слышны были только шорох шагов, шелест одежды — звуки нашего продвижения.
Других звуков не было. Когда по-настоящему тихо, начинают слышаться звуки —
пусть даже шум собственной крови в ушах.
Передо мной возник первый угол. Я шла на острие. Я сама вызвалась. И мне
предстояло первой свернуть за угол. Что бы там ни оказалось, иметь с ним
дело мне. Терпеть не могу строить из себя героя.
Я припала на одно колено, держа пистолет в обеих руках и целясь вверх.
Высовывать пистолет за угол не имело смысла. Нельзя стрелять, не видя во
что. Есть много способов завернуть за непросматриваемый угол, и ни один из
них не идеален. В основном выбор зависит от того, чего ты боишься — что тебя
застрелят или что тебя схватят. Поскольку речь шла о вампире, я опасалась,
что меня схватят и разорвут глотку.
Прижавшись правым плечом к стене, я сделала глубокий вдох и бросила свое
тело вперед. Мне не надо было выполнять точный переворот через плечо в
коридоре. Я просто вроде как упала на левый бок, держа перед собой
наставленный пистолет. Можете мне поверить — это самый лучший способ
прицелиться при повороте за угол. Но я не стану его настоятельно советовать,
если у монстров есть возможность отстреливаться.
Я лежала в коридоре, и пульс колотился у меня в ушах. Хорошая новость — за
углом не было вампира. И плохая — там лежал труп.
Я встала на одно колено, все еще ловя взглядом любой намек на движение в
полутемном коридоре. С некоторыми вампирами ты ничего не видишь, ничего не
слышишь, а только чувствуешь плечами, спиной, тонкими волосками шеи. Это
твое тело отвечает на ритмы, которые старше мысли. Кстати, если тут мыслить,
а не действовать, можешь оказаться мертвым.
— Чисто, — сказала я. Но все еще стояла на колене посреди коридора с
наставленным пистолетом, готовая к схватке.
— Ты уже закончила кататься по полу? — спросил Дольф.
Я взглянула на него, потом обратно в коридор. Там ничего не было. Все чисто.
В самом деле чисто.
Тело было одето в бледно-голубую форму. На рукаве черная с золотом нашивка —
Охрана. Мужчина, волосы белокурые. Тяжелые челюсти, массивный нос, ресницы
выделяются на фоне бледных щек серым кружевом. Горло — сплошное сырое мясо.
Кость позвоночника блестит в верхнем свете. Кровь расплескалась по зеленым
стенам макаб-рической рождественской открыткой.
В правой руке человека был револьвер. Я прислонилась спиной к левой стене и
оглядела коридор до поворотов, ограничивающих взор. Пусть телом занимается
полиция. Сегодня моя работа — сохранить жизнь нам всем.
Дольф склонился у тела. Он наклонился вперед, будто выполняя отжимание,
чтобы приблизить лицо к револьверу.
— Из него стреляли.
— Я не почувствовала возле тела запах пороха, — сказала я. При этом я
на Дольфа не глядела: была слишком занята наблюдением за коридором.
— Из этого револьвера стреляли, — повторил он, и голос у него был
хриплый и сдавленный.
Я кинула на него быстрый взгляд. Плечи его напряглись, будто тело свело
болью.
— Ты его знал? — спросила я.
Дольф кивнул.
— Джимми Дуган. Он был моим напарником, когда я был моложе, чем ты
сейчас. Ушел в отставку, на пенсию прожить не смог и устроился сюда. Блин.
Что я могла сказать? Сочувствую — не годилось. Мне чертовски жаль — все
равно мало. Ничего не приходило на ум. Ничем я уже помочь не могла. И просто
стояла в этом заляпанном кровью коридоре и молчала.
Зебровски присел рядом с Дольфом и положил руку ему на плечо. Дольф поднял
глаза. Какое-то сильное чувство мелькнуло в них: гнев, боль, печаль. Все это
вместе, ничего из этого. Я смотрела на мертвеца, стискивая пистолет, и
придумала наконец, что сказать полезного.
— У здешних охранников есть серебряные пули?
Дольф посмотрел на меня. Уже не надо было гадать — это был гнев.
— А что?
— У охранников должны быть серебряные пули. Пусть один из вас возьмет
револьвер, тогда у нас будут два ствола с серебряными пулями.
Дольф только посмотрел на пистолет:
— Зебровски!
Зебровски взял револьвер осторожно, будто боясь разбудить человека. Но эта
жертва вампира не собиралась вставать. Голова его свесилась набок, мышцы и
связки были перекушены. Как будто кто-то большой ложкой зачерпнул мясо и
кожу вокруг позвоночника.
Зебровски щелкнул барабаном.
— Серебро.
Он задвинул барабан на место и встал, держа оружие в правой руке. Ружье
свободно висело в левой.
— Запасные патроны? — спросила я.
Зебровски склонился снова, но Дольф покачал головой. И обыскал мертвого сам.
Когда он закончил, руки его были покрыты кровью. Он попытался стереть
засыхающую кровь носовым платком, но она застыла в складках ладоней,
собралась под ногтями. Теперь ее только мылом и щеткой можно отскрести.
— Прости, Джимми, — сказал он.
Он все еще не плакал. Я бы на его месте заплакала. Но у женщин в слезных
протоках больше химикалий, и потому они проливают слезы легче мужчин.
Честно.
— Запасных патронов нет. Наверное, Джимми считал, что пяти хватит для
рутинной работы охранника.
Его голос был словно подогрет злостью. Что ж, злость — лучше, чем слезы.
Если это в твоей власти.
Я продолжала наблюдать за коридором, но мои взгляд все возвращался к
мертвому. А мертв он был потому, что я не сделала свою работу. Если бы я не
сказала водителям труповозки, что тело не представляет опасности, его бы
сунули в хранилище, и Джимми Дуган бы не погиб.
Терпеть не могу, когда я виновата.
— Идем, — сказал Дольф.
Я повела группу. Еще один угол. Я снова выполнила упражнение на перекате
колена и оказалась лежащей в длинном зеленом коридоре, двумя руками
наставляя пистолет. Ничто там не двигалось. Но на полу что-то лежало.
Сначала я увидела нижнюю часть тела охранника. Ноги в бледно-голубых и
пропитанных кровью брюках. Потом голова с винным хвостом каштановых волос,
лежащая сбоку от тела, как забытый кусок мяса.
Я встала на ноги, по-прежнему держа перед собой пистолет в поисках цели.
Ничто не шевелилось, кроме крови, которая все еще стекала со стен. Она
капала, как вечерний дождик, густея и сворачиваясь на лету.
— Боже милосердный!
Не знаю, кто из полицейских это сказал, но я была согласна.
Торс был разорван, будто вампир засунул в него руки и рванул. Позвоночник
разлетелся, как детская сборная игрушка. Клочья мяса, крови и костей были
разбросаны по полу, как лепестки мерзких цветов.
Я ощутила в горле вкус поднявшейся желчи. И стала дышать ртом — ровно и
глубоко. Это было ошибкой. В воздухе стоял вкус крови — густой, теплый,
солоноватый. С чуть кислотным привкусом, потому что желудок и кишечник были
вспороты. Запах свежей смерти — это гибрид запаха бойни и сортира. Дерьмо и
кровь — вот запах смерти.
Зебровски осматривал коридор с подобранным револьвером в руках. У него было
четыре пули, у меня тринадцать плюс запасная обойма в сумке. Где револьвер
охранницы?
— Где ее револьвер? — спросила я.
Зебровски кинул взгляд на меня на тело и снова стал всматриваться в коридор.
— Я его не вижу.
Мне не приходилось встречать вампира, который бы пользовался оружием, но
всегда бывает первый раз.
— Дольф, где револьвер охранницы?
Дольф опустился на колени в лужу крови и попытался обыскать тело. Он
передвигал куски кровавого мяса и материи, как будто мешал ложкой. Когда-то
от такого зрелища меня бы вывернуло, но это было давно. Плохой, наверное,
признак, что меня уже не тошнит при виде трупов? Может быть.
— Рассыпаться и искать револьвер, — велел Дольф.
Полицейские в форме стали искать. Блондин был бледен и конвульсивно
сглатывал, но работал. Очко в его пользу. Это высокий с выступающим кадыком
не выдержал. Он поскользнулся на куске мяса и хлопнулся на задницу в лужу
свернувшейся крови. Тут он встал на колени и сблевал на стену.
Я старалась дышать быстро и неглубоко. Кровь и бойня меня не достали, но
запах чужой рвоты мог поспособствовать.
Прижавшись плечами к стене, я пошла к следующему углу. Я не сблюю. Не сблюю.
Господи, не дай мне сблевать. Вы когда-нибудь пробовали целиться из
пистолета, одновременно выворачиваясь наизнанку? Это, оказывается, почти
невозможно. Пока ты не закончишь, ты беспомощен. А после зрелища этих
охранников мне беспомощной быть очень не хотелось.
Блондинистый коп прислонился к стене. Лицо его блестело от густого пота. Он
посмотрел на меня, и по его глазам мне все стало ясно.
— Не надо, — прошептала я, — не надо!
Новичок упал на колени, и тут оно и случилось. Я стравила все, что за этот
день съела. Хорошо еще, что не на труп. Такое со мной однажды было, а
Зебровски мне ничего не спускает. Тогда он мне ставил в вину, что я
испортила вещественное доказательство.
Будь я на месте того вампира, я бы появилась, пока половина из нас
выворачивалась наизнанку. Но из-за угла ничего не бросилось. Никто не
вылетел с воплем из темноты. Везунчики мы.
— Если вы кончили, — сказал Дольф, — то надо найти ее оружие и того,
кто это сделал.
Я обтерла рот рукавом комбинезона — снимать его не было времени. Черные
кроссовки прилипали к полу с сосущим звуком. На подошвах была кровь. Может
быть, утереться комбинезоном было не так уж глупо.
Чего мне хотелось — это прохладной ткани. Что мне предстояло — это идти по
зеленому коридору, оставляя кровавые следы. Я осмотрела коридор и увидела их
— следы, отходящие от тела, ведущие по коридору к первому охраннику.
— Дольф? — позвала я.
— Вижу.
Исчезающие следы шли сквозь эту бойню за угол, прочь от нас. Прочь — это
звучало приятно, но я слишком хорошо понимала ситуацию, чтобы на это
купиться. Все это становилось непосредственно личным делом.
Дольф присел возле самого большого куска тела.
— Анита!
Я подошла к нему, не наступая на следы. Никогда не наступайте ни на какие
следы — полиция этого не делает.
Дольф показал на почерневший кусок материи. Я осторожно встала на колени,
радуясь, что не сняла комбинезон и могу садиться в кровь, не боясь испачкать
одежду. Всегда готова, как полагается бойскауту.
Блузка женщины обуглилась и почернела. Дольф коснулся материи кончиком
карандаша. Она стала сдираться тяжелыми слоями, потрескивая, как черствый
хлеб. Дольф пробил острием один слой. Он разлетелся. От тела поднялся пепел
и острый едкий запах.
— Что за чертовщина с ней случилась? — сказал Дольф.
Я сглотнула слюну, все еще ощущая в глотке вкус рвоты.
— Это не материя.
— А что тогда?
— Ткань тела.
Дольф только уставился на меня. И держал карандаш так, будто он мог
сломаться.
— Ты серьезно?
— Ожог третьей степени, — сказала я.
— Отчего такое бывает?
— Можешь дать мне свой карандаш?
Он подал его мне без слова.
Я стала раскапывать на левой стороне ее груди. Она так сильно обгорела, что
кожа сплавилась с блузкой. Я раздвинула слои, вдвигая карандаш внутрь. Тело
было до ужаса легким и покрыто корочкой, как пригоревшая курица. Когда я
погрузила карандаш в ожог до половины, он коснулся чего-то твердого. Поддев
кончиком карандаша, я это вытащила. Когда оно было почти на поверхности, я
вложила пальцы в дыру и вытащила из обгорелой плоти кусок покореженного
металла.
— Что это? — спросил Дольф.
— То, что осталось от ее креста.
— Не может быть. — Дольф затряс головой.
Из черной золы блеснул кусок оплавленного серебра.
— Это ее крест, Дольф. Он вплавился ей в грудь и поджег одежду. Чего я
не понимаю, почему вампир сохранил контакт с горящим металлом. Он должен
быть обожжен не меньше, чем она, но его здесь нет.
— Объясни это, — сказал он.
— Анималистические вампиры похожи в этом на наркоманов. Они не
чувствуют боли. Я думаю, вампир прижал ее к груди, крест его коснулся и
запылал, а он не отодвинулся и раздирал ее, пока они оба горели. Любой
нормальный вампир для нее опасности не представлял бы.
— Значит, этого кресты остановить не могут, — сказал он.
— Очевидно, нет, — подтвердила я, глядя на кусок металла.
Четверо в форме поглядывали в полутемный коридор несколько нервно. Я тоже.
Они не договаривались, что кресты работать не будут. Я тоже. О
нечувствительности к боли упоминалось в беглой сноске одной статьи. И никто
не додумался до следствия, что в этом случае крест тебя не защитит. Если
выживу, придется чиркнуть заметку в Вампир куотерли. Крест, вплавленный в
тело, — ну и ну!
Дольф встал.
— Всем держаться вместе.
— Кресты не действуют, — сказал один из тех, что в форме. — Надо
вернуться и ждать спецсилы!
Дольф на него только мельком глянул:
— Можешь вернуться, если хочешь. — И посмотрел на мертвую женщину. —
Дальше только добровольцы. Остальные возвращайтесь и ждите спецов.
Высокий кивнул и тронул за плечо своего напарника. Тот тяжело сглотнул,
кинул взгляд на Дольфа, потом на обгорелое скрюченное тело. И позволил
своему напарнику повести себя назад по коридору. Назад в безопасность и
прочь от безумия. Хорошо бы и нам туда же, но мы не могли дать ускользнуть
кому-то вроде этой твари. Даже не имей мы распоряжения на ликвидацию, мы бы
лучше ее убили, чем рисковали выпустить наружу.
— А ты с новичком? — спросил Дольф у чернокожего.
— Я от монстров в жизни не бегал. А он вполне может пойти с остальными.
Блондинчик затряс головой, держа пистолет в сведенной от напряжения руке.
— Я остаюсь.
Чернокожий улыбнулся, и эта улыбка сказала больше слов. Этот парень сделал
выбор мужчины. Или человека? Как бы там ни было, он остался.
— Еще один поворот, и мы увидим хранилище, — сказала я.
Дольф посмотрел на последний угол. Потом его глаза встретились с моими, и я
пожала плечами. Что будет там, за углом, — я не знала. Этот вампир выделывал
вещи, которые я назвала бы невозможными. Правила игры поменялись, и не в
нашу пользу.
У дальней от угла стены я задержалась. Прижавшись спиной к стене, я медленно
скользнула за угол. Передо мной был короткий прямой коридор. Посреди пола
лежал револьвер. Оружие второй охранницы? Может быть. В левой стене должна
была быть большая стальная дверь с висящими крестами. Только сталь была
выплеснута наружу перекрученным серебристым хаосом. Значит, они все же
поместили тело в хранилище. Не по моей вине погибли охранники. Им ничего не
должно было грозить.
Все было неподвижно. Света в хранилище не было. Только взорванная тьма. Если
в этой комнате ждал вампир, мне он был не виден. Конечно, я не подходила
слишком близко. Близко — это казалось не очень удачной идеей.
— Чисто, насколько я могу судить.
— Мне не кажется, что ты в этом уверена, — сказал Дольф.
— Я и не уверена, — согласилась я. — Выгляни за угол и посмотри, что
осталось от хранилища.
Он не выглянул, он обошел и посмотрел. И вроде как присвистнул. Зебровски же
сказал:
— ...твою мать.
— Именно, — кивнула я.
— Он там, внутри? — спросил Дольф.
— Так я думаю.
— Ты наш эксперт. Почему в твоем голосе нет уверенности? — настаивал
Дольф.
— Спроси ты меня раньше, может ли вампир пропахать пятифутовую стальную
с серебром стену, да еще увешанную крестами, я бы тебе ответила: никогда и
ни за что. — Я таращилась в черную дыру. — Но вот сам видишь.
— Это значит, что ты не больше нас понимаешь, что случилось? — спросил
Зебровски.
— Ага.
— Значит, мы в дерьме по уши, — сказал он.
К сожалению, он был прав.
Перед нами зияло хранилище. Черная дыра, за которой ждет сумасшедший вампир.
Как раз моя любимая работа. А то как же.
— Теперь впереди пойду я, — сказал Дольф.
У него в руках был револьвер второй охранницы. Собственный пистолет он
спрятал. У него теперь серебряные пули, и он пойдет первым. Дольф мужик
правильный. Он никогда своих людей не пошлет туда, куда не пошел бы сам.
Жаль, что Берт не такой. Тот скорее пообещает тебе принести в жертву своего
первенца, чем поинтересуется, как тебе работается.
У зияющей дыры в хранилище Дольф замешкался. Темнота была плотной, хоть
ножом режь. Абсолютная темнота пещеры. Такая, что можно коснуться пальцем
глаза раньше, чем моргнешь.
Он махнул нам пистолетом, чтобы мы шли за ним, а сам пошел во тьму, дальше
по коридору. Кровавые следы входили во тьму и выходили обратно. Потом шли по
коридору и за угол. Эти углы мне уже надоели.
Мы с Зебровски встали у него по бокам. У меня сводило от напряжения шею и
плечи. Сделав глубокий вдох, я медленно выдохнула. Лучше. Видите? У меня
даже рука не дрожит.
Дольф не перекатывался по полу, чтобы пройти за угол. Он просто обошел его
спиной к стене и держа пистолет двумя руками, готовый к опасности.
— Не стреляйте, я не мертвец, — послышался голос.
Голос этот был мне знаком.
— Это Джон Берк. Он со мной.
Дольф обернулся на меня:
— Я его помню.
Я пожала плечами: лучше перебдить, чем недобдить. Ясно, что Дольф случайно
Джона не подстрелил бы, но сзади два копа, которых я вообще не знаю. Когда
дело доходит до перестрелки, лучше перестраховаться. Это правило
способствует выживанию.
Джон был высокий, худой и темнолицый. Короткие волосы абсолютно черные с
широкой белой полосой спереди. Удивительное сочетание. Он всегда был красив,
но теперь, когда сбрил бороду, стал меньше похож на голливудского негодяя и
больше — на главного героя. Высокий, смуглый, красивый и знает, как убивать
вампиров. Чего еще желать? Многого; но это уже другая история.
Улыбаясь, из-за угла вышел Джон. У него в руке был пистолет, и еще лучше — с
ним был набор для охоты на вампиров.
— Я поехал вперед убедиться, что вампир не вырвется, пока вы в пути.
— Спасибо, Джон, — сказала я.
Он пожал плечами:
— Защищаю общественное благоденствие, только и всего.
Тут уж настала моя очередь пожать плечами:
— Тебе виднее.
— Где вампир? — спросил Дольф.
— Я его как раз выслеживал, — сказал Джон.
— Как? — спросила я.
— Босые кровавые следы.
Босые. О Господи! Труп был босой, а Джон нет. Я повернулась к хранилищу.
Слишком поздно, слишком медленно, слишком плохо, черт меня возьми.
Вампир вылетел из тьмы слишком быстро, чтобы его можно было увидеть. Вихрь,
который вмазался в новичка, припечатав его к стене. Он заорал, прижимая
пистолет к груди вампира. Выстрелы прогремели в коридоре, отдаваясь эхом
среди труб. Пули вылетели из спины вампира, будто пронзили туман. Магия.
Я бросилась вперед, стараясь прицелиться так, чтобы не задеть новичка. Он
орал непрерывно, на одной ноте. Теплым дождем хлестнула кровь. Я выстрелила
в голову чудовища, но оно двигалось, и двигалось невероятно быстро, отбросив
человека к другой стене и терзая его. Было полно суеты и крика, но все это
казалось далеким, замедленным. Все это наверняка длилось только несколько
мгновений. И достаточно близко из всех, у кого были серебряные пули, была
только я. Я шагнула вперед, навалившись телом на вампира, и приставила
пистолет к его затылку. Ни один нормальный вампир мне бы такого сделать не
дал. Я спустила курок, но вампир резко повернулся, подняв человека и бросив
его на меня. Пуля ушла в сторону, и мы все упали на пол. На секунду у меня
отшибло дыхание от веса двух взрослых мужчин, навалившегося мне на грудь.
Новичок лежал на мне, вопя, истекая кровью, умирая.
Я приставила пистолет к затылку вампира и выстрелила. Его затылок взорвался
брызгами крови, костей и чего-то потяжелее, мокрого. А он все вкапывался в
глотку человека. Он должен был быть мертв, но не был.
Он отшатнулся назад, обнажив забитые сгустками крови клыки, и застыл, как
человек, переводящий дыхание между двумя глотками. Я сунула ствол ему в
пасть, и зубы заскрежетали по металлу. Лицо взорвалось от верхней губы до
макушки. Нижняя челюсть била воздух, но кусать уже не могла. Обезглавленное
тело уперлось руками в пол, будто пытаясь встать. Я приставила пистолет к
его груди и спустила курок. С такого расстояния я могла разнести ему сердце.
Никогда я раньше не пыталась ликвидировать вампира с помощью только
пистолета. Успела подумать, получится ли это. И что будет, если нет.
По телу прошла дрожь. Оно выдохнуло последний безмолвный вздох.
Дольф и Зебровски оттягивали тварь в сторону. Я думаю, она уже была мертва,
но на всякий случай любая помощь приветствовалась. Джон плеснул на вампира
святой водой. Она запузырилась и зашипела на умирающем вампире. Он умирал.
На самом деле умирал.
Новичок не шевелился. Напарник оттащил его от меня, прижимая к груди, как
ребенка. Кровь приклеила белокурые волосы к лицу. Светлые глаза были широко
раскрыты, глядя в никуда. Мертвые всегда слепы, в том или ином смысле.
Он был храбр, хороший мальчик, хотя был ненамного моложе меня. Но мне, когда
я смотрела в его бледное мертвое лицо, был уже миллион лет. Он был мертв, и
это все. Храбрость не дает полной гарантии от чудовищ. Она только повышает
твои шансы.
Дольф и Зебровски положили вампира на пол. Джон уже протыкал тело осиновым
колом, держа в руке молоток. Я уже много лет не пользовалась колами,
предпочитая дробовик. Впрочем, я — прогрессивный вампироборец.
Вампир был мертв. Протыкать его колом не было надобности, но я просто сидела
и смотрела. Лучше перебдить, чем недобдить. Кол вошел легче обычного, потому
что я проделала для него дыру. Пистолет все еще был у меня в руке. И убирать
его мне не хотелось. Хранилище так же зияло черной пустотой, а где есть один
вампир, там часто бывают и еще. Я оставила пистолет в руке.
Дольф и Зебровски подошли к разбитому хранилищу, держа пистолеты наготове.
Мне бы надо было подняться и пойти с ними, но в данный момент мне очень
важным казалось просто дышать. Я слышала, как накачивает сердце кровь в мои
жилы, каждый удар пульса громко отдавался в ушах. Хорошо быть живой; только
плохо, что не успела я спасти пацана. Очень плохо.
Джон присел рядом:
— Ты как?
Я кивнула:
— Нормально.
Он глянул на меня так, будто не поверил, но ничего не сказал. Разумный
человек. Хранилище осветилось — густым желтым светом, теплым, как летний
день.
— Господи ты Боже мой, — выдохнул Зебровски.
Я встала и чуть не сверилась — ноги подкашивались. Джон поймал меня за руку,
и я воззрилась на него, пока он ее не выпустил. И улыбнулся скупо:
— Все тот же крепкий орешек.
— Все тот же.
У нас было два свидания. Это была ошибка. После этого нам стало неловко
работать вместе, и он не мог смириться с тем, что я — это он в женском
варианте. У него были добрые старые южные понятия о том, какой полагается
быть леди. Леди не полагается носить оружие и проводить большую часть своей
жизни среди крови и трупов. Для такого отношения у меня есть четыре слова.
Да, именно эти слова.
Огромный аквариум лежал разбитый о стену. Там раньше были морские свинки,
или крысы, или кролики. Сейчас там были только кровавые пятна и кусочки
меха. Вампиры мяса не едят, но если положить мелких зверьков в стеклянный
контейнер, хряснуть его о стену, то получишь мелких зверьков внарезку. Там
не осталось их даже ложкой зачерпнуть.
Возле стеклянной кровавой кучи лежала голова, вероятно, мужская, если судить
по длине и стилю прически. Я не стала подходить посмотреть — мне не хотелось
видеть лица. Я уже проявила сегодня свою храбрость, и мне нечего никому
доказывать.
Тело лежало одним куском — в общем. Оно выглядело так, будто вампир запустил
в грудь обе руки, схватился за ребра и потянул. Грудь была почти разорвана
пополам, но держалась на полоске розовой мышечной ткани и внутренностей.
— Голова с клыками, — сказал Зебровски.
— Это вампир-консультант, — определила я.
— А что случилось?
Я пожала плечами:
— Можно предположить, что консультант склонился над вампиром, когда тот
восстал. И вампир его убил быстро и грязно.
— Да зачем ему убивать вампира-консультанта? — спросил Дольф.
Я снова пожала плечами.
— Он больше животное, Дольф, чем человек. Он просыпается в незнакомом
месте, и над ним склонился незнакомый вампир. Он реагировал, как любой зверь
в западне, — стал защищаться.
— А почему консультант не смог с ним справиться? Он же для этого здесь
и находился.
— Единственный, кто может взять под контроль анималистического вампира,
— это создавший его Мастер. Консультант не был достаточно силен, чтобы им
управлять.
— И что теперь? — спросил Джон. Он убрал пистолет, но я этого пока не
сделала. Почему-то мне так было спокойнее.
— Теперь я поеду на свой третий заказ на анимацию на эту ночь.
— Просто поедешь — и все?
Я уставилась на него, готовая на ком-нибудь сорваться.
— А что ты хочешь, Джон, чтобы я сделала? Забилась в слезном припадке?
Это не вернет мертвого, а меня чертовски утомит.
Он вздохнул:
— Эх, если бы ты соответствовала своей внешности!
Я убрала пистолет в наплечную кобуру, улыбнулась Джону и сказала:
— Пошел ты на...
Именно эти слова.
Мы с Ларри сидели на холодной осенней траве, глядя, как юристы заполняют
завещание.
— Какие они серьезные, — заметил Ларри.
— Работа у них такая — быть серьезными, — отозвалась я.
— Быть юристом — это значит, что ты не можешь иметь чувства юмора?
— Ни грамма, — сказала я.
Он ухмыльнулся. Короткие волосы у него были такими ярко-рыжими, что почти
переходили в оранжевые. Глаза глубокого голубого цвета, как весеннее небо. И
глаза, и волосы я разглядела в свете салонов наших машин. В темноте же он
казался сероглазым с каштановыми волосами. Терпеть не могу давать
свидетельские показания по внешности людей, которых я видела в темноте.
Цвет лица у Ларри Киркланда был молочно-бледным, как бывает у рыжих. Облик
завершала густая россыпь золотистых веснушек. Вообще он был похож на куклу-
переростка Худи-Дуди. В смысле — такой же симпатичный. Он был низкорослым,
для мужчины очень низкорослым, и потому я уверена, что ему не понравилось бы
слово симпатичный. У меня это одно из самых нелюбимых ласковых слов. Если
бы учли голоса всех низкорослых людей, слово симпатичный было бы из
словарей вычеркнуто. И я бы за это голосовала.
— Давно ты стал аниматором? — спросила я.
Он посмотрел на светящийся циферблат своих часов.
— Примерно восемь часов назад.
Я вытаращила глаза:
— Это твоя первая работа?
Он кивнул.
— Разве мистер Вон вам не говорил?
— Берт только сказал, что нанял нового аниматора по имени Лоуренс
Киркланд.
— Я сейчас на последнем курсе Вашингтонского университета, и это моя
семестровая практика.
— Сколько тебе лет?
— Двадцать, а что?
— Ты же еще даже не совершеннолетний!
— Ну, так я не могу пить и ходить в порнотеатры. Не очень большая
потеря, если по работе не приходится ходить в такие места. — Он посмотрел на
меня и наклонился в мою сторону. — А что, эта работа требует ходить в
порнотеатры?
Лицо его было совершенно нейтрально-приветливым, и я не могла понять,
дразнит он меня или нет. Я решила, что он все-таки шутит.
— Двадцать — это нормально.
Но я покачала головой.
— По вашему виду не скажешь, что вы так думаете, — сказал он.
— Не твой возраст меня беспокоит, — ответила я.
— Но что-то все же вас беспокоит.
Я не знала, какими словами это выразить, но что-то было в его лице приятное
и веселое. Такое лицо, которое чаще смеется, чем плачет. Он был чистый и
блестящий, как новенький пенни, и я не хотела, чтобы это переменилось. Мне
не хотелось быть человеком, который заставит его лечь в грязь и поваляться.
— Тебе случалось терять близкого человека? Я имею в виду в семье?
Веселость сползла с его лица. Он теперь выглядел как грустный задумчивый
ребенок.
— Вы говорите серьезно?
— Смертельно серьезно.
Он покачал головой.
— У меня даже бабушки и дедушки живы.
— Ты видел когда-нибудь насилие близко или лично против тебя?
— В школе я часто дрался.
— Почему?
Он усмехнулся:
— Они думали, что маленький — значит слабый.
Я не могла не улыбнуться:
— И ты убедил их в обратном.
— Да нет, из меня выколачивали пыль четыре года подряд.
И он тоже улыбнулся.
— А тебе случалось победить в драке?
— Иногда бывало.
— Но победа — это не самое главное, — сказала я.
Он внимательно посмотрел на меня серьезными глазами.
— Нет, не главное.
Это был момент почти полного понимания. Общая история — самый маленький
ученик в классе. Годы и годы, когда тебя в спортивные команды выбирают
последним. Годы, когда ты автоматически становишься жертвой любых хулиганов.
Быть маленьким — от этого можно озлиться. Я была уверена, что мы друг друга
поняли, но я, поскольку я женщина, должна была выразить это словами. Мужчины
часто обмениваются мыслями молча, но иногда случаются ошибки. Я должна была
знать наверняка.
— Главное — это не сдаваться, когда тебя побили, — сказала я.
Он кивнул:
— Тебя бьют, а ты все равно гнешь свое.
Теперь, когда я испортила этот момент полного понимания, заставив нас обоих
высказаться вслух, я была довольна.
— А кроме как в школьных драках, ты видал насилие?
— Хожу иногда на рок-концерты.
Я покачала головой:
— Это не то.
— Вы к чему-то клоните? — спросил он.
— Тебе ни за что не следовало пытаться поднять третьего зомби.
— Но я же смог?
В его голосе звучали ершистые нотки, но я не отступила. Когда я что-то хочу
сказать, я не милосердна, а беспощадна.
— Ты его поднял и потерял контроль. Если бы не я, он бы вырвался на
свободу и кого-нибудь мог помять всерьез.
— Это же обыкновенный зомби. Они на людей не нападают.
Я уставилась на него, пытаясь понять, не шутит ли он. Он не шутил. Мать твою
так!
— Ты и в самом деле не знаешь?
— Чего не знаю?
Я закрыла лицо ладонями и посчитала до десяти. Меня взбесил не Ларри, меня
взбесил Берт, но удобнее всего сейчас было сорваться на Ларри. Чтобы наорать
на Берта, надо ждать до завтра, а Ларри вот он. Очень удачно.
— Этот зомби вырвался у тебя из-под контроля, Ларри. Если бы я не
появилась и не напоила его кровью, он бы сам нашел себе кровь. Ты понимаешь?
— Ну, я так не думаю.
Я вздохнула.
— Зомби напал бы на кого-нибудь. Выкусил бы хороший кусок.
— Нападения зомби на людей — это просто суеверия, истории о
привидениях.
— Так сейчас учат в колледже? — спросила я.
— Да.
— Я тебе одолжу пару экземпляров Аниматора. Поверь мне, Ларри, зомби
нападают на людей. Я видела убитых ими людей.
— Это вы меня просто пугаете.
— Испуганный — это лучше, чем глупый.
— Я его поднял. Чего вы еще от меня хотите?
Вид у него был совершенно озадаченный.
— Я хочу, чтобы ты понял, что едва не случилось здесь и сейчас. Я хочу,
чтобы ты понял, что наша работа — это не игра. Не салонные фокусы. Это
настоящая работа, и она бывает опасной.
— Понял, — сказал он.
Он слишком легко уступил — на самом деле он не поверил. Просто решил мне
уступить. Но есть веши, которые другому не расскажешь. Человек должен понять
это сам. Хорошо бы, конечно, завернуть Ларри в целлофан и положить на полку
в безопасное место и не трогать, но жизнь — она сложнее. Если он останется в
нашей профессии, то пооботрется. А есть вещи, которые не объяснить на словах
человеку чуть старше двадцати, который не видел смерти. В буку они не верят.
А в двадцать лет я верила во все. И вдруг я показалась сама себе очень
старой.
Ларри вытащил пачку сигарет из кармана пальто.
— О Господи, ты куришь? — спросила я.
Он посмотрел на меня несколько удивленными глазами.
— А вы не курите?
— Нет.
— И не любите, когда рядом с вами курят?
— Не люблю.
— Послушайте, я сейчас себя очень хреново чувствую, — сказал он. — Мне
сейчас необходимо покурить, можно?
— Необходимо?
— Да, очень нужно.
Он держал сигарету между указательным и средним пальцем правой руки, а пачка
исчезла в кармане. В другой руке появилась зажигалка. Он смотрел на меня
очень пристально. И руки у него чуть дрожали.
А, блин! Он поднял трех зомби в первую ночь своей работы. Я поговорю с
Бертом насчет того, что послал Ларри одного. К тому же мы на открытом
воздухе.
— Ладно, давай.
— Спасибо.
Он зажег сигарету и втянул глубокую затяжку никотина и смол. Из ноздрей у
него пошел призрачный бледный дым.
— Уф, куда лучше.
Я пожала плечами:
— Все равно в машине со мной ты курить не будешь.
— Без проблем, — согласился он.
Огонек сигареты пульсировал оранжевым, когда он затягивался. Он смотрел мимо
меня, выпуская клубы дыма изо рта, и вдруг сказал:
— Нас зовут.
Я повернулась. Конечно, юристы нам махали. У меня было ощущение уборщицы,
которую зовут прибирать грязь. Я встала, Ларри вслед за мной.
— Ты уверен, что уже достаточно для этого оправился?
— Мне не поднять мертвого муравья, но посмотреть, как это делаете вы, я
могу.
У него под глазами легли синие тени и кожа натянулась возле рта, но если он
хочет изображать из себя мачо, кто я такая, чтобы его останавливать?
— Отлично, пойдем работать.
Я достала из багажника соль. Носить с собой снаряжение для подъема зомби —
это вполне законно. Разве что мачете, которым я отрубаю головы цыплятам,
можно счесть за оружие, но все остальное совершенно безвредно. Отсюда видно,
как мало знают о зомби законники.
Эндрю Дугал уже оправился. Он все еще выглядел несколько бледно, но лицо его
было серьезным, озабоченным, живым. Рукой он разглаживал лацкан пиджака. На
меня он посмотрел сверху вниз — не потому, что был выше, а потому, что он
хорошо это умел. У некоторых людей есть природный талант смотреть на других
сверху вниз.
— Вы знаете, что здесь происходит, мистер Дугал? — спросила я у зомби.
Он скосил на меня глаза поверх тонкого патрицианского носа.
— Мы с женой едем домой.
Я вздохнула. Очень тяжко, когда зомби не понимают, что они мертвы. Они себя
ведут так... ну, как люди.
— Мистер Дугал, вы знаете, почему вы на кладбище?
— Что происходит? — спросил меня один из юристов.
— Он забыл, что он мертв, — тихо ответила я.
Зомби смотрел на меня с выражением совершенной надменности. При жизни он
явно был занудливым и неприятным типом, но даже последнего мудака бывает
иногда жалко.
— Понятия не имею, что вы там лепечете, — произнес зомби. — Вы явно
страдаете искажением сознания.
— Вы можете объяснить, почему вы здесь, на кладбище? — спросила я.
— Я вам ничего объяснять не обязан.
— Вы помните, как вы здесь оказались?
— Мы... конечно, мы приехали на машине.
В его голосе появились первые нотки неуверенности.
— Вы строите догадки, мистер Дугал. На самом деле вы ведь не помните
поездки на кладбище?
— Я... я...
Он оглянулся на жену, на взрослых детей, но они уже шли к своим машинам. И
ни один из них даже не оглянулся. Он был мертв, тут уж ничего не поделаешь,
но обычно семья не уходит. Они ужасаются, грустят, даже падают в обморок, но
никогда не бывают безразличными. Дугалы же получили свое завещание и теперь
уходили прочь. С наследством все ясно, и пусть папаша ползет обратно в
могилу.
— Эмили? — окликнул он.
Она замешкалась, напряглась, но один из сыновей схватил ее за рукав и
потащил к машинам. Он был смущен или просто испуган?
— Я хочу домой! — завопил зомби им вслед. Надменность с него смыло, и
остался только сосущий страх, отчаянная потребность не верить. Он ведь
чувствовал себя таким живым, разве может он быть мертвецом?
Жена его полуобернулась.
— Эндрю, прости меня.
Взрослые дети усадили ее в ближайшую машину. И приняли с места, как
ожидающие у дверей водители, участвующие в ограблении банка.
Юристы и секретари удалились настолько быстро, насколько позволяло
достоинство. Все получили то, за чем пришли. Они с трупом покончили. Вот
только сам труп смотрел им вслед, как брошенный в темноте ребенок.
Чего бы ему было не остаться тем же самодовольным сукиным сыном?
— Почему они меня бросают? — спросил он.
— Вы умерли неделю назад, мистер Дугал.
— Нет, это неправда!
Ларри подошел ко мне.
— Это на самом деле так, мистер Дугал. Я сам поднял вас из мертвых.
Он переводил глаза с Ларри на меня и обратно. У него кончались аргументы для
самообмана.
— Я не чувствую себя мертвым, — сказал он.
— Поверьте нам, мистер Дугал, вы мертвы.
— Это будет больно?
Многие зомби спрашивают, не больно ли это — снова вернуться в могилу?
— Нет, мистер Дугал, обещаю вам, это не будет больно.
Он сделал глубокий, прерывистый вдох и кивнул.
— Но я мертв, на самом деле мертв?
— Да.
— Тогда положите меня, пожалуйста, обратно.
Он овладел собой и снова обрел достоинство. Кошмар, когда зомби отказывается
верить. Их все равно можно положить на покой, но клиентам приходится держать
их на могиле, а они кричат. У меня такое было только дважды, но каждый раз я
помню так, будто это было вчера. Есть воспоминания, которые от времени не
тускнеют.
Я метнула ему соль на грудь, и звук был — как град по крыше.
— Солью этой возвращаю я тебя в могилу твою.
Все еще окровавленный нож был в моей руке. Я обтерла лезвие о его губы, и он
не отдернул их. Он поверил.
— Кровью и сталью возвращаю я тебя в могилу твою, Эндрю Дугал. Почий в
мире и не ходи более.
Зомби лежал, вытянувшись, на холме из цветов. Они сомкнулись над ним, как
зыбучий песок, и вновь его могила поглотила его.
Мы стояли еще минуту на опустевшем кладбище. Только слышался ветер в
верхушках деревьев и последние в году сверчки пели грустную песню. В
Паутине Шарлотты сверчки поют: Лета уж нет, больше уж нет. Больше уж нет,
умирает оно. Первые заморозки, и сверчки тоже погибнут. Они были как те
цыплята, что всем рассказывали, будто небо падает. Только в этом случае
сверчки были правы.
Вдруг они затихли, будто кто-то их выключил. Я задержала дыхание,
прислушиваясь. Ничего, кроме ветра, но... И вдруг у меня плечи напряглись до
боли.
— Ларри!
Он повернул ко мне свои невинные глаза:
— Что?
В трех деревьях от нас налево на фоне луны мелькнул силуэт человека. И
уголком правого глаза я тоже уловила движение. Больше одного. Тьма оживала
глазами. Больше двух. Прикрывшись телом Ларри от чужих глаз, я вытащила
пистолет и держала его у ноги, чтобы это было не так заметно.
— Господи, что случилось? — У Ларри глаза полезли на лоб. Но говорил он
хриплым шепотом, не выдавая нас. Молодец.
Я начала подталкивать его к машинам, медленно, спокойно — два местных
аниматора закончили ночную работу и отправляются на заслуженный дневной
отдых.
— Там люди.
— Они пришли за нами?
— Скорее за мной.
— Почему?
Я покачала головой:
— Времени нет объяснять. Когда я скажу беги, беги к машинам что есть
духу.
— Откуда ты знаешь, что они собираются на нас напасть?
В его глазах сильно стали заметны белки. Теперь он их тоже видел. Приближающиеся тени, люди из тьмы.
— Откуда ты знаешь, что они
не собираются на нас
напасть? — ответила я вопросом.
— Хороший подход, — ответил он.
Дышал он неглубоко и быстро. Мы были футах в двадцати от машин.
— Беги!
— Чего?
Голос его был удивленным.
Я схватила его за руки и дернула к машинам. Пистолет я держала дулом к
земле, все еще надеясь, что те, кто там, в темноте, не ожидают пистолета.
Ларри бежал уже самостоятельно, пыхтя от страха, от курения, а еще, быть
может, он не пробегал каждое утро четыре мили.
Перед машинами появился человек, поднимая большой револьвер. Браунинг уже
взлетал в моей руке, и я выстрелила раньше, чем успела взять прицел. Дуло
полыхнуло во тьме яркой вспышкой. Человек дернулся — он явно не привык,
чтобы в него стреляли. Пуля его выстрела взвизгнула слева от нас. Он застыл
на ту секунду, что мне была нужна, чтобы прицелиться и выстрелить снова. Он
свалился на землю и больше не вставал.
— Ни хрена себе! — выдохнул Ларри.
— У нее пистолет! — заорал кто-то.
— А где Мартин?
— Она его застрелила!
Я решила, что Мартин — это был тот, с револьвером. Он все еще не шевелился.
Не знаю, убила я его или нет. Кажется, мне это было безразлично, лишь бы он
не встал и не начал снова в нас стрелять.
Моя машина была ближе. Я сунула ключи в руки Ларри:
— Открывай дверь, открой пассажирскую дверь и заведи мотор. Ты понял?
Он кивнул. В бледном круге лица отчетливее выступили веснушки. Приходилось
ему поверить, что он не впадет в панику и не стартует без меня. Не от
негодяйства — просто от страха.
Фигуры людей надвигались со всех сторон. Их там было никак не меньше дюжины.
Ветер донес шорох бегущих по траве ног.
Ларри перешагнул через тело, я отбила ногой револьвер под машину. Если бы
время так не поджимало, я бы пощупала ему пульс. Всегда люблю знать, убила я
кого-то или нет. Гораздо проще потом составлять полицейский протокол.
Ларри уже влез в машину и перегнулся открыть пассажирскую дверь. Я
прицелилась в одного из бегущих и спустила курок. Фигура споткнулась, упала
и завопила. Остальные замешкались. Они не привыкли, что в них стреляют.
Бедные детки.
Скользнув в машину, я завопила:
— Гони, гони, гони!
Ларри рванул, рассыпав дождь гравия. Машина завиляла, фары бешено заходили
из стороны в сторону.
— Ларри, не намотай нас на дерево.
Он глянул на меня, сказал извини, и скорость машины упала от вывернись
наизнанку до хватайся за ручку и держись изо всех сил. Мы все еще были
между деревьями, а это уже что-то.
Свет фар прыгал по деревьям, мелькали белые надгробия. Машина пошла юзом,
рассыпая гравий, а посреди дороги стояла фигура в свете фар. Бледный и
сияющий стоял там Джереми Рубенс из Человек превыше всего. Как раз в
середине прямого участка дороги. Если бы мы могли его объехать, оказались бы
на шоссе и вне опасности.
Машина стала тормозить.
— Ты что делаешь? — спросила я.
— Не могу же я просто его сбить!
— Какого хрена там не можешь?!
— Не могу!
В голосе его звучала не ярость, а страх.
— Он тебя покупает, Ларри. Он уйдет.
— Вы уверены?
Маленький мальчик спрашивает, действительно ли в шкафу сидит баба-яга.
— Уверена. Теперь — газ в пол и убираемся отсюда.
Он надавил на акселератор. Машина прыгнула вперед, стремясь к небольшой
прямой фигуре Джереми Рубенса.
— Он не уходит! — крикнул Ларри.
— Уйдет, никуда не денется.
— Вы уверены?
— Можешь мне поверить.
Он мелькнул на меня глазами и снова уставился на дорогу.
— Хорошо бы, чтобы вы были правы, — шепнул он.
Я верила, что Рубенс уберется. Но даже если он не блефовал, наш единственный
выход был либо мимо него, либо через него. Ему выбирать.
Фары купали его в пылающем белом свете. Мелкие темные черты его лица
смотрели прямо на нас. Он не шевелился.
— Он не уходит!
— Уйдет, — сказала я.
— Дерьмо собачье, — сказал Ларри. Мне нечего было к этому добавить.
Свет фар с ревом налетел на Рубенса, и он бросился в сторону. Послышался
шорох ткани его пальто по борту машины. Чуть не случилось, чуть.
Ларри набрал скорость и бросил машину в последний поворот и на последний
прямой участок. Мы вылетели на шоссе в дожде гравия и визге шин. Но мы
выехали с кладбища. Смогли. Слава тебе Боже.
У Ларри побелели руки на руле.
— Можешь расслабиться, — сказала я ему. — Опасность миновала.
Он сглотнул слюну так, что это даже было слышно, и кивнул. Машина постепенно
выходила на предельную скорость. Лицо Ларри было покрыто каплями пота, никак
не связанными с прохладной октябрьской ночью.
— Ты как? — спросила я.
— Не знаю.
Его голос звучал как-то тускло. Шок.
— Ты отлично действовал.
— Я думал, я его перееду. Я думал, я убью его машиной.
— Он тоже так думают, иначе бы не ушел, — ответила я.
Ларри посмотрел на меня:
— А если бы он не ушел?
— Он же ушел.
— А если бы нет?
— Тогда мы бы его переехали и все равно были бы уже на шоссе вне
опасности.
— Ты бы дала мне его переехать?
— Ларри, эта игра называется выживание. Если тебе это не подходит,
найди другую работу.
— В аниматоров не стреляют.
— Это были члены Человек превыше всего, группы правых фанатиков,
которые ненавидят все, имеющее отношение к сверхъестественному.
Упоминание о личном визите Джереми Рубенса я опустила. Чего мальчик не
знает, то ему не повредит.
Я вгляделась в его бледное лицо. Глаза у него были пустыми. Он впервые
увидел дракона. Маленького дракончика по сравнению с теми, которые вообще
бывают, но после того, как ты видел насилие, ты уже не будешь прежним.
Первый раз, когда приходится выбирать, жить или умереть, мы или они, меняет
человека навсегда. Обратной дороги нег. Я вглядывалась в лицо Ларри и
жалела, что так вышло. Жалела, что он не мог остаться таким же сияющим,
новеньким, полным надежд. Но, как говаривала моя бабуля Блейк, если бы
сожаления были лошадками, мы бы все верхом ездили.
Ларри впервые попробовал вкус моего мира. Вопрос оставался только один:
захочет он второй дозы или сбежит? Бежать или оставаться — старый как мир
вопрос. И я не знала, какой выбор Ларри я бы предпочла. Если он сбежит от
меня ко всем чертям, он может прожить подольше, но может быть и наоборот.
Нос вытащишь — хвост увязнет.
— А как же моя машина? — спросил Ларри.
Я пожала плечами:
— Страховка у тебя есть?
— Да, но...
— Раз им не получилось раздолбать нас, они могут со злости раздолбать
твой автомобиль.
Он посмотрел на меня, не уверенный, что я не шучу. Я не шутила.
Велосипед появился перед нами внезапно, из темноты. Мелькнуло в свете фар
бледное детское лицо.
— Осторожно!
Ларри успел взглянуть на дорогу как раз вовремя, чтобы увидеть расширенные
страхом глаза ребенка. Завизжали тормоза, и ребенок исчез из узких полос
света. Раздался звон, удар, и машина юзом затормозила. Ларри тяжело дышал, я
не дышала вообще.
Кладбище было справа от нас. Слишком близко, чтобы останавливаться, но ...
черт меня побери, это же был ребенок!
Я поглядела в черное окно. Велосипед валялся грудой металла. Ребенок лежал
рядом, неподвижно. О Господи, только бы он не был мертв!
Я не думала, что у фанатиков из Человек превыше всего хватило бы
воображения использовать ребенка как резервную приманку. Если это была
ловушка, то очень хорошая, потому что я не могла бросить эту скрюченную
фигурку посреди дороги.
Ларри все еще сжимал руль так сильно, что у него плечи тряслись. Если я
раньше думала, что он бледен, то ошибалась. Сейчас он выглядел как больное
привидение.
— Он ... ранен?
Он выжал из себя эти слова сквозь что-то, похожее на слезы. Он хотел сказать
не ранен, другое слово. Только не мог его произнести. Только не это.
— Оставайся в машине, — велела я.
Ларри не ответил. Он только сидел и смотрел на свои руки. На меня он не
смотрел. Но черт меня побери, это же не моя была вина! И что он сегодня
потерял невинность, тоже не моя вина. Так отчего же мне было так паршиво?
Я вылезла из машины, держа наготове браунинг на случай, если психи решили
нас преследовать. Они могли подобрать револьвер и погнаться за нами.
Ребенок не шевелился. Я слишком далеко стояла, чтобы видеть, есть ли подъем
и опускание грудной клетки. Да, слишком далеко. В целом ярде. Господи, пусть
он окажется жив!
Ребенок лежал на животе, одна рука под телом, вероятно, сломана. Оглядев
темное кладбище, я нагнулась к ребенку. Из темноты не вылетели сумасшедшие
правые фанатики.
Ребенок был одет в пресловутый мальчиковый костюм — полосатая рубашка,
шорты, кроссовочки. Кто же отпустил его в летней одежде в такую холодную
ночь? Мать. Какая-то женщина одевала его, любила его и отпустила его на
гибель.
Кудрявые каштановые волосы были шелковые, по-детски тонкие. Кожа на шее
холодная на ощупь. От шока? Для посмертного остывания слишком рано. Я ждала
удара пульса на шее, но ничего не слышала. Мертв. О Господи, нет, не надо!
Голова приподнялась, и изо рта раздался тихий звук. Живой. Слава тебе Боже,
живой!
Он попытался перевернуться, но упал на дорогу снова. И заплакал.
Ларри вышел из машины, направляясь к нам.
— Что и ним?
— Он жив, — ответила я.
Мальчик определенно хотел перевернуться, и потому я взяла его за плечи и
помогла, пытаясь зафиксировать правую руку к телу. Сверкнули большие карие
глаза, круглое детское лицо, а в правой руке у него был нож больше его
самого.
— Скажи ему, чтобы помог меня передвинуть, — шепнул он.
Между детскими губами сверкнули миниатюрные клычки. Нож был прижат к моему
животу повыше спортивной сумки, и острие скользнуло под куртку, касаясь
рубашки. Это был один из тех моментов, когда время тянется, как в кошмаре с
замедленной съемкой. Все время вселенной было в моем распоряжении, чтобы
решить, предать Ларри или умереть. Никогда никого не выдавай монстрам —
такое у меня правило. Я раскрыла рот и завопила:
— Беги!
Вампир меня не заколол. Он просто застыл. Я была ему нужна живая, вот почему
нож, а не клыки. Я встала, а вампир просто на меня пялился. У него не было
плана на этот случай. Отлично.
Машина стояла на месте, из открытых дверец лился свет. Фары горели двумя
театральными прожекторами. Ларри в нерешительности застыл рядом.
— В машину! — заорала я во всю глотку.
Он бросился к открытой дверце. В сиянии фар появилась женщина. Она была
одета в длинное белое пальто поверх сливочного и бронзового цветов очень
хорошего брючного костюма. Раскрыв рот, она зарычала на свет, блестя
клыками.
Я бежала, на ходу крича:
— Сзади!
Ларри глядел на меня, мимо меня. Глаза его полезли на лоб. Я слышала за
собой топот маленьких ножек. Лицо Ларри перекосило от ужаса. Он что, впервые
увидел вампира?
Я вытащила пистолет, продолжая бежать. На бегу стреляя, хрена с два
попадешь. У меня был вампир сзади и вампир спереди. Хоть монету бросай.
Вампирша бросилась на капот машины и длинным грациозным прыжком навалилась
на Ларри, покатившись с ним поперек дороги.
Стрелять в нее я не могла, не рискуя попасть в Ларри. В последнюю секунду я
повернулась и наставила пистолет в упор в лицо дитяти — вампира.
У него расширились глаза, и я потянула спусковой крючок. Что-то ударило меня
сзади, пуля ушла в сторону, а я оказалась лежащей на животе на дороге, и на
спине у меня лежало что-то побольше хлебного ларя.
У меня отшибло дыхание. Но я повернулась, пытаясь наставить пистолет на то,
что было у меня сзади. Если я сейчас чего-то не сделаю, мне уже никогда,
быть может, не придется давать себе труда дышать.
На меня налетел мальчик, опуская вниз сверкающее лезвие. Пистолет
поворачивался, но слишком медленно. Будь у меня в легких воздух, я бы
закричала. Нож вошел в рукав моего жакета, я ощутила, как он впивается в
дорогу. Рука оказалась пришпиленной к дороге. Я спустила курок, и пуля ушла
в темноту, никому не повредив.
Я вывернула шею, пытаясь увидеть, кто или что сидит у меня на спине. Скорее
что, чем кто. В красном сиянии стоп-сигналов машины его лицо было плоским,
торчали высокие скулы и почти раскосые глаза, висели прямые черные волосы.
Ему бы быть вырезанным из камня в окружении змей и ацтекских богов.
Он протянул руку и охватил пальцами мою правую руку, ту, что была приколота
к дороге и в которой держала пистолет. Он вдавил мои пальцы в металл и
сказал грубым и тихим голосом:
— Брось, а то я раздавлю руку.
И нажал так, что я охнула.
Ларри высоким и печальным голосом вопил.
Вопить — это хорошо, когда ничего другого делать не остается. Я поскребла по
земле левой рукой, стягивая рукав вверх и обнажая часы и браслет с
крестиками. Они блеснули в лунном свете. Вампир зашипел, но не выпустил мою
руку с пистолетом. Я полоснула его по руке браслетом. Донесся острый запах
горелого мяса, но вампир свободной рукой вцепился мне в левый рукав. Касаясь
только рукава, он припечатал мою левую руку назад, чтобы я не могла тонуть
его крестами.
Будь он новоумершим, от одного вида крестов он бы убежал с воплем; но он был
не просто старым — он был древним. Чтобы снять его с моей спины, нужно было
больше, чем просто освященные кресты.
Ларри снова вскрикнул.
Я тоже завопила, поскольку ничего другого сделать не могла, только разве что
держаться за пистолет, чтобы вампир раздавил мне руку. Непродуктивно. Я была
нужна им не мертвая, но раненая вполне сгодилась. Он мог бы раздавить мою
руку в кровавую кашу.
Я выпустила пистолет, крича и дергаясь на ноже, которым был приколот мой
рукав, пытаясь выдернуть из руки вампира свой левый рукав, чтобы вдавить в
него кресты.
У нас над головой прогремел выстрел. Мы все замерли и поглядели на кладбище.
Джереми Рубенс и компания нашли свой револьвер и стреляли в нас. Они думали,
что мы в сговоре с монстрами? Или им было все равно, в кого стрелять?
— Алехандро, на помощь! — крикнул женский голос.
Кричали сзади.
Вдруг вампир на моей спине куда-то делся. Почему — я не знала и не
интересовалась. Я осталась наедине с ребенком — монстром, который склонился
надо мной, глядя большими темными глазами.
— Разве тебе не больно?
Вопрос был такой неожиданный, что я ответила:
— Нет.
Вид у него был разочарованный. Он присел возле меня на корточки, держа руки
меж бедер.
— Я думал тебя порезать, чтобы полизать кровь.
Голос его все еще был голосом малыша, и таким он останется всегда. Но знание
в его глазах обжигало мою кожу как жаром. Он был старше Жан-Клода, намного
старше.
В стоп-сигнал мой машины ударила пуля — как раз над головой мальчика. Он
повернулся в сторону фанатиков с очень недетским рычанием. Я пыталась
вытащить нож из дороги, но он застрял прочно. Даже покачнуть его я не могла.
Мальчик уполз в темноту, исчезнув с легким ветерком. Боже, помоги фанатикам.
Я оглянулась через плечо. Ларри лежал на земле, а на нем сидела женщина с
длинными каштановыми волнистыми волосами. Мужчина, который сидел на мне,
Алехандро, и еще одна женщины боролись с сидящей на Ларри вампиршей. Она
хотела его убить, а они пытались ее остановить. Мне их план больше нравился.
Взвизгнула еще одна пуля. Она ударила не близко. Потом полузадушенный вопль,
и больше выстрелов не было. Мальчик добрался до стрелка? Ларри ранен? И что
мне, черт побери, делать, чтобы его выручить? Да и себя, кстати.
Так, вампиры сейчас по горло заняты. Что бы ни собиралась я сделать, сейчас
для этого самое время. Я попыталась расстегнуть жакет, но молнию заело на
полпути. Ладно, я вцепилась зубами в полу жакета, используя зубы вместо
пойманной руки. Так, расстегнула. Что дальше?
Зубами я стащила конец рукава с левой руки, потом, засунув его под бедро,
вывернулась из рукава. Вытащить правую руку из приколотого рукава было уже
просто.
Алехандро приподнял женщину с каштановыми волосами и бросил ее через
автомобиль. Она улетела в темноту, но я не слышала, чтобы она стукнулась
оземь. Может, она умела летать. Если так, я не хотела этого знать.
Ларри почти не был виден за занавесом белокурых волос. Вторая вампирша
нагнулась над ним, как принц, готовый подарить волшебный поцелуй. Зачерпнув
ее волосы в горсть, Алехандро вздернул ее на ноги и ударил о борт машины.
Она покачнулась, но не упала, лязгнув на него зубами, как собака на цепи.
Я обошла их по широкой дуге, держа перед собой кресты, как в каком-то из
старых фильмов, который вам доводилось видеть. Только я никогда не видела
охотника на вампиров с браслетом с крестиками.
Ларри стоял на четвереньках и очень медленно покачивался. Высоким голосом на
грани истерики он все повторял и повторял:
— У меня кровь, у меня кровь!
Я коснулась его руки, и он вздрогнул всем телом, будто я его укусила. Глаза
его сверкали белками. Кровь текла у него по шее, чернея в лунном свете. Оно
его укусила, помоги нам Боже, она его укусила!
Бледная вампирша все еще рвалась к Ларри.
— Разве ты не слышишь запах крови?
Это была мольба.
— Возьми себя в руки, а то я это за тебя сделаю! — тихо сказал
Алехандро. Гнев в его голосе полосовал ножом. Бледная женщина сразу затихла.
— Все, я уже в норме.
В ее голосе был страх. Никогда не слышала, чтобы один вампир мог другого
напугать до... до смерти. Ладно, пусть дерутся. У меня есть занятия
поважнее. Например, сообразить, как пробраться в машину мимо оставшихся
вампиров.
Алехандро одной рукой прижимал вампиршу к машине. В левой он держал мой
пистолет. Я отстегнула цепочку на лодыжке, где были кресты. К вампиру
подкрасться невозможно. Даже новоумерший осторожнее длиннохвостого кота к
комнате набитой креслами-качалками. Поскольку тайно подобраться шансов не
было, я пошла напрямую.
— Она его укусила, сукин ты сын!
Я дернула его за рубашку, будто пытаясь привлечь внимание, и уронила кресты
ему за шиворот.
Он заорал.
Я полоснула его крестами по руке, и он выронил пистолет. Я его поймала. Язык
синего пламени лизнул спину вампира. Он тянулся руками, но достать до
крестов не мог. Гори, детка, гори!
Он извивался и визжал. Его открытая ладонь попала мне сбоку по голове, и я
взлетела в воздух, а потом хлопнулась спиной на дорогу. Попыталась
самортизировать руками, но голова все равно качнулась назад, и я ударилась о
дорогу затылком.
Мир поплыл черными пятнами. Когда в глазах прояснилось, я смотрела в бледное
лицо. Длинные желто-белые волосы, как от кукурузного початка, коснулись моей
щеки, когда вампирша наклонилась пить из меня кровь.
В правой руке у меня все еще был браунинг, и я спустила курок. Ее тело
дернулось назад, как от толчка. Она упала на дорогу, истекая кровью из раны
на животе, которая была ничтожной по сравнению с развороченной спиной.
Надеюсь, я раздробила ей позвоночник.
Шатаясь, я поднялась на ноги.
Вампир по имени Алехандро сорвал с себя рубашку. Кресты упали на дорогу
лужицей оплавленного синего огня. Спина вампира почернела, там и сям к ней
добавляли новый цвет волдыри. Он повернулся ко мне, и я послала пулю ему в
грудь. Выстрел был поспешным, и вампир не свалился.
Ларри вцепился ему в лодыжку. Но Алехандро шел ко мне, волоча за собой
Ларри, как котенка. Потом схватил Ларри за руку и вздернул на ноги. Ларри
набросил ему на голову цепь. Тяжелый серебряный крест полыхнул огнем.
Алехандро закричал.
— Быстро в машину! — заорала я.
Ларри скользнул в водительскую дверь и переполз на пассажирское сиденье.
Потом захлопнул пассажирскую дверцу и запер — сколько бы ни было от этого
пользы. Вампир сорвал с себя цепь и перебросил ее через дорогу в деревья,
крест сверкнул падающей звездой.
Я скользнула в машину, захлопывая и запирая дверцу. Щелкнув предохранителем,
я зажала браунинг между бедрами.
Вампир по имени Алехандро был слишком занят своей болью, чтобы гнаться за
нами прямо в тот же миг. Подойдет.
Толкнув рычаг передач, я бросила машину вперед. Она завиляла. Я притормозила
до скорости света, и машинально выровнялась. Мы летели в темном туннеле
мелькающего света и теней деревьев. А в конце туннеля стояла фигура с
длинными развевающимися на ветру каштановыми волосами. Это была вампирша,
которая напала на Ларри. Она просто стояла посреди дороги. Просто стояла.
Сейчас мы узнаем, может ли вампир сдрейфить. Мне предстояло проверить
собственный совет. И я вдавила педаль газа в пол. Машина рванулась вперед.
Вампирша стояла на месте, а мы катили на нее.
В последнюю секунду я поняла, что вампирша не бросится в сторону, а у меня
уже не было времени. Нам предстояла проверить мою теорию насчет автомобилей
и плоти вампира. Почему, когда нужен серебряный автомобиль, так его никогда
нет под рукой?
Я глядела в незнакомое лицо. Рука держала окровавленный платок возле его
лба. Короткие волосы, светлые глаза, веснушки.
— Привет, Ларри, — сказала я. И голос мой был далеким и незнакомым, но
почему — я не могла вспомнить.
Было все еще темно. Лицо Ларри было чуть почище, но рана все еще
кровоточила. Не могла я так долго быть без сознания. Без сознания? А куда
это я падала без сознания? Все, что я помнила, это были глаза, черные глаза.
Я слишком быстро села, и Ларри поймал меня за руку, а то я бы упала.
— А где...
— Вампиры? — закончил он за меня.
Я откинулась к нему на руки и шепнула:
— Да.
Повсюду вокруг в темноте стояли люди, сбиваясь в шепчущие группы. Темноту
прорезали лучи фар полицейской машины. Рядом с ней стояли двое полицейских в
форме, разговаривая с человеком, чье имя я вспомнила не сразу.
— Карл, — сказала я.
— Что? — переспросил Ларри.
— Карл Ингер, высокий, который говорит с полицией.
— Да, так, — кивнул Ларри.
Рядом с нами склонился невысокий смуглый человек. Джереми Рубенс из Человек
превыше всего, который, по последним данным, по нам и стрелял. Что тут за
фигня творится?
Джереми улыбался мне, и улыбка была естественной.
— Чего это вы вдруг ни с того ни с сего стали моим другом?
Он улыбнулся пошире:
— Мы вас спасли.
Я оттолкнулась от Ларри, чтобы сесть без поддержки. На минуту закружилась
голова, но сразу прошла. Все путем.
— Ларри, расскажи-ка мне!
Он глянул на Джереми Рубенса и снова на меня.
— Они нас спасли.
— Как?
— Плеснули святой водой на ту, которая меня укусила. — Он коснулся
свободной рукой горла — неосознанный жест, и заметил, что я смотрю. — Теперь
у нее будет надо мной власть?
— Она когда кусала, вошла в твое сознание?
— Не знаю, — ответил он. — А как это определить?
Я начала было объяснять, но закрыла рот, не успев сказать ни слова. Как
объяснить необъяснимое?
— Если бы Алехандро, Мастер вампиров, укусил бы меня одновременно с
вхождением в мое сознание, я бы сейчас была под его властью.
— Алехандро?
— Так называли Мастера другие вампиры.
Я качнула случайно головой, и тут же мир поплыл в черных волнах, и мне
пришлось сделать глотательное движение, чтобы подавить рвоту. Что он со мной
сделал? Я уже встречалась раньше с ментальными играми, но такой реакции не
было никогда.
— Вон скорая помощь едет, — сказал Ларри.
— Мне она не нужна.
— Мисс Блейк, вы час были без сознания, — сказал Рубенс. — Мы попросили
полицию вызвать скорую, когда не смогли привести вас в чувство.
Рубенс стоял так близко, что я могла бы до него дотронуться. Он смотрел
дружелюбно, да что там — просто сиял, как невеста в день торжества. Чего это
он вдруг меня так полюбил?
— Значит, они плеснули святой водой на вампиршу, которая тебя укусила.
Что было дальше? — спросила я у Ларри.
— Они прогнали остальных крестами и амулетами.
— Амулетами?
Рубенс вытащил цепь с двумя металлическими книжечками. Обе они могли бы
поместиться у меня на ладони, да еще и место бы осталось.
— Это не амулеты, Ларри. Это миниатюрное исполнение священных иудейских
книг.
— А я думал, там должна быть звезда Давида.
— Звезда не помогает, потому что на самом деле это символ расовый, а не
религиозный.
— Так это миниатюрные Библии?
Я приподняла брови:
— Ну, вообще Тора содержит в себе Ветхий Завет, так что, если хочешь,
это миниатюрные Библии.
— А нам, христианам, Библия поможет?
— Не знаю, Ларри. Наверное. Просто у меня во время нападений вампиров
ни разу не было с собой Библии.
И это, очевидно, моя вина. Когда я вообще последний раз читала Библию?
Может, я становлюсь воскресной христианкой? Ладно, о душе подумаю потом,
когда с телом будет чуть получше.
— Отпустите вы скорую, я в порядке.
— Ничего вы не в порядке, — сказал Рубенс и протянул руку, будто
собираясь меня коснуться. Я посмотрела на него, и его рука остановилась на
полпути. — Позвольте нам вам помочь, мисс Блейк. У нас одни и те же враги.
— А полиция знает, что вы поначалу в нас стреляли?
Что-то мелькнуло в лице Рубенса.
— Значит, не знает?
— Мы вас спасли от судьбы худшей, чем смерть, мисс Блейк. Это было
ошибкой — напасть на вас. Вы поднимаете мертвых, но вы — истинный враг
вампиров, значит, мы союзники.
— Враг моего врага — мой друг?
Он кивнул.
Полицейские были совсем рядом, еще чуть-чуть — и они услышат наш разговор.
— Ладно, но если вы еще раз направите на меня оружие, я забуду, что вы
меня спасли.
— Этого никогда больше не случится, мисс Блейк, даю вам мое слово.
Я хотела сказать что-нибудь уничтожающее, но полиция уже подошла. Они
услышат. А я не собиралась доносить на Рубенса и группу Человек превыше
всего и потому приберегла свои замечания до другого случая. Зная Рубенса,
можно ручаться, что таковой будет.
Я соврала полиции насчет того, что сделали ребята из Человек превыше
всего, и соврала насчет того, чего хотел от меня Алехандро. Это было
очередное безрассудное нападение, вроде тех двух, что уже произошли раньше.
Потом я расскажу правду Дольфу и Зебровски, но сейчас меня как-то не тянуло
рассказывать всю эту путаницу незнакомым людям. Я даже не была уверена, что
Дольф все услышит. Например, о том факте, что я почти наверняка — человек-
слуга Жан-Клода.
Нет, это упоминать совсем не обязательно.
Озеро Чип-Эвэй — это искусственный водоем площадью в пол-акра с
искусственными насыпными берегами. Тут же палаточка, где продаются еда и
наживка. Вокруг — плоская автостоянка с гравийным покрытием. На стоянке —
автомобиль последней модели с плакатом Продается. Платная рыбалка и тут же
продажа подержанных автомобилей. Отлично придумано.
Вправо от стоянки тянулся участок, заросший травой. На нем — небольшой сарайчик-
развалюха и что-то, похожее на остатки промышленного барбекю. Трава
кончалась древесной опушкой, переходящей в лесистый холм. С левой стороны к
озеру подходила река Мерамек. Забавно было видеть свободно текущую воду
рядом с искусственным озером.
В этот холодный осенний день на стоянке было только три машины. Рядом с
сияющим бордовым крайслер-бароном стоял Ингер. Горстка рыбаков закидывала
удочки в озеро. Хорошая должна быть рыбалка, если вытащила людей наружу в
такой холод.
Я поставила машину рядом с автомобилем Ингера. Он пошел навстречу мне
широким шагом, протягивая руку, как агент по продаже недвижимости, который
счастлив показать покупателю дом. Что бы он ни продавал, мне это не нужно. В
этом я была почти уверена.
— Как я рад, что вы приехали, мисс Блейк!
Он пожал мою руку двумя своими, сердечно, душевно, неискренне.
— Что у вас на уме, мистер Ингер?
Его улыбка расползлась на краях.
— Я вас не понимаю, мисс Блейк.
— Отлично понимаете.
— Серьезно, не понимаю.
Я вгляделась в его озадаченное лицо. Может быть, я слишком много времени
провела с ловчилами. Тут в какой-то момент забываешь, что не все в мире —
ловчилы. Если всегда предполагать худшее, это сильно экономит время.
— Простите, мистер Ингер. Я много времени провожу в поисках
преступников, это вырабатывает цинизм.
У него все равно был озадаченный вид.
— Не обращайте внимания, мистер Ингер, давайте просто поедем к этому
Оливеру.
— Мистеру Оливеру, — поправил он.
— Да, конечно.
— Поедем на моей машине? — Он сделал жест в сторону своего крайслера.
— Я поеду за вами.
— Вы мне не доверяете.
Кажется, это его задело. Вообще люди не привыкли, что бы их подозревали
только за то, что когда-то они что-то такое сделали. По закону каждый
невиновен, пока его вина не доказана, но если ты повидал достаточно боли и
смертей, для тебя каждый виновен, пока не доказана его невиновность.
— Ладно, поедем на вашей.
Он просто просиял. Именины сердца.
К тому же у меня было с собой два ножа, три креста и пистолет. Преступник он
или нет, а я подготовилась. Я не ожидала, что мне понадобится оружие для
разговора с мистером Оливером, но потом — потом может понадобиться. Время
ходить вооруженной до зубов — хоть на медведя. Или дракона. Или вампира.
Ларри лежал на полу головой на коленях у Ясмин, а она прижимала его
запястья. На нем сидела Маргарита, придавливая своей тяжестью к полу.
Длинными, протяжными движениями языка она слизывала кровь с его лица. Ричард
лежал на полу грудой, и по лицу его стекала кровь. Еще что-то лежало на
полу; оно дергалось и ползло. Как вода, обтекал ЭТО серый мех. К небу
взметнулась рука, опала, как увядающий цветок, блеснули кости сквозь плоть.
Пальцы сжимались, плоть перекатывалась по плоти. Сплошь сырое мясо, но без
крови. Кости защелкивались с мокрым сосущим звуком. На черный ковер падали
капли прозрачной жидкости, но без крови.
Я вытащила браунинг и встала так, чтобы прицелиться между Ясмин и тварью на
полу. Спиной я стояла к занавесам, но отошла. Сквозь них слишком легко
пройти.
— Отпусти его сейчас же!
— Мы ему ничего плохого не делаем, — ответила Ясмин.
Маргарита наклонилась к телу Ларри, одной ладонью как чашечкой накрыв его
пах и массируя.
— Анита!
Глаза у него вылезали на лоб, кожа побледнела, веснушки выступили
чернильными пятнами.
Я выстрелила рядом с головой Ясмин. Резкий звук раскатился эхом. Она
зарычала:
— Я перерву ему глотку раньше, чем ты спустишь курок второй раз.
Я направила ствол в голову Маргариты точно над одним из голубых глаз.
— Ты убьешь его, я убью Маргариту. Такой обмен тебя устраивает?
— Что это ты делаешь, Ясмин? — появился за моей спиной Жан-Клод.
Я глянула на него и сразу снова на Маргариту. Жан-Клод не представлял
опасности. Сейчас — нет.
Тварь на полу поднялась на дрожащие ноги и встряхнулась, как вылезающая из
воды собака. Это был большой волк. Он был покрыт густым коричнево-серым
мехом, будто только что вымытым и просушенным феном. Жидкость стеклась в
лужу на ковре. Валялись клочья одежды. Возрожденный волк вставал из этого
беспорядка.
На кофейном столике, аккуратно сложенные, лежали круглые очки в проволочной
оправе.
— Ирвинг?
Волк тихо то ли гавкнул, то ли рыкнул. Это означало да?
Я всегда знала, что Ирвинг — вервольф, но увидеть воочию — это совсем
другое. До самой этой минуты я не верила по-настоящему, взаправду. Глядя в
светло-карие глаза волка, я поверила.
Маргарита теперь лежала на полу за Ларри. Руками она обхватила его грудь,
ногами — талию. Почти вся она спряталась за ним.
Я слишком много времени проглазела на Ирвинга. Теперь я не могла стрелять в
Маргариту, не рискуя попасть в Ларри. Ясмин стояла рядом на коленях,
зачерпнув волосы Ларри в горсть.
— Я ему шею сломаю!
— Ты ему ничего не сделаешь, Ясмин, — сказал Жан-Клод.
Он стоял рядом с кофейным столом. Волк, тихо ворча, подошел к нему. Пальцы
Жан-Клода погладили его по голове.
— Отзови своих псов, Жан-Клод, или вот этот умрет.
Она оттянула голову Ларри, вытянув его шею до отказа, чтобы подчеркнуть
смысл своих слов. Пластырь, закрывавший укус вампира, был снят, и язык
Маргариты лизал натянутую плоть.
Я бы наверняка могла прострелить ей лоб, пока она лизала шею Ларри, но Ясмин
успела бы сломать ему шею. Я предпочла не рисковать.
— Сделайте что-нибудь, Жан-Клод! — сказала я. — Вы Мастер города, она
должна повиноваться вашим приказам.
— Да, Жан-Клод, отдай мне приказ!
— Жан-Клод, что здесь происходит? — спросила я.
— Она меня испытывает.
— Зачем?
— Ясмин хочет быть Мастером города. Но у нее не хватит сил.
— У меня хватило сил не дать тебе и твоей слуге услышать вопли вот
этого. Ричард тебя звал, и ты не слышал, потому что я не дала.
Ричард стоял за спиной Жан-Клода, и в углу его рта была размазана кровь. На
правой щеке у него был порез, из которого она и текла по лицу.
— Я пытался ее остановить.
— Недостаточно сильно пытался, — сказал Жан-Клод.
— Ругаться будете потом, — сказала я. — А сейчас у нас есть проблема,
которую надо решить.
Ясмин рассмеялась. Этот звук прополз у меня по спине, будто мне кто-то за
шиворот высыпал банку червей. Меня передернуло, и я решила тут же на месте,
что первой я пристрелю Ясмин. Заодно выясним, что быстрее: Мастер вампиров
или летящая пуля.
Она рассмеялась, выпустила Ларри и встала. Маргарита все еще за него
цеплялась. Он встал на четвереньки, а женщина сидела на нем, как на лошади,
обвив его руками и ногами. Она со смехом целовала его в шею.
Я изо всех сил ударила ее ногой в лицо. Она соскользнула с Ларри и свалилась
без сознания на пол.
Ясмин рванулась вперед, и я выстрелила ей в грудь. Жан-Клод схватил меня за
руку, и пуля ушла в сторону.
— Она мне нужна живая, Анита.
Я выдернула руку.
— Она сумасшедшая!
— Но ему нужна моя помощь в битве с другими Мастерами, — сказала Ясмин.
— Она вас предаст при первом случае, — сказала я ему.
— И все равно она мне нужна.
— Если вы не можете справиться с Ясмин, как же вы, черт побери, собираетесь биться с Алехандро?
— Не знаю, — ответил он. — Вы это хотели услышать? Не знаю.
Ларри все еще валялся у наших ног.
— Встать можешь?
Он посмотрел на меня полными слез глазами. Попытался подняться, опираясь на
ближайшее кресло, и чуть не упал. Я схватила его за руку, не выпуская из
другой руки пистолета.
— Давай, Ларри, надо убираться отсюда.
— Отличная идея, на мой взгляд.
Он очень старался не заплакать.
Мы дошли до двери, и по дороге я поддерживала Ларри, не спуская пистолета со
всех присутствующих в комнате.
— Пойди с ними, Ричард. Проводи их до машины, что бы все было в
порядке. И не подведи меня, как только что подвел.
Ричард не обратил внимания на угрозу и подошел к нам придержать дверь. Мы
прошли, не поворачиваясь спиной к вампирам и вервольфу. Когда дверь
закрылась, я с шумом выпустила воздух из легких и только тут поняла, что
задерживала дыхание.
— Я уже могу идти сам, — сказал Ларри.
Я выпустила его руку. Он тут же оперся о стену, но так вроде бы уже
оправился. По его щеке покатилась первая медленная слеза.
— Выведи меня отсюда.
Я убрала пистолет. Теперь он уже был лишним. Мы с Ричардом сделали вид, что
не замечаем слез Ларри. Они были очень тихими. Если не смотреть на него,
можно было не заметить, что он плачет.
Я хотела что-то сказать, что-нибудь. Но что можно было сказать? Он видел
монстров, и они его напугали до смерти. Они и меня напугали до смерти. И
любого бы напугали. Теперь Ларри это знал. Может быть, это стоило пережитых
страданий. А может быть, и нет.
На улицу лился густой и золотой солнечный свет. Воздух был прохладный и
влажный. Реки отсюда было не видно, но она ощущалась: от запаха воды каждый
вдох был свежее, чище.
Ларри достал ключи от машины.
— Ты вести сможешь? — спросила я.
Он кивнул. Слезы засохли на его лице дорожками. Он не позаботился их
стереть. Но больше он не плакал. Его лицо сделалось суровым, но все же
напоминало переростка Худи-Дуди. Открыв дверь, он сел в машину и наклонился
отпереть пассажирскую дверь.
Здесь же стоял Ричард. Прохладный ветер развевал волосы по его лицу. Он
убрал их пальцами. Этот жест был мне болезненно знаком. Так всегда делал
Филипп. Ричард улыбнулся мне, и это не была улыбка Филиппа. Она была
открытой и ясной, и ничего в его карих глазах не таилось.
Кровь уже стала засыхать у него на щеке и в углу рта.
— Ричард, держись ты от этого подальше.
— От чего?
— Предстоит война нежити. Не надо тебе попадать в середину.
— Не думаю, что Жан-Клод позволит мне уйти, — сказал он.
Эти слова он произнес без улыбки. Я не могла решить, когда он красивее —
когда улыбается или когда серьезен.
— Людям плохо приходится посреди монстров, Ричард. Выбирайся, если
можешь.
— Но ты же человек?
Я пожала плечами:
— Не все так считают.
— Я, так считаю.
Он протянул ко мне руку. Я не отодвинулась. Его пальцы коснулись моей щеки,
теплые и очень живые.
— Увидимся сегодня в три, если ты будешь не очень усталой.
Я покачала головой, и его пальцы упали вниз.
— Ни за что не пропущу, — сказала я.
Он снова улыбнулся. Упавшие на его лицо пряди перепутались. Я спереди всегда
стригла волосы коротко, чтобы они не закрывали мне глаза. Слоистая прическа
— вещь полезная.
— Увидимся сегодня. — Я открыла дверь.
— Я привезу твой костюм.
— И как я буду одета?
— Невеста эпохи Гражданской войны.
— Это означает кринолин?
— Вероятно.
Я поморщилась.
— А кем ты будешь одет?
— Офицером армии Конфедерации.
— Придется тебе надеть лосины, — сказала я.
— Вряд ли такая одежда мне подойдет.
Я вздохнула:
— Ричард, я не хотела бы быть неблагодарной, но...
— Кринолины не в твоем стиле?
— Совсем не в моем.
— Я предлагал комбинезон и всю ту грязь, через которую мы проползем.
Вечеринка — это была твоя идея.
— Я бы не пошла, если бы могла.
— Всех хлопот будет стоить увидеть тебя прилично одетой. Есть у меня
такое чувство, что это редкое событие.
Ларри перегнулся через сиденье и заявил:
— Мы едем или нет? Мне нужна сигарета и малость поспать.
— Сейчас. — Я повернулась обратно к Ричарду и вдруг оказалось, что я не
знаю, что сказать.
— Ладно, до свидания.
— До свидания, — кивнул он.
Я села в машину, и Ларри рванул с места раньше, чем я успела пристегнуться.
— К чему такая спешка?
— Хочу убраться отсюда как можно дальше.
Я глянула на него:
— Ты как?
— А как я могу быть? — Он посмотрел на меня яркими от злости голубыми
глазами. — Как ты можешь после всего этого держаться как ни в чем не бывало?
— Прошлой ночью ты так не психовал. А тогда ты получил укус.
— Да, но это другое дело, — сказал он. — Эта женщина сосала кровь из
укуса. Она... — Он стиснул руль так, что руки у него задрожали.
— В прошлую ночь ты пострадал сильнее. Чем же было хуже теперь?
— Тогда это было насилие, но это не было... извращение. Прошлой ночью
вампирам что-то было нужно. Имя Мастера. А этим ничего не было нужно, это
была просто...
— Жестокость? — предложила я слово.
— Жестокость.
— Это вампиры, Ларри. Они не люди. У них другие правила.
— Она бы меня убила сегодня, если бы на нее нашел такой каприз.
— Да, могла бы.
— Как ты можешь среди них находиться?
Я пожала плечами:
— Это моя работа.
— И моя тоже.
— Это не обязательно, Ларри. Просто откажись работать по делам
вампиров. Почти все аниматоры отказываются.
Он покачал головой:
— Нет, я этого не брошу.
— Почему? — спросила я.
Минуту он ничего не говорил. Мы выехали на шоссе 270 и поехали на юг.
— Как ты можешь думать о свидании сегодня после того, что только что
случилось?
— Ларри, жизнь идет своим чередом. Если ты дашь этой работе проглотить
тебя целиком, ты с ней не справишься. — Я всмотрелась в его лицо. — А на мой
вопрос ты так и не ответил.
— Какой вопрос?
— Почему ты не оставишь мысль быть истребителем вампиров?
Он задумался, сосредоточившись на дороге. Вдруг его очень заинтересовали
проезжающие машины. Мы проехали под железнодорожным мостом, где с каждой
стороны были склады. У многих стекла в окнах были разбиты или вообще
отсутствовали. С перекрытий моста капала ржавчина.
— Симпатичный квартал, — сказал Ларри.
— Ты уходишь от вопроса. Почему?
— Не хочу отвечать.
— Я тебя спросила о твоей семье, ты сказал, они все живы. А друзья?
Твой друг погиб от вампиров?
— Зачем спрашивать? — вызверился он на меня.
— Я знаю эти признаки, Ларри. Ты вознамерился убивать монстров в
отплату за обиды?
Он ссутулил плечи и смотрел прямо перед собой. На скулах у него ходили
желваки.
— Рассказывай, Ларри, — сказала я.
— Я из маленького городка, полторы тысячи населения. Когда я уехал
учиться в колледж, шайка вампиров убила двенадцать человек. Я их не знал,
честно, никого из них. Так, здоровались на улице, но это и все.
— Дальше.
Он глянул на меня.
— Я приехал на похороны на рождественские каникулы. Видел гробы, видел
их семьи. Мой папа — доктор, но он не мог им помочь. Никто не мог.
— Помню этот случай, — сказала я. — Элберт, штат Висконсин, три года
назад. Так?
— Да, а откуда ты знаешь?
— Двенадцать человек — большая цифра для одиночного нападения вампиров.
Это попало в газеты. Бретт Колби был тем охотником на вампиров, которому
дали эту работу.
— Я его никогда не видел, но родители мне рассказывали. У них он
получался как ковбой, который врывается в город и мочит плохих парней. Он
нашел и убил пятерых вампиров. И спас город, когда никто больше этого
сделать не мог.
— Если хочешь помогать людям, иди в социальную службу, Ларри, или в
медицину.
— Я — аниматор; у меня природная сопротивляемость вампирам. Я думаю,
это Бог предназначил меня для охоты на них.
— Ради святой Луизы, Ларри, не отправляйся в крестовый поход, или ты
уже мертвец.
— Ты можешь меня научить.
Я покачала головой:
— Ларри, это не должно быть личным. Не может быть. Если дашь своим
чувствам пойти по этому руслу, либо будешь убит, либо сойдешь с ума.
— Я научусь, Анита.
Я посмотрела на его профиль. Какой он упрямый!
— Ларри... — начала я и остановилась.
Что я могла ему сказать? Что нас всех приводит к этой работе? Может быть,
его причины не хуже моих, если не лучше. Это не просто желание убивать, как
у Эдуарда. И, видит Бог, мне нужна помощь. Слишком много собралось вампиров
на меня одну.
— Ладно, я буду тебя учить. Но ты будешь делать что я скажу и тогда, когда я скажу. Без споров.
— Как прикажете, босс! — коротко улыбнулся он мне и тут же снова стал
смотреть на дорогу. Решительный, лишенный сомнений, молодой.
Но все мы были когда-то молоды. Это проходит, как невинность, как чувство
честной игры. И в конце остается только хороший инстинкт выживания. Этому я
могу научить Ларри? Могу я научить его выживать? Господи, пусть его смерти
не будет на моей совести!
Тварь летела ко мне. Я бросила браунинг и успела до половины выхватить нож,
как она уже была рядом, и я оказалась на ступенях, а она сверху и откинулась
для удара. Я успела выхватить нож, а она всадила зубы мне в плечо. Я
вскрикнула и ткнула ножом. Он вошел, но не было ни крови, ни боли. Она
грызла мое плечо, накачивая в него яд, и нож не помогал.
Я снова вскрикнула, и в голове у меня прозвучал голос Жан-Клода:
— Теперь яд вам не опасен.
Болело дьявольски, но я от этого не умру. И я с воплем всадила нож ей по
горло, не знаю, что еще делать. Она поперхнулась, и по моей руке побежала
кровь. Я ударила снова, и она отпрянула с обагренными кровью клыками. Дико
зашипев, она слезла с меня, но я уже поняла. Уязвимое место — там, где
стыкуются тело змеи и человека.
Левой рукой я подхватила браунинг — правое плечо у меня было распорото. Я
спустила курок и увидела, как из горла твари хлынула кровь. Она повернулась
и побежала, и я не стала ее преследовать.
Лежа на ступеньках, я прижимала правую руку к телу. Вряд ли что-нибудь
сломано, но боль нестерпимая. Но кровь не текла так сильно, как должна была
бы. Я глянула вверх на Жан-Клода — он стоял неподвижно, но какое-то движение
ощущалось вокруг, как от нагретого воздуха. И так же недвижим был на своем
помосте Оливер. Здесь и шла настоящая битва; все происходящие внизу смерти
мало, что значили — кроме как для тех, кто умирал.
Прижимая правую руку к животу, я спустилась к Эдуарду и Ричарду. Пока я
дошла до низу, рука стала лучше. Настолько, что можно было переложить
пистолет в правую. Я смотрела на рану от укуса, и будь я проклята, если она
не зарастала! Третья метка. Я исцелялась, как оборотень.
— Как ты? — спросил Ричард.
— Кажется, ничего.
Эдуард таращил на меня глаза:
— Такая рана должна быть смертельной!
— Объяснения потом, — сказала я.
Похожая на кобру тварь лежала у подножия помоста с отсеченной автоматной
очередью головой. У Эдуарда быстрая реакция.
Раздался высокий, пронзительный крик. Ясмин извивалась в руках у Алехандро.
Одну руку он заломил ей за спину, а другой прижимал ее плечи к своей груди.
А кричала Маргарита, вырываясь из рук Карла Ингера. Но противник был куда
сильнее. И у Ясмин, очевидно, тоже.
Алехандро рванул ей горло зубами, и она вскрикнула. Он рванул зубами
позвоночник, лицо его залило кровью, и Ясмин обвисла у него в руках. Еще
одно движение — и его рука прошла насквозь через грудь, раздавив сердце в
кашу.
Маргарита визжала пронзительно, на одной ноте. Карл Ингер ее отпустил, но
она не заметила. Упав на колени, она вцепилась ногтями себе в лицо.
— Господи! — ахнула я. — Остановите ее!
Карл смотрел на меня через арену. Я подняла браунинг, но он нырнул за помост
Оливера. Я направилась к Маргарите, но между нами встал Алехандро.
— Ты хочешь ей помочь?
— Да.
— Дай мне на тебя поставить оставшиеся две метки, и я отойду с твоей
дороги.
Я покачала головой:
— Весь город за одного человека-слугу? Слишком дорого.
— Анита, ложись!
Я бросилась на пол, и Эдуард пустил надо мной струю из огнемета. Я
почувствовала кипящий жар.
Алехандро завизжал. Я поняла глаза как раз вовремя, чтобы увидеть, как он
горит. Пылающей рукой он махнул наружу, и я ощутила, как что-то пронеслось у
меня над спиной... к Эдуарду.
Я перекатилась и увидела, что Эдуард лежит на спине, пытаясь подняться, а
сопло огнемета снова смотрит в мою сторону. Я упала, не ожидая команды.
Алехандро сделал еще одно движение рукой, и пламя рванулось обратно к
Эдуарду.
Он бешено покатился по полу, сбивая огонь с плаща. Горящую маску смерти он
сбросил. Бак огнемета был охвачен пламенем. Ричард помогал Эдуарду его
сбросить, и они побежали прочь. Я припала к земле, охватив голову руками. От
взрыва затряслась земля. Когда я снова взглянула вверх, падал огненный дождь
горящих мелких осколков, но и все. Ричард с Эдуардом выглядывали из-под
помоста.
Алехандро в обугленной одежде, покрытый волдырями, шел ко мне.
Я поднялась на ноги, направив на него пистолет. Конечно, этот пистолет и
раньше не мог проделать в нем хорошей дыры. Я попятилась, пока не уперлась
спиной в ступени, и стала стрелять. Пули входили в тело, и даже шла кровь,
но он не остановился. Щелкнула опустевшая обойма. Я повернулась и побежала.
Что-то ударило меня в спину, бросив наземь. Алехандро оказался у меня на
спине, вцепившись мне в волосы и оттягивая голову назад.
— Брось автомат, а то я ей шею сломаю!
— Стреляй! — крикнула я.
Но Эдуард бросил автомат на пол. Проклятие!
Он выхватил пистолет и тщательно прицелился. Тело Алехандро дернулось, но он
засмеялся.
— Серебряными пулями тебе меня не убить!
Он прижал меня к земле коленом, и в его руке сверкнул нож.
— Нет, — сказал Ричард, — он ее не убьет.
— Я ей перережу глотку, если будете лезть, а если оставите нас в покое, я ей ничего не сделаю.
— Эдуард, убей его!
На Эдуарда прыгнула вампирша, сбив его на землю. Ричард пытался ее отодрать
от Эдуарда, но ему на спину прыгнул крошечный вампир. Женщина и маленький
мальчик, что были в ту ночь.
— Теперь, когда твои друзья заняты, мы закончим наше дело.
— НЕТ!
Нож только пробил кожу — острой и резкой болью, но порез был крошечный.
— Обещаю, это не больно.
Я кричала.
Его губы сомкнулись на порезе и присосались. Он солгал — это было больно.
Меня окружил запах цветов, я тонула в нем. Я ничего не видела, и мир стал
теплым и сладким.
Когда я снова могла видеть и думать, я лежала на спине, глядя в потолок
шатра. Чьи-то руки подняли меня с пола. Алехандро прижимал меня к себе. Он
провел ножом полоску у себя на груди чуть выше соска.
— Пей!
Я уперлась в него руками, сопротивляясь. Его руки легли мне на затылок,
прижимая лицом к ране.
— НЕТ!
Я выхватила второй нож и всадила ему в грудь, пытаясь попасть в сердце. Он
ухнул, схватил меня за руку и сжал так, что я выронила нож.
— Серебро не поможет. Я уже неуязвим для него.
Он прижал мое лицо к своей ране, и я ничего не могла сделать. Просто не
хватало сил. Он мог бы одной рукой раздавить мне череп, но он только
прижимал мое лицо к порезу на груди.
Я отбивалась, но он прижимал все сильнее. Кровь была солоновато-сладкой,
слегка металлической. Всего лишь кровь.
— Анита! — вскрикнул Жан-Клод. Не знаю, вслух или только у меня в
голове.
— Кровь от крови моей, плоть от плоти моей, да будут эти двое одним.
Одна плоть, одна кровь, одна душа.
Что-то сломалось у меня где-то глубоко внутри. Волна жидкого тепла окатила
меня с головы до ног. Она заплясала по коже, заколола в пальцах. Спину свело
судорогой, я дернулась вверх. Меня подхватили сильные руки, поддерживая,
укачивая.
Чья-то рука отвела у меня волосы с лица. Я открыла глаза посмотреть на
Алехандро. Больше я его не боялась. Я спокойно плыла в потоке.
— Анита!
Голос Эдуарда. Я медленно повернулась на звук.
— Эдуард.
— Что он с тобой сделал?
Я попыталась объяснить, но не могла найти слов. Я села, мягко оттолкнувшись
от Алехандро.
У ног Эдуарда валялась куча мертвых вампиров. Пусть серебро и не могло
поразить Алехандро, но его подручных оно убило.
— Мы сделаем других, — сказал Алехандро. — Ты читаешь это в моем
сознании?
И — да, когда я об этом подумала, то поняла, что да. Это не было телепатией.
Не слова. Я знала, что он думает о силе, которую я ему дала. У него не было
сожаления о погибших вампирах.
Толпа вскрикнула.
Алехандро посмотрел вверх, и я проследила за его взглядом. Жан-Клод стоял на
коленях, по его боку текла кровь. Алехандро завидовал умению Оливера пускать
кровь на расстоянии. Когда я стала слугой Алехандро, Жан-Клод ослабел. И
Оливер его одолел.
Это и был его план с самого начала.
Алехандро крепко меня к себе прижимал, и я не пыталась ему помешать. Он
шепнул мне в щеку:
— Анита, ты некромант. У тебя есть власть над мертвыми. Вот почему Жан-
Клод хотел, чтобы ты стала его слугой. Оливер хочет управлять тобой,
управляя мной, но я знаю, что ты некромант. Даже став слугой, ты сохранила
свободную волю. Ты не должна повиноваться, как другие. И ты — слуга, а
потому сама по себе оружие. Ты можешь ударить одного из нас и пустить кровь.
— О чем ты говоришь?
— Они договорились, что проигравший будет распростерт на алтаре и
пронзен тобой.
— Что за...
— Жан-Клод — в подтверждении своей силы. Оливер — как жест,
показывающий, как он управляет тем, что принадлежало когда-то Жан-Клоду.
Толпа ахнула. Оливер медленно левитировал. Он спустился на пол. Потом он
поднял руки, и Жан-Клод медленно взмыл в воздух.
— Твою мать! — выдохнула я.
Жан-Клод почти без сознания висел в пустом сияющем воздухе. Оливер мягко
положил его на пол, и по белому полу расплескалась свежая кровь.
Появился Карл Ингер и взял Жан-Клода под руки.
Где же все? Я огляделась в поисках помощи. Черный вервольф был разорван на
куски, и куски эти еще дергались. Вряд ли даже ликантроп сможет такое
залечить. Светлый вервольф был немногим лучше, но Стивен полз к алтарю. С
полностью оторванной ногой, он все же пытался.
Карл положил Жан-Клода на мраморный алтарь. По алтарю потекла кровь. Карл
легко прижимал его плечи к камню. Жан-Клод мог поднять автомобиль. Как это
Карл его держит?
— Он пользуется силой Оливера.
— Прекрати.
— Что?
— Отвечать на вопросы, которых я не задавала.
Он улыбнулся:
— Экономит много времени.
Оливер взял белый отшлифованный кол и деревянный молот. Протянув их мне, он
сказал:
— Настало время.
Алехандро попытался помочь мне встать, но я его оттолкнула. Четвертая метка
там или что, а я могу стоять самостоятельно.
— Нет! — вскрикнул Ричард и рванулся мимо нас к алтарю.
Дальше все было как в замедленной съемке. Он прыгнул на Оливера, и маленький
человечек схватил его за горло и вырвал трахею.
— Ричард!
Я бежала к нему, но было уже поздно. Он лежал, истекая кровью, пытаясь
дышать, когда дышать уже было нечем.
Я упала возле него на колени, пытаясь остановить кровь. Глаза его были
расширены и полны страхом. Со мной рядом был Эдуард.
— Уже ничего нельзя сделать, Анита. Ему ничем не поможешь.
— Нет!
— Анита! — Он оттянул меня от Ричарда. — Слишком поздно.
Я плакала, сама того не знаю.
— Иди, Анита! Уничтожь своего бывшего Мастера, как хотела уничтожить
меня.
Оливер протягивал мне кол и молоток.
Я мотала головой.
Алехандро помог мне встать. Я потянулась к Эдуарду, но он уже не мог помочь.
Никто не мог помочь. Нет способа снять четвертую метку, или вернуть Ричарда,
или спасти Жан-Клода. Но я хотя бы не буду пронзать Жан-Клода. Это я могу
остановить. И это я сделаю.
Алехандро вел меня к алтарю.
У помоста ползала Маргарита. Она стояла на коленях, раскачиваясь взад и
вперед, и лицо ее было кровавой маской. Она вырвала себе глаза.
Оливер протягивал мне молот и кол руками в белых перчатках, забрызганных
кровью Ричарда. Я затрясла головой.
— Ты возьмешь. Ты сделаешь, как я сказал.
И клоунское личико нахмурилось.
— Пошел ты на ...
— Алехандро, она теперь в твоей власти.
— Да, Мастер, она мой слуга.
Оливер все еще протягивал мне кол.
— Тогда пусть она его прикончит.
— Я не могу ее заставить, Мастер.
Алехандро улыбался, произнося эти слова.
— Почему?
— Она некромант. Я говорил вам, что она сохранит свободу воли.
— Я не позволю упрямой женщине испортить момент моего торжества!
Он попытался подмять мое сознание; и я ощутила его вторжение, как ветер в
голове, но он прошумел и затих. Я стала человеком-слугой, и фокусы вампира
на меня не действовали — даже фокусы Оливера.
Я рассмеялась, и он хлестнул меня рукой по лицу. Вкус крови во рту. Я лишала
его величайшего момента!
Алехандро был доволен. Его радость я ощущала как теплую волну у себя внутри.
— Кончай его, или, обещаю тебе, я тебя изобью в кровавую кашу. Тебе
теперь нелегко умереть. Я тебя изуродую, как ты себе и представить не
можешь, и ты исцелишься. Но больно все равно будет. Ты меня поняла?
Я смотрела на Жан-Клода, а он на меня. И его темно-синие глаза были так же
прекрасны.
— Я этого не сделаю, — сказала я.
— Он все еще тебе дорог? После всего, что он с тобой сделал?
Я кивнула.
— Убей его, или я убью его медленно. Я выну из него кости по кусочкам,
но не убью. Пока его голова и сердце целы, он не умрет, что бы я с ним ни
делал.
Я глядела на Жан-Клода. Нет, я не стану смотреть, как Оливер его пытает,
если могу этому помешать. Разве не лучше быстрая смерть? Не лучше?
Я взяла у Оливера кол.
— Я это сделаю.
Оливер улыбнулся.
— Мудрое решение. Жан-Клод поблагодарил бы вас, если бы мог.
Я глядела на Жан-Клода, держа в руке кол. Коснулась его груди там, где был
ожог. И отняла измазанную кровью руку.
— Делай! — велел Оливер.
Я повернулась к нему, протягивая руку за молотом. Когда он мне его протянул,
я вонзила обугленный кол ему в грудь насквозь.
Вскрикнул Карл. Изо рта Оливера хлынула кровь. Он застыл, будто не мог
шевельнуться с колом в груди, но он еще не был мертв. Еще нет. Мои пальцы
вцепились в мясо его горла и потянули, вырывая куски плоти, пока я не
увидела хребет, блестящий и мокрый. Ухватив его рукой, я выдернула кость из
тела. Голова Оливера упала набок, повиснув на кусках мяса. Я оторвала ее и
бросила через ринг.
Карл Ингер лежал у алтаря. Я нагнулась и попыталась нащупать пульс, но его
не было. Смерть Оливера убила его.
— Ты это сделала, Анита! — подскочил ко мне Алехандро. — Я знал, что ты
можешь его убить! Знал! — Я подняла на него глаза. — Теперь убей Жан-Клода,
и мы будем вместе править в этом городе!
— Да.
И я ударила его раньше, чем успела об этом подумать, раньше, чем он прочел
бы мою мысль. Всадила руку ему в грудь. Треснувшие ребра заскребли по коже
рук. Я схватила его бьющееся сердце и раздавила.
Дышать было невозможно. Грудь сдавило обручем со страшной болью. Я вырвала
его сердце из дыры в груди. Он упал с расширенными от изумления глазами, и я
упала вместе с ним.
Я ловила ртом воздух. Не могу дышать, не могу дышать!
Лежа на трупе своего Мастера, я чувствовала, как бьется мое сердце за нас
обоих. Нет, так он не умрет. Я ухватила его пальцами за горло, вдавила.
Обеими ладонями я сжимала его горло. И они вдавились в его плоть, но боль
была оглушающей. Я харкала кровью — нашей кровью.
Руки онемели. Я уже не знала, давлю я или нет. И ничего не чувствовала,
только боль. Потом все скользнуло прочь, и я стала падать в темноту, где
никогда не было света и никогда не будет.
Я очнулась, глядя в желтый потолок. Минуту я просто моргала. Теплыми
квадратами лежало одеяло на солнце. У кровати были металлические перила. А
на руке у меня стояла капельница.
Больница. Значит, я не умерла.
На столике у кровати стояли цветы и связка воздушных шариков. Минуту я
лежала, радуясь тому факту, что еще жива.
Открылась дверь, и показался большой букет цветов. Они опустились, и за ними
показался Ричард.
Кажется, я перестала дышать. Всей кожей я ощущала ток своей крови. В голове
зашумело. Нет. Я не упаду в обморок. Никогда не падала и не буду! Наконец я
смогла сказать:
— Ты мертвец.
Его улыбка исчезла.
— Нет, я не мертвец.
— Я видала, как Оливер вырвал тебе горло.
Я и сейчас это видела в каком-то слое сознания. Я видела, как он ловит ртом
воздух в предсмертных судорогах.
Оказалось, что я могу сесть. Я охватила себя руками, и игла капельницы
шевельнулась под кожей, натянув пластырь. Это было реально. Больше ничего
реальным не казалось.
Он поднял руку к горлу и остановился. Было слышно, как он нервно сглотнул
слюну.
— Ты видела, как Оливер разорвал мне горло, но это меня не убило.
Я вглядывалась в него. Пластыря на щеке не было. Порез зажил.
— Ни один человек не выжил бы, — тихо сказала я.
— Я знаю.
И виду у него был неимоверно печальный.
Страх передавил мне горло, почти не давая дышать.
— Кто ты такой?
— Я ликантроп.
Я покачала головой:
— Я знаю, как движется ликантроп, какой он на ощупь. Ты не из них.
— Нет, я ликантроп.
Я все качала головой:
— Не может быть.
Он подошел к кровати. Цветы он держал неуклюже, будто не знал, куда их
девать.
— Я второй после вожака стаи. И могу сойти за человека, Анита. Я это
очень хорошо умею.
— Ты мне лгал.
Он покачал головой:
— Я не хотел этого делать.
— Зачем же делал?
— Жан-Клод приказал мне тебе не говорить.
— Почему?
Он пожал плечами:
— Думаю, потому, что знал, как ты их терпеть не можешь. И что ты не
прощаешь обмана, он тоже знает.
Неужели Жан-Клод намеренно пытался помешать нашим отношениям? Наверняка.
— Ты спрашивала, что держит меня при Жан-Клоде. Это оно и есть. Вожак
моей стаи одолжил меня Жан-Клоду с условием, что никто не узнает, кто я.
— Почему с тобой такой особый случай?
— Люди не любят, когда ликантропы учат детей, да и кого угодно, если на
то пошло.
— Ты вервольф.
— Разве это не лучше, чем быть мертвецом?
Я смотрела на него в упор. Все те же безупречно-карие глаза. Падающие вокруг
лица волосы. Я хотела попросить его сесть, провести пальцами по волосам,
чтобы отвести их с этого чудесного лица.
— Да, это лучше, чем быть мертвецом.
Он выдохнул, будто до того задерживал дыхание. Улыбнувшись, он протянул мне
цветы.
Я взяла их, потому что не знала, что еще с ними делать. Это были красные
гвоздики и туманом лежащие на них матиолы. Гвоздики пахли, как пряность.
Ричард — вервольф. Второй в стае после вожака. Может сойти за человека.
Глядя на него в упор, я протянула руку. Он взял ее, и ладонь его было
теплой, твердой, живой.
— Ладно, понятно, почему ты не умер. Почему жива я?
— Эдуард делал тебе массаж сердца и искусственное дыхание, пока не
прибыла скорая. Врачи не знают, отчего произошла остановка сердца, но
непоправимых повреждений не было.
— Что вы сказали полиции о телах?
— Каких телах?
— Брось, Ричард.
— Когда полиция приехала, лишних тел не было.
— Публика все видела.
— А что было правдой, а что иллюзией? От публики полиция услышала
тысячи разных версий. Они подозревают, но доказать ничего не могут. Цирк
закрыт, пока власти не убедятся, что он безопасен.
— Безопасен?
Он пожал плечами:
— Или опасен не более обычного.
Я высвободила руку и снова двумя руками поднесла букет к лицу.
— А Жан-Клод... жив?
— Да.
Меня охватило чувство огромного облегчения. Я не хотела его гибели. А, черт!
— Значит, он все еще Мастер города. И я связана с ним.
— Нет, — сказал Ричард. — Ты свободна. Жан-Клод велел тебе это сказать.
Метки Алехандро вроде как отменили его собственные. Как он сказал, ты не
можешь служить двум Мастерам.
Свободна? Я свободна? Я уставилась на Ричарда:
— Не может быть, чтобы это было так легко.
— Это ты называешь легко? — рассмеялся Ричард.
Я подняла глаза и не сдержала улыбки.
— Ладно, это не было легко, но я не думала, что хоть что-то, кроме
смерти, может избавить меня от Жан-Клода.
— Ты довольна, что этих меток больше нет?
Я открыла рот, чтобы сказать конечно, но остановилась. Что-то было очень
серьезное в лице Ричарда. Он знал, что значит, когда тебе предлагают силу.
Что значить быть с монстрами. Страшно и чудесно.
И все же я сказала:
— Да.
— В самом деле?
Я кивнула.
— Энтузиазма не замечаю, — сказал он.
— Я знаю, что должна прыгать от радости, но сейчас я просто опустошена.
— Ты много пережила за последние дни. Некоторая оглушенность вполне
естественна.
И почему я не была счастлива избавиться от Жан-Клода? Почему я не испытывала
облегчения, узнав, что я не его слуга? Потому что мне будет его не хватать?
Глупо! Смешно! Истинно.
Когда о чем-то думать трудно, думай о чем-нибудь другом.
— Итак, теперь все знают, что ты вервольф.
— Нет.
— Тебя положили в больницу, и ты уже выздоровел. Они, я думаю,
догадались.
— Жан-Клод спрятал меня, пока я не выздоровел. Сегодня я первый день
как вышел.
— Долго я была без сознания?
— Неделю.
— Ты шутишь!
— Три дня ты была в коме. Врачи все еще не знают, почему к тебе
вернулось самостоятельное дыхание.
Я подходила к краю великого Вовне. Но не помню туннеля света или голосов.
Вроде как меня обдурили.
— Я ничего не помню.
— Ты была без сознания, тебе и не полагается ничего помнить.
— Слушай, сядь, пока у меня шея не заболела на тебя смотреть!
Он подтянул кресло и сел возле кровати, улыбаясь мне. Хорошая у него улыбка.
— Значит, ты вервольф.
Он кивнул.
— Как это случилось?
Он уставился в пол, потом поднял глаза. И лицо у него было такое грустное,
что я пожалела о своем вопросе. Я ожидала красочного рассказа о пережитом
страшном нападении.
— Попалась плохая сыворотка на прививке от ликантропии.
— Попалась — что?
— Ты слышала.
У него был озадаченный вид.
— Укол плохой сыворотки?
— Да.
У меня физиономия стала разъезжаться в улыбке.
— Это не смешно, — сказал он.
Я затрясла головой:
— Совсем не смешно. — Я знала, что глаза у меня искрятся, но я еле
могла не расхохотаться во всю глотку. — Но признай, что тонкая ирония здесь
есть.
Он вздохнул:
— Ты сейчас лопнешь. Давай смейся на здоровье.
Я так и сделала. И смеялась, пока грудь не заболела, а Ричард не стал
хохотать вместе со мной. Смех тоже заразителен.
Закладка в соц.сетях
