Методика обольщения

Аннотация

Мужчины и женщины настолько разные, что, казалось бы, не могут и не должны быть вместе! Ну что может связывать сурового химика с веселой прелестницей, его бывшей студенткой? Или насмешливую гримершу с красавцем актером, который моложе ее лет на десять? А язвительного кинокритика с тихой ученой мышкой? Совершенно ничего общего. Но это пока мужчина и женщина не поймут, чего хотят на самом деле. Вот тут-то их главные проблемы и начнутся...

АНАЛИТИК

Алан Блайт преподавал биоорганическую химию на биологическом факультете Эшфордского университета уже девятнадцать лет и к своим сорока четырем годам заслужил у коллег репутацию человека себе на уме, с которым должно — на всякий случай — поддерживать ровные отношения, но приятельствовать и сближаться совершенно не обязательно. Этот высокий и худой темноволосый мужчина с длинным хищным носом и вечно угрюмым лицом отличался уникальной способностью никогда не становиться объектом сплетен и слухов, с упоением распространяемых факультетскими дамами: он был настолько замкнут и до такой степени не располагал к тесному общению, что разведывать подробности его личной жизни не представлялось возможным. Впрочем, особого интереса никто и не проявлял: все знали, что Алан давно и безнадежно одинок, и эта информация вполне удовлетворяла сослуживцев, находивших темы поинтереснее. В научном мире Алан безусловно имел определенный вес, лекции он читал просто великолепно. Ему нельзя было отказать в своеобразномостроумии с щедрой примесью саркастического скептицизма. Алан с удовольствием, всегда в изящной и отточенной форме, давал понять трепетавшим на его занятиях студентам, что их умственные способности и степень подготовленности далеки от идеала, а порой позволял себе не самые лестные высказывания и в адрес своих сподвижников по науке. Общественное мнение не поленилось приписать Алану чрезмерное чувство собственного превосходства вкупе с излишней придирчивостью — это также не поспособствовало желанию коллег сойтись с ним поближе. Единственным человеком, кто мог себе позволить некоторую фамильярность и даже язвительность по отношению к Алану, была его патронесса Марджори Кидд — приятная во всех отношениях дама весьма почтенного возраста, которая преподавала здесь чуть ли не полвека и успела за эти годы издать несколько десятков всем известных монографий, справочников и учебников. Миссис Кидд снискала себе неслыханную популярность: ее любили (хотя также и побаивались), называли местной легендой и признавали одним из ведущих профессоров Эшфорда. По неизвестным для самого Алана причинам, она благоволила к нему уже много лет, а он в свою очередь с ней одной мог общаться достаточно непринужденно и вести почти дружеские беседы на отвлеченные темы. Когда августовским утром, за пару недель до начала занятий, Алан поднимался по пустынной в это время университетской лестнице, миссис Кидд окликнула его сверху: — Алан, наконец вы появились! Будьте добры, на пару слов! Алан подошел, в сотый раз задумываясь над тем, почему умная и безусловно обладающая хорошим вкусом женщина, перешагнувшая семидесятилетний рубеж, красит волосы в ярко-рыжий цвет. Неужели не понимает, что это выглядит по меньшей мере смехотворно? — Ну, голубчик, рада вас видеть. Первый день после отпуска — самый тяжелый, но удрученным вы, к счастью, не выглядите. Как отдохнули? — Спасибо, нормально. — Спасибо, нормально. Сколько я вас знаю, вы ничего другого и не отвечаете. А у меня есть новость, которую я должна сообщить немедленно. — Вы меня пугаете. — Новость хорошая. У нас возникла кадровая проблема, но теперь она улажена. Дело в том, что буквально через пару дней после вашего отъезда Ламот заявил о своем намерении уволиться, и мы... — Вот черт! — Не ругайтесь. Сначала мы впали в легкую панику: ведь решать подобные вопросы летом всегда крайне непросто, тем более за несколько недель, оставшихся до начала учебного года. Но Донован в кои-то веки проявил оперативность. Не буду утомлять вас рассказом о подробностях поисков нами достойной персоны... В общем, он уже утвердил новую девочку на место Ламота. Алан не проявил особой радости. — Какую еще девочку? Слушайте, я околачиваюсь в Эшфорде уже неделю, почему вы мне не позвонили? Разумеется, утверждение новых сотрудников не в моей компетенции, однако, мне кажется, Донован мог обсудить кандидатуру этой девочки и со мной в том числе. Я читаю предмет, следовательно, я должен знать, кто и как будет вести практические занятия? — Дружочек, не заводитесь на пустом месте и не считайте это личным выпадом декана. Донован самым тщательным образом проконсультировался со мной — мне вы доверяете? — а затем поступил так, как счел нужным. Вполне верно, на мой взгляд. Считайте, что это наш с ним совместный выбор. Поверьте, никто специально не пытался провернуть эти кадровые перестановки втайне от вас, а уж в мои планы точно не входило уязвлять ваше самолюбие. Но в данном случае ситуация была форсмажорной, и мы решили ее настолько быстро, насколько смогли. При чем тут мое самолюбие? Опять новый человек... Жаль, Ламот меня вполне устраивал в качестве младшего преподавателя, следовало постараться удержать его у нас. Хотя осуждать его трудно — при нынешних финансовых обстоятельствах любое предложение со стороны может выглядеть весьма заманчивым... А имя у этой девочки есть? — Ее зовут Дорис Мэллоу. Ей, должно быть, чуть меньше тридцати: она пять лет стажировалась в Бентли, а училась, между прочим, у нас. Я ее помню. Очень умненькая была и способная студентка. — А я не помню. Я вообще их не запоминаю. Безликая масса. — В личной беседе она также произвела на меня хорошее впечатление, — безмятежно продолжала миссис Кидд, — к тому же отзывы из Бентли самые благоприятные. Так что, полагаю, Донован сделал весьма удачный выбор. Да и нам с вами беспокоиться не о чем. Алан хмыкнул и покачал головой: — Конечно, если особо не из кого выбирать, то подойдет и девочка из Бентли. — Во всяком случае, этот вопрос уже закрыт. А вы, Алан, чем всячески демонстрировать сомнения на ее счет, лучше бы сами на нее взглянули. Она в нашей лаборатории. Поэтому я и поймала вас заранее, чтобы вы вошли туда уже подготовленным. Не забудьте: Дорис Мэллоу. А впрочем, будет лучше, если мы пойдем вместе. Представлю вас и заодно постараюсь смягчить ее первое впечатление от знакомства с вами. Пожалуйста, придайте своему лицу более приятное выражение. — Вас, миссис Кидд, должно волновать не мое лицо. Бентли — это скопище неудачников, я им решительно не доверяю. На отделении биополимеров еще есть более или менее толковые люди, но специалисты по нашей с вами тематике никуда не годятся. Вы же знаете не хуже меня! Пусть эта девочка... как ее... — Дорис Мэллоу! — Ну да... Пусть она хоть трижды талантлива, но под чьим руководством она там трудилась пять лет? Да о чем вообще можно говорить, если разработка целого направления отдана на откуп хорошо известному вам Питеру Брауну, который настолько некомпетентен... Алан не успел развить свою мысль о личном составе профессуры университета Бентли, потому что в этот момент он и миссис Кидд вошли в лабораторию. Дорис Мэллоу стояла у стеклянного стенного шкафа и с интересом разглядывала его содержимое, заложив руки за спину. Через какое-то мгновение она обернулась, и Алан удивительным образом — чего с ним никогда раньше не случалось — потерял нить рассуждений. У нее были довольно длинные темно-каштановые вьющиеся волосы с медным отливом и кошачьи (Алан так и подумал — кошачьи) желто-зеленые мерцающие глаза. Вызывающе сочное сочетание цвета глаз и волос не позволяло усомниться, что, живи их обладательница не сейчас, в двадцать первом веке, а несколько сотен лет назад, она наверняка отправилась бы на костер, как яркая представительница племени колдуний. Стройная фигурка Дорис приводила в восхищение: облаченная в довольно смелый облегающий костюм, эта особа демонстрировала свои соблазнительные формы с явным знанием дела. Ноги вообще были идеальными. Алан не сразу сообразил, что ему следовало хотя бы улыбнуться в ответ на приветливую улыбку хорошенькой новой сотрудницы вместо того, чтобы так откровенно на нее таращиться, забыв на полуслове закрыть рот. — Дорис, деточка моя, — ласково промурлыкала миссис Кидд, — познакомься, пожалуйста, с мистером Блайтом, которого так панически боятся наши детишки. Тебе бояться его не следует, но все же лучше не искушать судьбу: непременно будь осмотрительной, внимательной и аккуратной — мистер Блайт, в отличие от большинства своих коллег, очень взыскателен и строг по отношению к молодым симпатичным девушкам. Дорис улыбнулась еще шире, подошла и протянула Алану руку, глядя на него снизу вверх: как оказалось, она едва доставала ему до плеча. Теперь, с близкого расстояния, он заметил, что у нее очень светлая и нежная кожа, изящно очерченные губы, которые наверняка не хуже смотрятся и без наложенного на них слоя помады, а от переносицы строго вверх поднимается трогательная вертикальная морщинка. Дорис настолько быстро отняла руку, что Алан даже не успел осознать, каким было ощущение от прикосновения ее ладони, и мягко произнесла: — А я вас прекрасно помню, мистер Блайт. Вас и ваши лекции. Такие преподаватели не забываются. В ее словах Алану померещилась ирония. — Да, я не поп-звезда, чтобы всем нравиться. Уже произнеся эту фразу, Алан вспомнил, что вычитал ее в какой-то газете. Она принадлежала то ли крайне левому политику, то ли модному писателю-абсурдисту. Дорис изумленно округлила и без того большие глаза. — Нет... Вы меня неправильно поняли! Наоборот, я запомнила вас, потому что вы просто превосходно читали свой предмет. Правда, правда! Алан смутился, но какая-то бесовская тень, скользнувшая по лицу Дорис, заставила его усомниться в правдивости ее слов. — Ну что ж, спасибо. Надеюсь, вам у нас понравится. И пожалуйста, прежде, чем что бы то ни было здесь трогать, спросите меня или миссис Кидд. Это в течение ближайших дней. Через неделю появится наша лаборантка Элли: она вам все покажет и объяснит. Она же будет вам ассистировать при подготовке учебных практикумов и лабораторных работ. А теперь извините, я должен уйти. Алан развернулся, стремительно вышел и зачем-то направился в сторону библиотеки, хотя первоначально намеревался спокойно поработать за своим столом. Прошло несколько недель, прежде чем Алан осознал, что все его мысли заняты Дорис. Вначале он ощущал некое смутное беспокойство, затем не хотел признаваться себе в причинах этого беспокойства, а когда наконец признался, расстроился. В его устоявшуюся, размеренную жизнь вторглось абсолютно излишнее смятение, тревожащее и выводящее из равновесия. Алан старался говорить с Дорис как можно реже и только о работе, однако постоянно ловил себя на том, что жадно разглядывает новую коллегу и вряд ли контролирует выражение своего лица. Она же, казалось, ничего не замечала и пребывала в состоянии полной безмятежности. Чуть ли не всю первую половину дня Дорис бывала слишком занята, но после обеда она довольно часто позволяла себе продолжительные разговоры с миссис Кидд: несмотря на почти полувековую разницу в возрасте, женщины удивительно быстро подружились. Алан все время маячил неподалеку, поэтому беседовали они свистящим, богатым модуляциями шепотом. Иногда до Алана доносились отдельные реплики типа: Представьте себе его выражение лица в тот момент!, После этих слов мне пришлось бросить трубку или Ах, милочка, для мужчин это вполне нормальный поступок, которые также не способствовали его душевному равновесию. Наконец наступил момент, когдаАлан решил не играть больше с самим собой в кошки-мышки и разобраться, отчего влечение к Дорис его только раздражает. Почему бы ему не повести себя более естественным способом и, например, не поухаживать за ней? Ответ, состоящий из нескольких пунктов, он нашел немедленно: во-первых, он не мог себе позволить завести служебный роман, выбраться из которого потом оказалось бы весьма затруднительно; во-вторых, ему никак не удавалось забыть одну похожую историю, произошедшую с ним много лет назад (когда его совершенно искреннее чувство было растоптано и обернулось прилюдным унижением); в-третьих, Алан был убежден, что такая очаровательная женщина, как Дорис, не может быть одинока, а отбивать ее у кого бы то ни было он не намеревался. Кляня собственные мысли, Алан все же задал себе еще один вопрос: а возможно ли, что и Дорис к нему неравнодушна? И сам же дал на него ответ однозначно отрицательный — об этом даже думать бессмысленно. Да и чем мог бы прельстить такую куколку мрачный малопривлекательный зануда с тяжелым характером и не очень высокими доходами? Конечно, Дорис неизменно была любезна в разговорах с ним, демонстрировала зубки, поправляла локоны, строила милые гримаски. Но это кокетство он посчитал просто рефлекторным и не делал обнадеживающих выводов. Подытожив все аналитические выкладки, Алан заключил: обнародовать свою, быть может мимолетную, влюбленность — значит, разрушить тот устойчивый, спокойный, закрытый мир, который он с таким трудом выстроил. Стоит ли? Алан решил, что в его возрасте уже не стоит, велел себе сдерживать эмоции, пока они не угаснут сами собой, и продолжал терзаться, бросая каждый день яростные взгляды на дивные бедра Дорис, обтянутые миниатюрными юбочками не самого строгого покроя. В один из октябрьских вечеров Алан застал в лаборатории миссис Кидд и Дорис, как всегда эмоционально обсуждавших что-то животрепещущее. Дорис сняла туфельки и положила ноги на соседний стул. За долю секунды в душе Алана произошла настоящая революция: со стрельбой из пушек, сражениями на баррикадах и вывешиванием новых флагов. Некий целостный образ недоступной женщины-коллеги, который он в соответствии со своими установками старательно вынашивал и лелеял целый месяц, был мгновенно разрушен при единственном взгляде на ее ноготочки, накрашенные ярко-розовым лаком, просвечивающим через светлые чулки. Мысль о том, что Дорис может снимать пусть даже туфли, вызвала цепную реакцию такой силы, что Алан невольно попятился к двери. Но миссис Кидд его окликнула: — Алан, дружочек, вы не помните, как звали того элегантного молодого человека, который несколько лет читал у нас бактериологию, а потом ушел в какой-то фармакологический концерн? Он еще ходил с тросточкой, и ему дали кличку Хромой Черт, потому что он был весьма предприимчив по части женского пола? — Не помню, — проскрипел Алан, делая еще шаг к двери. — Так вот, — продолжала миссис Кидд, снова обращаясь к Дорис, — говорили, что он сломал лодыжку при весьма романтических обстоятельствах. Якобы он пошел к любовнице, а тут вернулся ее муж, вот и пришлось выпрыгивать в окно. Как же его звали? У него был такой голос... знаете, с хрипотцой... Студентки на его лекциях просто впадали в транс: о чем бы он ни читал — хоть о патогенных стрептококках, — получалось настолько сексуально, что... Алан, не дослушав, открыл дверь, сделал шаг за порог. Вероятно, именно в этот момент миссис Кидд закончила фразу на какой-то пикантной ноте, потому что Дорис захохотала. Алан обернулся. Запрокинув голову, Дорис заливалась смехом, одна ножка — упс! — мягко соскользнула со стула. Нет, так дальше продолжаться не может, — уныло подумал Алан, одновременно пересчитывая лампы, освещавшие Длинный коридор, — или я с ума сойду... Ноябрь вступил в свои права: погода была отвратительной. Миссис Кидд бодрым и радостным голосом каждый день жаловалась Дорис на головные боли, повышенное давление и приступы радикулита. Та сочувственно кивала, сонно глядя в окно на свинцовые тучи, из которых валил мелкий, колючий снег. Студенты откровенно зевали на лекциях. Алан, так и не определившийся с линией своего поведения относительно Дорис, свирепствовал и многократно обещал им, что после зимних экзаменов учебу продолжат далеко не все. В среду он обнаружил, что оставленная около принтера распечатка последнего эпохального труда Питера Брауна, присланного накануне из Бентли, куда-то исчезла. Чертыхаясь, он пересмотрел груды бумаг, разложенные на столах, перерыл все шкафы, однако результаты поисков оказались нулевыми. Разумеется, можно было распечатать статью заново, но в ней было около пятидесяти страниц, которые он уже успел проглядеть, отметить заинтересовавшие моменты разноцветными фломастерами и поставить кучу вопросительных знаков на полях. Своего труда было безумно жалко. Когда в дверях появились Дорис и миссис Кидд, он, доведенный до точки кипения, в очередной раз ворошил бумаги на столике, где стоял принтер. Миссис Кидд, настроенная после чашечки кофе и приятной беседы весьма благодушным образом, ласково поинтересовалась: — Что вы так неистово ищете, Алан? — Распечатку брауновской статьи. Она лежала вот здесь, а теперь ее нет! Лицо Дорис мгновенно приняло виноватое выражение. — О-о-о, простите, пожалуйста, это я взяла. Я положила ее в нижний ящик вашего стола. Боялась, что около принтера она смешается с другими распечатками и несколько страниц может пропасть... Алан почувствовал себя идиотом, причем охотно выставляющим собственный идиотизм напоказ. И почему он не догадался посмотреть в нижнем ящике? — А кто вас просил? — заговорил Алан раздраженно, раздосадованный скорее своей несообразительностью, но и немножко тем, что посторонние стали свидетелями его оплошности. — С какой стати страницы должны были пропасть? Вы видели на них мои пометки? — Да, потому и положила в ваш стол... — Я уже понял. Спасибо. Но я вас очень прошу, Дорис, когда вы перекладываете с места на место что-нибудь, принадлежащее мне, ставьте меня в известность! А еще лучше — и это я вам, кстати, говорил в день нашего знакомства — вообще ничего не трогайте! Смягчить голос не получилось — последние фразы прозвучали, пожалуй, чересчур резко. Глаза у Дорис забегали, она бросила беспомощный взгляд на свою постоянную опекуншу, потом быстро прошла в смежную комнату и закрыла за собой дверь. Миссис Кидд зашипела, как рассерженная змея: — Послушайте, голубчик, нельзя же так, в конце концов! — А что я такого сказал? — с вызовом ответил Алан. Дело не в том, что вы сказали, а как вы сказали. Можно было добавить немного деликатности? Сами же понимаете: ничего плохого девочка не сделала. А вы просто сорвали на ней свое вечное скверное настроение. — Мне что, пойти извиниться?! — На вашем месте я именно так и поступила бы. Не говоря больше ни слова, Алан швырнул обратно последнюю стопку извлеченных из стола бумаг и проследовал в соседнюю комнату. Дорис, стоя на цыпочках, пыталась снять с верхней полки книжного шкафа толстенный том справочника по органической химии. Алан подошел, молча вытянул нужный фолиант и протянул ей. — Спасибо, — кивнула Дорис и добавила: — Очень удачно, что у нас есть собственный экземпляр этого трехтомника, не нужно ходить в библиотеку. — Пожалуйста. Я... хотел извиниться. Я не должен был говорить с вами в таком тоне, простите меня, пожалуйста. — Ну что вы, это я должна извиниться. — Дорис застенчиво улыбнулась и прижала книгу к груди. — Я хотела сделать как лучше... Я просто забыла сказать вам, что переложила статью, из головы вылетело... Алан окинул взглядом ее профиль — ресницы, отбрасывающие тень на нежную щеку, аккуратный носик, чуть выступающий подбородок... и вдруг испытал сколь неожиданное, столь и пронзительное желание поцеловать Дорис. Он машинально приблизился еще на шаг, лихорадочно соображая, стоит ли поддаваться внезапному порыву, но в этот момент хлопнула дверь лаборатории, в соседней комнате раздались голоса, и Алан замер на очередном полушаге. — А вот и Элли! — обрадованно произнесла Дорис, по-прежнему обнимая справочник. — Мне нужно поговорить с ней, я пойду. Алан чуть посторонился, пропуская ее, и остался стоять на том же месте. Все к лучшему, — подумал он, испытывая смешанное чувство разочарования и облегчения. — Ну что тебе неймется? А если бы она начала возмущаться и верещать? А за стенкой Марджори. Тебе это нужно? Алан задвинул поглубже, подровнял книги на полке и прикрыл распахнутую дверцу шкафа. На следующий день утром Дорис подошла к Алану и извиняющимся тоном осведомилась, не поможет ли он ей с подготовкой к зачетной лабораторной работе, которая состоится завтра. — По крайней мере, тогда я буду уверена, что все в порядке, — добавила она, глядя на Алана своими пестрыми, все еще виноватыми глазами, — вы же намного опытнее меня. А то я опять натворю что- нибудь... Хотя бы просто зайдите на минутку и посмотрите. — Сейчас я не могу выкроить даже минутку, — сухо ответил Алан, изучая нежный завиток волос около ее уха. — А вот после четырех... Вообще- то, полагаю, вы и сами справитесь. Во всяком случае, должны. Но... дополнительный контроль не помешает. Когда в четыре пятнадцать Алан зашел в учебную лабораторию, Дорис и Элли заканчивали расставлять на столах химическую посуду и реактивы. За окнами уже стемнело, поэтому горели все верхние лампы, придавая огромному помещению неприятное сходство с операционной. — Ну вот, кажется, все, — пробормотала Дорис, осматривая длинные ряды столов. — Мы ничего не упустили, мистер Блайт? Десятипроцентные растворы едкого калия и серной кислоты, однопроцентный раствор крахмала... Все верно? Элли, спасибо, вы можете идти... Надеюсь, эти олухи найдут способ списать у тех, кто поумнее, или незаметно заглянуть в тетради, а то с подобными опытами недолго и на воздух взлететь. — Не знаю, как у вас, Дорис, — немедленно отреагировал Алан, делая нажим на слово вас, — у меня никто не осмелился бы списывать или заглядывать в тетрадь. Он бы у меня сразу отсюда вылетел. Да... — протянула Дорис, собирая в коробку кусочки мела, — я помню, как вы проводили практические занятия. В процессе растворения реагентов, содержащих ферменты, нельзя допускать вспенивания: это может привести к их инактивации... Вы произносили эти слова таким устрашающим тоном! Мы тряслись, словно кролики перед удавом. Я-то училась хорошо, хотя вы это напрочь забыли, а вот моя подружка Рози боялась вас до судорог. Одного вашего взгляда, говорила она, ей достаточно, чтобы весь заученный материал мгновенно испарился из ее памяти. Она, кстати, так и не получила степень — ушла после третьего курса. — Хотите сказать, это из-за меня все знания покинули ее бедную голову? — поинтересовался Алан, скрестив руки на груди. — Не хочу, — хмыкнула Дорис. Она поставила коробку с мелками на стол и посмотрела на Алана в упор. — Но иногда я ловлю такие ваши взгляды, что поневоле вспоминаю слова малышки Рози. Алан остолбенел. Он не ожидал услышать ничего подобного и не нашелся, что ответить. — Впрочем, это не важно. — Дорис улыбнулась и облокотилась на спинку стула, приняв, невероятно обольстительную позу. — Иной раз ведь хочется, чтобы все мысли неожиданно улетучились, особенно если им на смену приходит... как бы это выразить поточнее... некое сладкое мимолетное предчувствие... Не так ли? О, смотрите, опять пошел снег! Если так будет продолжаться, то через месяц дорогу к факультету придется прорывать лопатами, а на Рождество в здешнем парке все желающие смогут покататься в санях с колокольчиками! Ее последние слова Алан даже не услышал. Если он все понял верно, она намеревается перевести их отношения на новый уровень, о котором он и мечтать не смел. Похоже, она делает первый шаг, потому что поняла: сам он никогда не решится. Сладкое мимолетное предчувствие... Какие же намечаются перспективы? Стоп, а вдруг он опять попадет в такую же историю, как тогда? Пережить подобное во второй раз будет куда сложнее. Может, Дорис просто дразнит его, а потом станет шепотом рассказывать миссис Кидд, как он стоял вот здесь, около стенки, с самым идиотским выражением лица и не мог ни слова вымолвить? Воображение живо нарисовало Алану заливающуюся смехом Дорис и вернуло с небес на землю. — Уже довольно поздно, — холодно произнес Алан, — и вы прекрасно справились: здесь все в порядке. По-моему, пора идти домой. На улице было еще морознее, чем это могло показаться из светлой теплой комнаты. Дорис поежилась и поплотнее закуталась в длинный вязаный шарф. Алан поднял воротник и перчаткой начал смахивать липкий снег с ветрового стекла своей машины. — Ну что ж, мистер Блайт, — голос Дорис был приглушен шарфом, закрывавшим пол-лица, — будем прощаться. Я живу совсем недалеко, вон там. — И она махнула рукой куда-то в темноту. Алан посмотрел в том же направлении, но не увидел ничего, кроме мелькающих во тьме снежинок. — Давайте я вас подвезу, — довольно нерешительно предложил он. — Нет, нет, спасибо, — торопливо ответила Дорис. — Я всегда хожу пешком. Ежедневный моцион: надо же хоть немножко дышать свежим воздухом. И потом, это действительно очень близко, буквально через несколько минут я буду дома. Дорис сделала шаг в сторону, поскользнулась и чуть не упала. Алан успел подхватить ее под локоть. — Ну хорошо. Тогда давайте я вас провожу, а то очень скользко. Тоже подышу воздухом. — О-о-о! — Дорис немного сдвинула вниз шарф, чтобы послать Алану чарующую улыбку. — Это очень мило с вашей стороны, мистер Блайт! Уверяю вас, вы не потеряете на этой прогулке много времени. Пять минут туда, пять обратно... Дорис подхватила Алана под руку таким привычным движением, как будто они регулярно прогуливались вдвоем на протяжении уже нескольких лет, и потащила за собой. Через пару минут Алан подумал, что молчать всю дорогу будет неприлично, и решил развить ту тему, которой они уже коснулись сегодня вечером. — И все же, Дорис, должен заметить, что вы чересчур потакаете студентам. Веселитесь вместе с ними, закрываете глаза на их вечное списывание. Разве так можно? — Я даже рассказываю им анекдоты, мистер Блайт. Но только приличные. Алан на секунду остановился. — Анекдоты? — Да. Например, такой: Какое главное достижение химии? — Периодическая система элементов? — Нет, крашеные блондинки. Вам не смешно? А они смеялись. — Конечно, смеялись. Им хорош любой повод, лишь бы не заниматься. В конце концов, это простительно в молодости: другие интересы, знаете ли. Вы ближе к ним по возрасту, нежели я, следовательно, лучше их понимаете. — Не прибедняйтесь! — Но ведь для чего-то они здесь находятся? Передо мной стоит задача вдолбить каким угодно способом в их пустые головы немножко знаний. А перед ними, кажется, стоит задача каким угодно способом эти знания не усвоить. Анекдоты, разумеется, запоминать куда легче. — Ох, мистер Блайт! Вы несправедливы и к ним, и ко мне. — К вам я справедлив. Я не говорю, что вы плохо преподаете. Вы легко держите аудиторию, вы, что важно, умеете очень доходчиво объяснять... — Спасибо. — Просто такой подход... Хорошо, что вы несправедливы только к ним. И все-таки нельзя всех студентов огульно считать бездельниками и болванами. Среди них есть очень способные мальчики и девочки, которые прекрасно усваивают предмет. Особенно, конечно, мальчики. Алан почувствовал, как в области сердца его кольнула какая-то очень острая иголка. — Ладно, Дорис, я деспот-ретроград, а вы прогрессивный реформатор. И все же дистанцию надо соблюдать. Анекдоты вы им рассказываете... Конечно, такими методами легко добиться их любви, — на слове любовь Алан запнулся, однако отважно продолжал: — но мне кажется, они должны хотя бы немного нас бояться. Только страх заставляет большую часть этих молодых людей худо-бедно учиться. А всякого рода юных гениев от науки среди них не больше пяти-десяти процентов. — Вам нравится, когда вас боятся? — спросила Дорис, резко останавливаясь и поворачиваясь к Алану лицом. — Не знаю, как это трактуют психологи, но, вероятно, как-нибудь да трактуют. Кстати, мы пришли. Вот мой дом. Они стояли около витой железной ограды, за которой в темноте угадывался невысокий домик. Алан вдруг испугался, что Дорис пригласит его зайти, но этого не произошло. — Спасибо еще раз, что проводили меня, мистер Блайт. И... если вам это приятно, то я тоже постараюсь немножко вас бояться. Спокойной ночи! Дорис неожиданно приподнялась на цыпочки и, еле дотянувшись, поцеловала Алана в щеку. Сильный порыв ветра заставил ее покачнуться, ее губы скользнули по лицу Алана и задели его губы. Во время этого щекочущего прикосновения, длившегося лишь миг, Алан, задохнувшись мучительно пытался сообразить, что ему делать дальше — обнять Дорис и продлить поцелуй или, например, схватить ее за руку и напроситься в гости. Как и вчера, он ничего не успел решить. Скрипнула калитка, металлически щелкнула задвижка, застучали каблучки по каменной дорожке, ведущей к дому. Алан еще немного постоял около ограды, теперь ощущая на своем лице лишь мокрое и холодное прикосновение пляшущих снежинок. Ночью он почти не спал. Ворочаясь с боку на бок, Алан восстанавливал в памяти то один, то другой фрагмент прошедшего вечера и обзывал себя безмозглым тупицей и кретином. Какого черта ему понадобилось читать Дорис лекцию о воспитании юношества? Неужели трудно было найти другую тему для разговора? Если она теперь будет считать его вечно брюзжащим занудой, то кто виноват, как не он сам? И надо ж было застыть, подобно соляному столбу, когда Дорис его поцеловала! Даже голову не догадался наклонить! Вспомнив в очередной раз эту сцену, Алан застонал и ударил себя кулаком по лбу. Вариантов развития событий было предостаточно — Алана бросило в жар от одного лишь их мысленного перечисления, — но он выбрал тупиковый. Да, дамочки славно повеселятся, обсуждая его беспомощное поведение. Алан представил себе, как Марджори Кидд доверительно шепчет Дорис: Ох, деточка, вести себя подобным образом свойственно вечно неуверенным в себе неудачникам, — и снова застонал. Заснул Алан только под утро. В полубредовом сне он почему-то разгуливал по огромному магазину, заваленному всевозможными лампами, люстрами и торшерами. От их мощного сияния резало глаза и раскалывалась голова, поэтому Алан пытался выбрать себе светильник потусклее. Посмотрите на этот, сэр, — уговаривал его продавец, — он не только горит, но и подает звуковой сигнал. Продавец щелкнул выключателем, и торшер действительно начал мерзко трезвонить. Звонил он довольно долго, пока Алан наконец не понял, что уже проснулся и что разбудил его телефон. Не открывая глаз, он подтащил к уху трубку и прохрипел: — Да... Я слушаю... — Мистер Блайт, я вас разбудила? Это Дорис Мэлпоу. Простите, я думала, вы уже встали... Голосок Дорис оказал поистине магическое действие: сон слетел с Алана в одну секунду. О господи, она сама позвонила ему! Все ночные терзания и сомнения мгновенно испарились, как дым. Действительность была много приятней. — Да... Кажется, я забыл вчера включить будильник. А который час? — Уже восемь. Мистер Блайт, понимаете, со мной произошла одна неприятная история, поэтому я вам и позвонила. Алан похолодел. — Что случилось? — Понимаете, вчера вечером я пришла домой и обнаружила, что у меня кончился кофе. А я не могу утром прийти в себя без чашки кофе. Ну вот, я решила добежать до магазинчика на углу... Мы мимо него проходили, вы не заметили? В общем, я поскользнулась и упала. — Вы что-нибудь сломали?! — в ужасе воскликнул Алан. — Нет, я даже сама поднялась и добралась до дому. А вот ночью... Понимаете, нога у меня распухла, и теперь я не могу на нее ступить. — Господи, вам же нужно в больницу! Необходимо сделать снимок, может, это все-таки перелом... — Да нет же, нет! Мне безумно повезло: моя соседка — она с семьей занимает вторую половину дома — медсестра в ортопедическом отделении нашего университетского госпиталя... — Я уже понял, как вам повезло! — перебил Алан, волнуясь за здоровье Дорис. Я это к тому говорю, что она зашла и осмотрела ступню. У меня просто растяжение связок. Малоприятно, но не смертельно. Соседка наложила повязку, и теперь мне уже почти не больно. Сердце Алана сжалось. — Понимаете, я чувствую себя очень виноватой. Сегодня же я должна проводить эту ужасную проверочную работу, а я не могу дойти даже до кухни... Соседка сказала, что мне нужно полежать день, максимум два, и все пройдет. Сегодня пятница, а потом два выходных: я могла бы спокойно отлежаться до понедельника... Мистер Блайт, мне очень стыдно и досадно, но не могла бы я попросить вас подменить меня? Насколько я знаю, эти часы у вас свободны... — Разумеется, можете. Конечно, я вас подменю, даже не думайте об этом. Только, может, вам все-таки стоит поехать в больницу? — Ах нет. Опухоль уже спадает, все само пройдет... Мне так жаль, мистер Блайт, и я вам так благодарна! Вы уж меня простите, пожалуйста... — Я же сказал: даже не думайте об этом. Не волнуйтесь и не извиняйтесь. Я могу даже сам проверить работы. — Мистер Блайт, об этом не может быть и речи! Зачем вам дополнительная нагрузка? У меня же болит нога, а не голова. Я сама их проверю, только... — Что? — Ох, мне опять так неловко. Просто ужас какой-то! Может, вы зайдете ко мне после занятий и занесете эти треклятые листочки? Кажется, я злоупотребляю вашей добротой, но, право же, вы потеряете не больше получаса. — Хорошо, я так и сделаю. — Вас это точно не затруднит? Я могу обратиться к Элли или еще к кому- нибудь... — Мне это совсем не сложно. Если у вас возникнут какие-то вопросы, Элли вряд ли на них ответит. — Спасибо тысячу раз. Вы меня просто спасаете. А дорогу вы помните? Алан подумал, что нашел бы дорогу к дому Дорис даже ночью с закрытыми глазами, но вслух сказал лишь: — Помню. Появление Алана в лаборатории вызвало стон разочарования, переходящий в жалобный вой. Для большинства это был слишком неприятный сюрприз: все ждали очаровательную мисс Мэллоу, которая успела завоевать всеобщее признание за демократический подход к процессу обучения. Алан окинул студентов своим фирменным взглядом, и они испуганно притихли. — Так... — веско произнес мистер Блайт. — Чтобы прекратить эти скорбные переглядывания и перешептывания, довожу до вашего сведения, что мисс Мэллоу, к сожалению, заболела. Я ее заменяю. Хочу сразу предупредить: если ваши карманы набиты шпаргалками, даже не пытайтесь их вытащить. Не стоит играть со мной в игры, которые могут для вас плохо кончиться. Над рядами столов вновь прошелестело едва слышное стенание, и работа началась. Вскоре Алан почувствовал, что его неудержимо клонит ко сну. Дала знать себя бессонная ночь: глаза закрывались сами собой. Еще не хватало отключиться и захрапеть, — с тоской подумал Алан, украдкой поглядывая на часы и готовясь к двухчасовой пытке. Он решил, что будет раз в пять минут грозно осматривать аудиторию, раз в пятнадцать минут прогуливаться между столами и проверять состояние дел, а все остальное время полностью посвятит мыслям о возможных путях развития его взаимоотношений с Дорис. Перед ним стояла непростая задача, но он с нею справился. И даже счел возможным подробно ответить на два робких, но вполне дельных вопроса студентов и искренне высказать свое мнение об одном тупом парне, у которого место мозгов занимали опилки. Когда наконец истекли положенные два часа, Алан почувствовал себя почти счастливым. Собирая в прозрачную папку кипу исписанных листочков, он решил немного порадовать и других. — Я попрошу еще минуту вашего внимания. Не хотел говорить заранее, чтобы вы не расслаблялись, а теперь, пожалуй, скажу. Проверять работы буду не я, а мисс Мэллоу. Насколько я понимаю, она весьма снисходительна к вашим... изысканиям, поэтому у всех есть шансы получить неплохие оценки. Не обращая внимания на ликующие вопли и прыжки, Алан направился к двери. Его телефон зазвонил ровно через две минуты, когда он подходил к лестнице. Пока Алан выуживал аппарат из нагрудного кармана, его ладони стали совершенно мокрыми. — Мистер Блайт, это Дорис Мэллоу, — промурлыкала трубка нежнейшим голосом. Неужели она думает, что я могу ее с кем-то спутать? — подумал Алан, всем телом ощущая то самое сладкое предчувствие, о котором Дорис говорила вчера вечером. — Как вы себя чувствуете, Дорис? — Спасибо, лучше. Ходить еще практически не могу, но ни боли, ни дискомфорта уже не испытываю. Как все прошло? — Нормально, разумеется. Они были в ужасе, когда увидели меня вместо вас, но я все же подсластил пилюлю, сказав им, что проверкой займетесь вы самолично. Дорис хихикнула. — А вас точно не затруднит зайти ко мне? — Я уже сказал утром — не затруднит. — Когда вы освободитесь? Как всегда, после четырех? Как всегда, — ответил Алан, резко понижая голос тона на два. Он только сейчас заметил, что параллельным курсом с ним следует миссис Кидд, причем ее лицо выражает крайнюю степень заинтересованности. — Тогда я вас жду к пяти часам. До вечера, мистер Блайт! — Всего хорошего, — отозвался Алан, нервно поглядывая в сторону рыжеволосой старушки. Ему совершенно не хотелось вступать в переговоры, но спрятаться было некуда: миссис Кидд уже приближалась, сияя, как люстра из его ночного кошмара. — Алан, дорогой, может, вы мне объясните, почему практикум проводили вы? Куда делась Дорис? И кстати, вы не с ней сейчас беседовали? Алан постарался придать своему лицу самое официальное выражение. — Да, с ней. Она вывихнула ногу и попросила меня ее подменить. И... я должен буду... заехать к ней сегодня. Миссис Кидд с сочувствием покивала: — Бедняжка Дорис! Передавайте ей от меня привет и пожелание скорейшего выздоровления. И еще: вы знаете, Алан, голубчик, вы сегодня как-то изменились. У вас даже голос стал приятнее, честное слово! Алан предпочел ничего не отвечать. Без пяти минут пять Алан уже открывал железную калитку около дома Дорис. По дороге он старался не думать, как пройдет его визит, что он будет говорить и как ему себя вести. Утренняя эйфория понемногу выветрилась, Алан нервничал, старался не запугивать себя и в результате запугал еще больше. Хотя весь снег уже почти растаял, каменная дорожка, ведущая к одноэтажному, похожему на пряничный, домику, была невероятно скользкая. Осторожно ступая с плитки на плитку, Алан подошел к двери и позвонил. — Заходите, дверь отперта, — немедленно отозвался изнутри голос Дорис. Алан вошел и оказался в маленькой квадратной прихожей с двумя дверьми. Одна, закрытая, судя по всему, вела на кухню, вторая была открыта. — Я здесь, мистер Блайт! Алан заглянул в комнату и увидел Дорис, сидящую в низком кресле около окна. Несколько секунд он просто смотрел на нее, постепенно убеждаясь, что никогда не лицезрел ничего более прекрасного. Он привык видеть Дорис в облегающих брючных костюмчиках, коротких юбках и ярких джемперах, но сейчас на ней было надето свободное длинное платье, которое даже на взгляд представлялось удивительно мягким. Плавные линии складок, казалось, не скрывали, а только подчеркивали красоту линий ее тела. Изящно скрещенные босые ножки безмятежно покоились на пушистом ковре: правая была туго перебинтована. На лице не было ни капли косметики: матовая белизна кожи Дорис наводила на мысль о перенесенных страданиях и вызывала естественное желание утешать и заботиться. Обретя наконец дар речи, Алан набрал воздуха в легкие и задал единственный вопрос, уместный в подобной ситуации: — Как ваша ножка, Дорис? Мгновение спустя Алан уже понял, что у него сорвалось с языка не то слово, но Дорис вроде бы не обратила на это внимания. — Спасибо, ничего. Но видите, мне пришлось открыть дверь заранее. Ползание по дому отнимает у меня пока слишком много сил и времени. Ну, что же вы стоите? Пальто вы можете повесить в прихожей, а потом садитесь, пожалуйста, не стесняйтесь. Расскажите, как все прошло? Если у вас, конечно, есть время. Времени у меня не очень много, — пробормотал Алан, передвигаясь боком к ближайшему стулу в этой комнате, наедине с босоногой, полулежащей Дорис, он чувствовал себя настолько зажатым, что даже изъяснялся с трудом. — Все прошло нормально, я же вам уже говорил... — Ребятишки хорошо себя вели? — Еще бы... У вас там есть один молодой человек — не помню его фамилию: такой худой, сутулый, в очках, — так он, по-моему, редкостный недоумок. Проверьте повнимательнее, что он понаписал. Алан наконец решился выпустить из рук папку с работами, за которую держался, как за спасательный круг, и положил ее на стол. Теперь ему следовало или уйти, или срочно завести светскую беседу — о чем угодно, например о погоде. В голову пришли несколько ничего не значащих фраз, но он не знал, с какой начать. Дорис перехватила инициативу: — Хотите чашку чая или кофе? К счастью, я свалилась уже на обратном пути из магазина, так что кофе у меня есть. — Она слегка подалась вперед, и очертания груди под натянувшимся платьем обрисовались четче. — Хорошо еще, банка не разбилась. Только вам придется подождать, пока я доберусь до кухни. — Нет, нет, не надо, не утруждайте себя! — Алан уже не знал, куда смотреть, а его мысли принимали все более и более опасное направление. — Я, пожалуй, пойду... У меня на сегодняшний вечер намечены очень важные дела. Я позвоню вам завтра, если не возражаете... Дорис покусала губы, явно что-то обдумывая. — Ну хорошо, идите, если вы торопитесь. Знаете, вы для меня уже так много сделали, что, я думаю, вам будет не очень трудно выполнить мою самую последнюю на сегодня просьбу... — Конечно, я могу проверить эти работы сам. Мне совсем не трудно. Да нет, я не об этом. Простите, у вас нет проблем с сердцем? Алан в изумлении помотал головой, прикидывая, какой предмет мебели она попросит передвинуть. — Тогда... знаете, мне так тяжело вставать. Безумно тяжело. Вы не могли бы... отнести меня в соседнюю комнату... в спальню... Алан? Она говорила все тише и тише, а его имя уже не произнесла, а еле слышно выдохнула. Пока Алан преодолевал несколько шагов, отделяющих его от Дорис, ему казалось, что бешено колотящееся сердце, с которым у него не было проблем, сейчас взорвет грудную клетку с силой ручной гранаты. Платье на ощупь действительно оказалось необычайно приятным — мягкость ткани восхитительно сочеталась с мягкостью скрытого под ней тела. Когда он поднял Дорис, она легким ласковым движением обхватила его шею руками. Алан покачнулся и на секунду закрыл глаза, попытавшись хоть немного успокоить дыхание, а затем медленно двинулся к двери, ведущей в спальню. Здесь царил полумрак, но Алан не был уверен, что хочет включить свет. Он осторожно положил Дорис на кровать, хотел выпрямиться, но она не отпустила его шею, и он по инерции сел рядом с нею. Ему вдруг показалось, что в темноте глаза Дорис светятся, как у настоящей кошки. Глаза до невозможности приблизились, он ощутил трепещущее прикосновение ее губ и только тогда понял: теперь ему можно все... Вначале случилось то, чего Алан так опасался: он потерпел полное фиаско. Этому предшествовала лихорадочная сумятица, когда он старался, во-первых, побыстрее разобраться с собственной одеждой (в подобной обстановке это всегда оказывается на удивление непростым делом); во-вторых, по возможности отвечать на неистовые объятия Дорис (которая проявляла невероятную активность, словно боясь, что он передумает); а в-третьих, не задеть ее больную ногу (в какой-то момент он все же задел ее, Дорис вскрикнула, и Алан, испуганный, дернулся в сторону). Наконец, все произошло — но в течение такого короткого отрезка времени, какого достаточно, чтобы переключить телевизор с канала на канал. Оглушенный неудачей, Алан зажмурился и мысленно дал себе самую что ни на есть выразительную характеристику. Он обреченно ждал, что Дорис сейчас примется его утешать и успокаивать, но она неожиданно сказала совершенно другое: — Что ж, первая попытка была не самой выдающейся. Но, я думаю, мы повторим? Поскольку после этих слов она прижалась к Алану пылающим телом, запустила пальцы ему в волосы и принялась безостановочно целовать, не повторить было невозможно. Может статься, вторая попытка также была по терминологии Дорис не самой выдающейся, но уж точно куда более успешной. Едва успев осознать свершившийся факт, Алан, потративший за последний час слишком много эмоций, почти мгновенно провалился в глубокий сон, сопротивляться которому у него не хватило сил. Очнулся он от какого-то вмешательства извне. Открыв глаза, Алан увидел Дорис: она сидела рядом с ним на кровати и сильно трясла за плечо.. — Ты спал так крепко — жалко было тебя будить, — прошептала она и нежно погладила его по щеке. — Но уже половина восьмого, а ты говорил, что у тебя намечены какие-то дела. — Половина восьмого утра или вечера? — пробормотал Алан, пытаясь сориентироваться во времени и пространстве и щурясь со сна от яркого света. Дорис звонко рассмеялась и придвинулась поближе. Она была одета все в то же платье, теперь перехваченное тонким пояском, но уже не казалась такой бледной и несчастной, как в момент его прихода: ее Щечки заметно зарумянились, а разноцветные глаза торжествующе сияли. — Вечера, вечера. Ты спал больше часа. Что тебе снилось? — Ничего, — ответил Алан, постепенно осваиваясь в новой ситуации. Нельзя сказать, чтобы такой поворот событий был для него абсолютной неожиданностью, и все же положение вещей изменилось слишком быстро: близость и доступность сидящей рядом с ним Дорис приводили его в восторженное изумление. Неужели он теперь в любую секунду может услышать, как она называет его по имени? Дорис принялась легкими движениями откидывать волосы с его лба. Он подумал, что хотел бы, пожалуй, провести подобным образом еще лет сто: ничего не делая и только бесконечно ощущая кожей касание ее пальцев. — У тебя много морщинок около глаз, — заметила Дорис, продолжая исследовать его лицо, — значит, ты часто щуришься. Может, тебе следует носить очки? — Да нет, просто мне много лет. Я ведь старше тебя в полтора раза. — Ну и что, ерунда какая... Когда ты читаешь лекции, то действительно кажешься старым. Ну, не старым, но... солидным. А сегодня вечером оказалось, что ты совсем еще молодой. Не знаешь почему?.. А ресницы у тебя чудесные: я бы от таких не отказалась. Густые, да еще загнутые кверху. Надо же, я раньше не замечала. Вероятно, глядела со слишком большого расстояния... Ой, Алан, — она провела пальцем по его переносице, — у тебя ведь сломанный нос! Неужели тебе его сломали в драке? Алан смотрел на Дорис с таким наслаждением, что не сразу услышал ее вопрос. — М-м? А, да, — он перехватил ее руку и поцеловал указательный пальчик, — мне его сломали в драке. — О боже, и этот человек еще ратует за высоконравственный стиль поведения! Надеюсь, драка была из-за женщины? — Нет, из-за машины. Игрушечной. Я хотел отнять у моего старшего братца грузовик, а он врезал мне этим грузовиком по носу. Мне было семь лет, ему девять. Дорис, ты такая красивая, когда смеешься. И когда не смеешься, ты тоже очень красивая. Но когда смеешься... О господи... Похоже, в настоящий момент трудно допустить, что мне удалось сочинить несколько научных статей и — в соавторстве — одну монографию, да? Такая встряска — мозги никак не встанут на место... Я сейчас ничего не соображаю, кроме того, что... Дорис, наверное, глупо сразу говорить об этом, но мне кажется, я люблю тебя. То есть мне не кажется, так оно и есть. И уже давно. Подожди, не надо ничего отвечать, — прибавил Алан поспешно, заметив сделанное Дорис нетерпеливое движение, — потому что я так долго... Он хотел рассказать о всех тех переживаниях и сомнениях, которые терзали его на протяжении нескольких месяцев, но не решился. Если он начнет произносить длинный любовный монолог, пусть даже справившись с навалившимся вдруг косноязычием, все равно получится скучно и малоубедительно. Дорис и так знает, что он зануда, вряд ли стоит сейчас напоминать об этом. Алан умолк, прижавшись губами к ее руке. — Что, Алан? — Потом как-нибудь... А о чем ты меня спрашивала, когда разбудила? — Ни о чем. — Дорис отняла у Алана руку. Голос ее теперь звучал глуховато. — Давай действительно не будем сразу говорить о таких вещах. А... я спросила... то есть я тебя разбудила, потому что у тебя запланированы какие-то важные дела. — Нет у меня никаких важных дел? Я соврал. Дорис снова развеселилась. — Этот человек не только дерется, но еще и врет почем зря! Алан, твой образ принципиального моралиста, человека самых строгих правил рушится просто на глазах. Ладно, если у тебя нет никаких дел, давай ужинать. — Ты собираешься меня кормить? — Тебя это поражает? А ты поражаешь меня. Ты устал, уже поздно... Почему бы мне тебя не накормить? Ты ведь носил меня на руках, хотя это и не входило в твои планы. — Кстати, ты мне кое о чем напомнила. Дорис, ты ведь, кажется, не могла ходить. А теперь — смотрите-ка — добралась до кухни, приготовила еду... Нога уже больше не болит? Дорис прерывисто вздохнула и, обняв Алана теплыми лапками, зашептала ему на ухо: — Похоже, общение с тобой сказалось на мне чудодейственным образом. Мне теперь в самом деле гораздо легче ходить. Правда, правда! И еще, Алан, мне кажется, я тоже тебя люблю. И кстати, уже так давно, как ты даже представить себе не можешь. Только не надо ничего спрашивать. И отвечать тоже ничего не надо. Мы еще многое обсудим, но не сейчас. Потом как-нибудь — это твои слова. Давай лучше сделаем вот что: если у тебя нет никаких дел, ты останешься сегодня у меня. Хорошо? Поболтаем, выпьем по рюмочке — у меня есть замечательный вишневый ликер, а после ужина посмотрим какой-нибудь миленький старый черно-белый фильм. Ты что предпочитаешь, музыкальные комедии братьев Маркс или вестерны с Джоном Уэйном? Теперь Алану приходилось прикладывать максимум усилий, чтобы со стороны их отношения с Дорис выглядели точно такими же, как и месяц назад. Впрочем, оба они находили в этом неизъяснимую прелесть. Дорис запретила Алану в стенах университета прикасаться к ней, намекать на что-либо личное, бросать нескромные взгляды и уж тем более целовать — даже если вокруг никого нет. Алан с воодушевлением принял условия игры и порой даже переигрывал, изображая, по словам Дорис, мерзкого педанта-женоненавистника. Официально- холодное общение было тем более упоительным, что оба знали, как вознаградят себя за перенесенные лишения. Алан чувствовал себя безмерно счастливым: он любил прелестную женщину, был ею любим, призраки прошлого его больше не беспокоили, а впереди расстилались безоблачные горизонты. В середине декабря миссис Кидд заявила Алану, что ему придется поехать на трехдневную научную конференцию в Бентли. — Да, голубчик, я не вижу у вас особого энтузиазма и прекрасно вас понимаю. Эти предрождественские конференции наводят уныние — уж мне ли не знать. Убогие доклады коллег в душных аудиториях, украшенных чахлыми елочками, убогие фуршеты, где все не столько едят, сколько пьют всякую гадость, восторженный обмен давно отжившими свой век убогими сплетнями... И — о боже! — вечный Питер Браун, который мнит себя непризнанным гением, упивается рассказами о своих похождениях, каждый год пичкает всех одними и теми же непристойными байками и становится все толще и толще. Его последняя статья о перспективах сочетания аттрактантов и хемостерилянтов была выдержана в столь игривом тоне, что показалась мне подборкой порнографических зарисовок из жизни насекомых. Мужайтесь, Алан! Если вы смирите себя и не добавите ему в пиво один из разрекламированных им же инсектицидов, Санта-Клаус уж точно вознаградит вас за исключительную выдержку. Маленький университетский городок Бентли был чист, опрятен и принаряжен к Рождеству. Тоска здесь царила смертная. Все шло по намеченному плану — именно так, как и предсказывала миссис Кидд. На третий день, ближе к вечеру, совершенно одурев от бесконечного сидения и выслушивания коллег, Алан решил немного проветриться. Погода вполне располагала к прогулкам: было не слишком холодно, сыпал мелкий, приятно хрустевший под ногами снежок. Вначале Алан намеревался подняться по главной улице к площади в центре города и посмотреть на гигантскую елку, которую начали устанавливать утром. Дорис, прожившая в Бентли несколько лет, прожужжала ему все уши рассказами об этих елках, главное и безусловное достоинство которых заключалось в том, что они были настоящими и доставлялись с какой-то делянки из окрестного леса. Дорис, словно ребенок, обожала все рождественские атрибуты: сверкающие елочки, золотые шары, мишура, заводные. Санта-Клаусы в витринах магазинов приводили ее в такой искренний и непосредственно выражавшийся восторг, что она немедленно начинала исполнять все известные новогодние песни. Алану оставалось только благодарить Бога, что Дорис обладала и музыкальным слухом и приятным голоском, — иначе сто раз прослушанная песенка про звенящие колокольчики свела бы его с ума. Однако до площади он так и не дошел. Неожиданно увидев выходящую из кафе веселую компанию, ведомую толстяком Брауном, по обыкновению хохотавшим на всю улицу над собственной шуткой, Алан резко затормозил и свернул в переулок. Он оказался перед ярко освещенной витриной ювелирного магазинчика, вспомнил, что еще не купил Дорис подарок, и вошел внутрь. Стоявшая за прилавком смазливая юная блондинка немедленно изобразила на лице радостное оживление. — Добрый вечер, сэр! Вам помочь? — Вероятно, да. Мне нужен подарок к Рождеству. Что-нибудь такое... изящное... Девица деловито кивнула: — Понимаю, сэр. Что вас интересует: кольца, серьги, браслеты, кулоны? Алан, уже не помнивший, когда он в последний раз выбирал ювелирные изделия, беспомощно оглядел витрины. И как в такой крохотный магазинчик вмещается столько блистающего великолепия? Неужели на эти штучки есть спрос? Он на мгновение представил, как все жители Бентли устремляются покупать только что перечисленные товары, и немного повеселел. — Наверное, колечко. Только маленькое — у нее очень тонкие пальцы. — Понимаю, сэр. С каким камнем? Или вообще без камня? Золотое, серебряное? Алан подумал, что эта блондинка над ним издевается. И черт его знает, какое кольцо понравится Дорис — он вообще ничего в этом не смыслит и, похоже, зря затеял эту покупку. — Ох, мне трудно вам ответить. Я плохо разбираюсь в украшениях. Понимаете, ей нравится... То есть мне бы хотелось приобрести что-нибудь именно рождественское. Если, конечно, это возможно... Повисла пауза. Алан уже решил, что сморозил редкостную глупость, однако девица после секундного раздумья неожиданно просветлела. — О, сэр, кажется, я знаю, что вам нужно. У нас есть фантастически красивое колечко со снежинкой из маленьких бриллиантов. Прекрасный подарок к празднику! Только оно очень дорогое. — Насколько дорогое? Когда девица назвала цену, у Алана даже в глазах потемнело. Да-а... — выдохнул он, не удержавшись. — Позволите взглянуть? Разумеется, сэр. И если кольцо вам понравится, то я позову свою напарницу, чтобы она его примерила. Вам обязательно следует увидеть, как восхитительно это колечко смотрится на руке. А у моей напарницы очень изящные руки — она наполовину китаянка. Алан с трудом сдержал улыбку. В этот момент девица раскрыла маленькую коробочку, вытащила кольцо и покачала им у Алана перед носом. Интересно, сколько раз Дорис спела бы песню про колокольчики при виде этой переливающейся на свету снежинки? Он глубоко вздохнул. — Я могу оплатить его карточкой? — Конечно, сэр. — Тогда зовите напарницу, пусть примерит. Выходя через десять минут из магазина, Алан столкнулся в дверях с некоей дамой, которая как раз сегодня утром довела его своим выступлением на конференции почти до обморока. Она была похожа на вечно голодную гиену, пытающуюся казаться сытой и оттого еще более опасную. — Мистер Блайт! А я вас увидела с улицы через стекло. Подарок покупали? Кому? А тебе какое дело, крашеная стерва? — подумал Алан и по возможности любезно ответил: — Да. Сувенир. Племяннице. На улице уже совсем стемнело, а снегопад усилился. Алан прекрасно знал, как часто на следующий день после таких снегопадов повисает непроглядный туман, поэтому завтрашнее возвращение в Эшфорд могло оказаться утомительным: поездка, занимавшая у него обычно два с половиной часа, грозила растянуться на все четыре. Алан в нерешительности покачался на каблуках, а потом вновь двинулся по прежнему маршруту к центру города — все равно занять этот вечер было решительно нечем. Огромная елка, казавшаяся при искусственном освещении не зеленой, а черной, не умилила его: раскинув лапы, она грозно нависала над площадью, л; если бы из-под нее вдруг выскочил тощий волк и завыл на весь город, Алан не удивился бы. — Алан! Он обернулся. От зеркальной витрины отделилась и двинулась к нему сквозь снежную завесу высокая Женская фигура. — Сильви? Привет, рад тебя видеть. — Рад? По-моему, ты меня не сразу узнал. — Ну что ты! Просто не ожидал встретить — на конференции ведь тебя не было. Сильви, миловидная ухоженная дама лет сорока, улыбнулась и заправила под элегантную меховую шапочку выбившиеся пряди белокурых волос. — Я приехала еще позавчера, но по дороге простудилась и два дня не выходила из номера. Пила горячий чай с лимоном. И зачем, спрашивается, ехала? Бред какой-то... Только сегодня пришла в себя. А ты любуешься на елочку? Неужели ты стал с годами сентиментальным? Этого трудно было ожидать. Алан пожал плечами. Сильви огляделась. — Очень красиво. Умиротворяет. Снежок, фонарики... И пахнет хвоей, как в детстве... Но мне нельзя долго находиться на холоде. Мы могли бы зайти в кафе, но, честно говоря, я уже проторчала там около часа. Лучше пойду обратно в гостиницу. Ты не проводишь меня? — Конечно, я и сам собирался возвращаться. Они направились вниз по улице, уже изрядно опустевшей. — Что нового в Эшфорде, Алан? — Все по-старому. И это его главное достоинство: в нашем городке ничего не меняется. Отсюда проистекает чувство уверенности в завтрашнем дне. — Как всегда иронизируешь? — Да нет, абсолютно честен. — А что нового у тебя лично? Алан замялся: — В общем, тоже ничего. — Ты выдержал слишком длинную паузу. Значит, в этом ответе все-таки соврал. Но если не хочешь рассказывать, я не настаиваю. А вот в моей жизни много изменений: я развелась с мужем, возглавила кафедру и... стала бабушкой. — Как?! Тебе же... — Да, я почти твоя ровесница. Представляешь, какой сюрприз преподнес мне мой сыночек? Ему всего двадцать! — Моему брату было столько же, когда у него родилась дочка. Ну что тут сказать? Жизнь продолжается. Может, это и хорошо? Они вошли в ярко освещенный гостиничный холл. Алан с сожалением отметил, что здесь возраст Сильви, выглядевшей на ночной улице довольно моложаво, определялся безошибочно — и даже с тенденцией в сторону увеличения. Она компенсировала этот недостаток ослепительной, хотя и немного заискивающей улыбкой. — Добрались... У тебя есть какие-нибудь планы на сегодняшний вечер? Алан принялся усиленно смахивать с себя снег. — Вообще-то я устал и собирался лечь спать пораньше. Мне ведь завтра сидеть за рулем часа три-четыре... Она продолжала улыбаться. — Ну... Еще не поздно. Мы могли бы зайти ко мне. Алан призвал на помощь все имевшиеся у него дипломатические способности. — Ты знаешь, Сильви, я... Если бы в другой раз... То есть... — То есть я стала старой и непривлекательной. — Нет, что ты... — В прежние годы ты охотно наносил визиты в мой номер. Неужели я так изменилась? По-моему, мы неплохо проводили время. — Все верно, Сильви, но... Дело вовсе не в тебе. Улыбка исчезала с ее лица постепенно — словно ее стирали ластиком. Сильви испытующе посмотрела на него: — Ты что, дал слово какой-нибудь барышне хранить ей верность? — Ну, зачем так формулировать... — Ты в нее влюблен? — Честно говоря, да. Сильви вновь неуверенно улыбнулась и взяла его за пуговицу. — Но я и не претендую на твои чувства. Никогда не претендовала. Я говорю просто о времяпрепровождении. Двое одиноких людей, не вызывающих друг у друга отвращения, проведут вместе время... Черт, что я несу! Алан накрыл рукой ее руку: — Прости, Сильви. Мы виделись с тобой в последний раз три года назад — тогда все было по-другому. Даже три месяца назад все еще было по-другому. Но сейчас... Ты очень хорошая, очень красивая... Ты умна, чертовски сексуальна, ты не можешь не пользоваться успехом... Но я полностью во власти этой женщины. Я люблю ее. Я просто не могу... Прости, пожалуйста. Сильви отстранилась и отступила на шаг. — Она молодая? — Да, но дело не в этом... — В этом, в этом. Мой муж тоже променял меня на молоденькую. Вас всех тянет на свежатину. Они здоровые, не обременены заботами и детьми, у них гладкая кожа... Но знаешь что, Алан? Она не будет долго тебе верна. Вот увидишь... Ничего вечного не существует, я это уже поняла. Но и ты поймешь. Извини, что... навязывалась. Сильви резко повернулась и быстрым шагом направилась к лестнице. Алан мрачно смотрел ей вслед, чувствуя, что его настроение непоправимо испорчено, а на душе разливается удивительная мерзость. Он надеялся, что поможет многократно испытанное средство — сон. Сколько раз бывало, что неприятности, казавшиеся вечером грандиозными и неразрешимыми, утром сжимались до размера теннисного мячика. Но на этот раз ночь не расставила все по своим местам: утром чувство гадливости не исчезло, а вот чувство радостной легкости, которое он испытывал все последнее время, заметно уменьшилось. Алану безумно не хотелось ни общаться, ни прощаться с кем бы то ни было — особенно с Сильви, поэтому он встал чуть свет и покинул гостиницу одним из первых. Пошли вы все к черту, — бормотал он, адресуясь неизвестно к кому, выбираясь с по-зимнему серых и еще дремлющих улиц Бентли на трассу, ведущую домой. Предчувствие его не обмануло; шедший всю ночь снег прекратился, и над дорогой сгустился туман, залеплявший стекла влажной изморозью и не позволявший разглядеть что-либо в радиусе больше пятидесяти метров. Настроение Алана поминутно ухудшалось: он проклинал погоду, бывших любовниц, встречные автомобили и собственную дурацкую прихоть полюбоваться елкой. Главные проклятия принял на себя желтенький автофургон, который вылетел из- за поворота на недозволенной для такой видимости скорости. Исчерпав имевшийся у него запас ругательств и обнаружив, что он уже въехал в пригород Эшфорда, Алан остановил машину на обочине. Единственный способ избавиться от поселившегося в сердце червя сомнения — убедить себя, что все, сказанное Сильви, неправда. В конце концов, не у всех же жизнь состоит из одних разочарований. Сильви не повезло, вот она и хочет, чтобы другим тоже не везло. Но ее пожеланиям вовсе не обязательно сбываться. Ее бросил муж, но ведь не все мужья бросают своих жен. Некоторые терпят до смерти. И почему Дорис должна ему изменить — только потому, что так накаркала вещунья Сильви? Черта с два! С другой стороны... Можно допустить, что ему только кажется, будто отношение Дорис к нему настолько же искренне, насколько его отношение к ней? Можно. И кстати, его не было несколько дней, а чем она в это время занималась? Решение пришло внезапно. Алан нажал на педаль газа и вскоре уже кружил по узким улочкам Эшфорда, с каждой минутой приближаясь к знакомой железной ограде. В доме Дорис царила мертвая тишина — во всяком случае, так казалось с улицы. Он нажал на кнопку звонка и стал ждать. Никто не отзывался слишком долго — Алан уже успел вообразить невесть что, когда наконец услышал шаги. Дорис — всклокоченная, сонная, в длинном свитере, надетом поверх футболки, — открыла дверь. — Ты?! Почему так рано? Что-нибудь случилось? — Ничего. Ровным счетом ничего. А ты еще спишь? — Алан с опозданием понял, что не следует врываться к женщине в дом ни свет ни заря, да еще без предупреждения. — Я вчера сидела с рефератами до ночи... — Дорис зябко потерла одной голой ногой о другую, — ну, заходи же скорее, милый, мне холодно. Больше она могла ничего не говорить. Заноза была извлечена, а саднящяя ранка полита живительным бальзамом. Алан закрыл за собой дверь и прижал к себе Дорис — такую мягенькую и теплую, особенно под свитером. — У тебя руки ледяные... — пробормотала она. — Эй, может, ты все- таки разденешься? Иди в комнату, мне тяжело стоять спросонья... Она высвободилась из его объятий и побрела обратно в спальню. Когда Алан вошел, она сидела на кровати, закутавшись до подбородка в одеяло. Спросила: — Точно ничего не случилось? Алан плюхнулся в кресло и потер лоб. — Вчера случайно столкнулся с одним старым знакомым, который наговорил мне гадостей. Ничего особенного, случайная встреча, но настроение испортилось. А сегодня поехал обратно — скользко, туман... Чуть не столкнулся с каким-то придурком. Три часа напряжения, голова разболелась, не знаю даже, как добрался... И мне так захотелось тебя увидеть... Прости, что разбудил. Но я успел соскучиться... Дорис улыбнулась и, высвободив руку из-под одеяла, кое-как пригладила волосы. Эта трогательная попытка прихорошиться настолько умилила Алана, что он быстро поднялся и поцеловал Дорис в макушку. — Есть хочешь? — Нет. — Он сел рядом с ней и глубоко вдохнул запах ее волос. Потом скользнул губами вниз по виску, по щеке... — Знаешь, — слегка задыхаясь, произнесла Дорис, едва только он оторвался от ее губ после восхитительного долгого поцелуя, — ты просто идеальный мужчина. Другой бы на твоем месте после трех часов, проведенных за рулем, стал бы выпрашивать или горячий завтрак, или банку холодного пива, — она подняла руки, чтобы ему было удобнее стащить с нее футболку, — или заводить долгие рассказы о том, как паршиво его обслуживали в гостинице... — Еще успеется, — пробормотал Алан, — воскресенье длинное. Впереди целый день. Мои рассказы еще успеют тебе надоесть. — Главное, что это никогда не надоест, — шепотом ответила Дорис, ловкими пальчиками помогая ему расстегнуть пуговицы на рубашке, — мне так хорошо с тобой... Знаешь, милый, пока тебя не было, я постоянно с тобой разговаривала. Сказать, как я тебя называю? Мое сладкое сердечко! Если бы кто-нибудь из знакомых Алана сообщил ему, что получил от подружки подобное прозвище, Алан, всегда считавший себя желчным интеллектуалом, презирающим слезливые дамские сантименты, захлебнулся бы собственным сарказмом. Но сейчас он почему-то был просто счастлив. В слабом утреннем свете тело Дорис отливало перламутром. Она прочирикала нечто нечленораздельное о своем нежелании простужаться, и Алан накинул на них обоих одеяло. Вчерашние события, сегодняшняя безумная поездка, недавние передуманные мысли казались расплывчатыми и не вполне реальными — как связный, но уже полузабытый сон. В рождественский вечер Дорис, надевшая темно-зеленое бархатное платье и украсившая себя многослойным макияжем, выглядела так роскошно, словно собиралась на королевский прием. Окинув взглядом ее, наряженную елку и накрытый стол, Алан спросил: — И это все ради меня одного? Дорис радостно захихикала и чмокнула его в щеку, после чего немедленно принялась стирать с нее помаду. — Да уж, милый, может, и стоило пригласить еще неразлучную парочку твоих аспирантов. Они так прожорливы — ты никогда не замечал, сколько пирожков с мясом и с яблоками они съедают в течение дня? Не меньше десятка каждый. А то нам вдвоем этот ужин не осилить. — Нет уж, милая, обойдемся без них. — Алан привлек Дорис к себе. — Ты сегодня чертовски хороша. Слушай, тебе совсем не обидно, что на такую красоту никто не сможет полюбоваться? Не говори глупости. Как это никто? Я ради тебя старалась. Правда, правда! Алан, знаешь, где бы ты точно не смог работать? Во внешней разведке. Тебя оттуда прогнали бы за излишнюю мнительность: ты не верил бы ни одному донесению наших агентов, бесконечно проверял бы их и перепроверял, а в итоге довел бы мир до ядерной катастрофы... Вот только с туфлями я перестаралась — на таких каблуках мне долго не продержаться. Зато могу дотянуться до твоего носа, видишь? А когда дарить тебе подарок, сейчас или в полночь? При упоминании о подарке Алан слегка занервничал. — Давай подождем до полуночи. Все-таки Рождество еще не наступило. Когда пробило двенадцать, Дорис с радостным воплем бросилась к окну, распахнула его на несколько секунд, вновь закрыла и задернула шторы. — Ну вот, Рождество я впустила. Сейчас ты получишь свой подарок... Только не ругай меня, если он тебе не понравится, ладно? Я даже волнуюсь немножко... Алан разорвал маленький пакетик и обнаружил внутри булавку для галстука, сделанную в виде извивающейся змейки. Один глаз змейки был бирюзовым. — Спасибо, — пробормотал он, — я не буду тебя ругать. Мне эта змея очень нравится, просто я не умею бурно восхищаться... — Это Серпентина, — негромко проговорила Дорис, усаживаясь к Алану на колени. — Кто? — Серпентина! У Гофмана есть такая дивная сказка Золотой горшок про змейку Серпентину с бирюзовыми глазами, которая могла превращаться в прекрасную девушку. Когда я увидела эту змею, сразу поняла, что это она и есть. — Надеюсь, она ни в кого не превратится. — Алан поцеловал Дорис в выпирающую ключицу и извлек из кармана коробочку. — Мне достаточно одной прекрасной девушки. Ну а это тебе. Посмотришь? Увидев крошечную снежинку, рассыпавшую вокруг себя серебряный блеск, Дорис, вопреки ожиданиям Алана, не запела про колокольчики, а беззвучно ахнула, прижав ладони к щекам. — Боже мой, Алан, ты с ума сошел! Такое чудо! Оно, наверное, стоит целое состояние, зачем ты... Все же сегодня не день моего совершеннолетия. Поразительно, сидит как влитое. Нет, на левой руке смотрится лучше, правда? И все же, милый, это безумство... Мой дорогой... мой замечательный... Глядя сквозь причудливую завесу медных волос Дорис на дурацкие, болтающиеся на елке игрушки, Алан подумал, что колечко, пожалуй, стоило потраченных на него денег. С улицы доносились веселые праздничные вопли, играла музыка, потом где-то вдалеке начался фейерверк. Дорис приподнялась на локте и повернула голову к окну, а Алан смотрел, как после каждого залпа ее белоснежная кожа плавно окрашивается то в красный, то в синий, то в сиреневый цвета. Когда стихло эхо последнего залпа, Дорис вздохнула и задумчиво принялась рисовать пальцем на лице Алана замысловатые узоры. Он закрыл глаза и постарался ни о чем не думать. — Алан... — ее голос вывел его из состояния полудремы, — а с кем ты встречал Рождество раньше? — По-разному... — Он повернулся к Дорис, по-прежнему не открывая глаз. — Много лет подряд я отмечал его в семье брата. — Того самого, который сломал тебе нос? Да, он у меня один. Сидней живет в Форт-Джордже, занимает какую-то руководящую должность в нефтяной компании. У него есть дочка Джессика — чуть помладше тебя. Когда она была девочкой, мы собирались все вместе. Но потом Джессика выросла и уехала в Торонто — она художник по гриму или что-то в этом роде, а Сид развелся с ее матерью и женился вторично... В общем, традиция ежегодно собираться всей семьей заглохла сама собой. Однажды я встречал Рождество с Марджори Кидд и ее покойным мужем. Он так надрался! Нам вдвоем пришлось тащить его до ближайшего дивана. Подозреваю, что склонность к алкоголю в конечном счете его и погубила, а вообще он был очень приятный человек, умница... — Алан... А с женщинами ты часто встречал Рождество? Алан открыл глаза. — Не часто. Разве ты не поняла, что я много лет старался держаться от женщин на определенной дистанции? — Почему? Из-за несчастной любви, да? Ты любил какую-то женщину, а она тебя бросила? — Нет, не бросила. Она поступила хуже. — А... что она сделала? Алан вздохнул и уткнулся лицом в плечо Дорис. — Ты в самом деле хочешь, чтобы я это рассказал? — Да, пожалуйста... Ну хорошо. Это было двенадцать лет назад. Она была аспиранткой миссис Кидд. Она была такая... Похожа на русалку: длинные светлые волосы, голубые глаза с поволокой. И имя соответствующее — Лили. В общем, я влюбился до черта. Просто абсолютно голову потерял: представь, даже есть не мог какое-то время — как герой дамского романа... Стал ходить за ней повсюду, приставал с дурацкими разговорами, постоянно куда-то приглашал. А она отзывалась на мои ухаживания очень странно: то благосклонно их принимала, то вдруг отдалялась и самым скандальным образом требовала, чтобы я оставил ее в покое. Она вообще представляла собой удивительный сплав обольстительности, заносчивости и вульгарности. Я мучился, старался вызвать ее на откровенность. Бесполезно. Так меня и кидало, как на качелях: то в райские кущи, то в преисподнюю... Но все-таки через несколько месяцев я добился своего, а потом она даже стала жить у меня, хотя вела себя по-прежнему: хотела — появлялась, хотела — исчезала. Самое удивительное, что я все терпел и только молился, чтобы на факультете не узнали, какую жалкую роль я играю рядом с этой девицей. Ведь когда я в очередной раз давал себе слово послать ее ко всем чертям, она превращалась в нежную голубку, и все начиналось сначала... О-о-ох, это продолжалось очень долго. Как-то она снова не пришла ночевать. На следующее утро я потащился ее разыскивать и обнаружил на лужайке нашего парка в компании каких-то сладких мальчиков. Она сидела в обнимку с одним из них, он ее целовал, а она очень артистично пересказывала наши с ней разговоры. При этом еще передразнивала мою манеру говорить, а меня называла длинноносым уродиком. Они здорово веселились — как на развлекательном телешоу, где в определенные моменты раздаются взрывы хохота. А моя любовь, казавшаяся такой сильной, исчезла в один миг, словно лампочка перегорела: вспышка — и темнота... — И что было дальше? — спросила Дорис неестественно надтреснутым голосом. — Ничего. Она просто куда-то уехала. Возможно, даже с этим парнем. А может, с другим. Я не интересовался. — Н-да, — протянула Дорис все с теми же дребезжащими интонациями, поворачиваясь к Алану спиной и закрывая голову подушкой, — неэффектная концовка. Я думала, все кончится трагически: ее гибелью в автокатастрофе или хотя бы впадением в кому на десять лет. Алан забеспокоился. — Дорис! — Он попытался стащить с ее головы подушку, но она только крепче прижала ее к себе. — Ты что, плачешь? О господи, милая, и зачем я только все это рассказал! Дорис, ну что ты, не надо! Из-за чего, солнышко мое? — Не знаю. — Дорис рывком стянула подушку с головы и шмыгнула носом. — Во-первых, мне тебя жалко. Очень. Болезненное омерзение ведь долго не проходит, да? Во-вторых... Мне страшно. Вдруг твоя любовь ко мне тоже — бах — и перегорит? А ты подождешь еще двенадцать лет и опять кого- нибудь отыщешь? — Нет, нет, нет... — Алан начал осторожно вытирать ее мокрые щеки. — С тобой все не так, с тобой все совсем по-другому... Это даже объяснить невозможно. Мне кажется, я вообще родился на свет, только чтобы тебя видеть, чувствовать... Постоянно, постоянно... А без тебя все бессмысленно. Черный колодец. — А разве тогда было иначе? Если ты все время за ней таскался? — Иначе. Понимаешь, я не могу это объяснить. Наверное, то было всего лишь сильное влечение, а теперь я люблю. — Боже мой, чтобы это понять, нужно время! Да и вообще, какая разница — просто слова... — Дорис опять шмыгнула носом, внимательно посмотрела на Алана мокрыми глазами и добавила уже более миролюбиво: — Из-за меня, кстати, у тебя аппетит ни на день не пропадал. Даже обидно. — Хорошо. Чтобы ты не обижалась, я завтра же перестану есть. А лучше послезавтра. Можно мне завтра доесть остатки сегодняшнего ужина? Все было очень вкусно, а ты теперь целый год сама ничего не приготовишь, будешь опять покупать все готовое. Дорис тихо засмеялась: — Она была просто дура, эта русалка, если не смогла тебя оценить. Ты чудо! А что касается внешности, то, по-моему, ты очень привлекательный. — Спасибо, милая. — Правда, правда, что ты ухмыляешься? Честно говоря, я даже ревную тебя к тем свеженьким девочкам, которые сидят на твоих лекциях. — Напрасно. Я не обращаю на них никакого внимания. Особенно теперь. — Не обращаешь никакого внимания... — эхом повторила Дорис. — Да, пожалуй, не обращаешь... Ну а за эти двенадцать лет какие еще увлечения у тебя были? — Не начинай все сначала, я больше ничего не расскажу! — Значит, тебе есть что рассказать. И это нормально. Ничто человеческое... — Милая, это были такие несерьезные кратковременные эпизоды, что и вспомнить нечего. Они прошли... — он неопределенно пошевелил пальцами, — по касательной, меня не задели. После той истории у меня выработался любовный иммунитет. Ну, вроде как любые отношения возможны, но никакие чувства при этом не допускаются... Только ты эту защиту пробила. Первым же взглядом. Просто расплавила ее. Ну же, успокойся, девочка, прости меня, старого дурака. — Ты не старый и не дурак. Я люблю тебя, Алан! — Дорис прижалась к нему и потерлась носом о его щеку. — Люблю, хоть ты и колючий. Давай спать. Я очень устала. В конце февраля началось великое таяние снегов. Над глубокими лужами, затянутыми тонкими ледяными корками, клубился сырой туман, и было совершенно очевидно, что зима уже кончилась, но весна начнется еще не скоро. В среду Алан допоздна засиделся в лаборатории и только около семи спохватился, что Дорис куда-то исчезла уже несколько часов назад. Ее вещи в шкафу не обнаружились; и домашний, и мобильный телефоны молчали. Уговаривая себя не тревожиться, Алан торопливо оделся и направился к ее дому — свет в окнах не горел. Алан отпер дверь (ключ был вручен ему в День святого Валентина), не снимая куртки зашел в гостиную и снова набрал номер ее сотового. По-прежнему Дорис не ответила. Не зная, что предпринять, Алан несколько раз прошелся по дому, потирая ладонью подбородок. Наконец, с трудом отогнав мысли о могущих произойти ужасах, он решил, что будет просто ждать до девяти часов — а уж потом начнет более активные поиски. Без двадцати девять он услышал скрежет шин около дома. Хлопнула дверца; зазвучали громкие голоса и смех, затем вновь надрывно взревел мотор: похоже, машина с трудом разворачивалась в тесном переулке, и наконец раздался звук отпираемой двери. — И где же вы были, юная леди? — спросил Алан. Вероятно, в данный момент он излучал просто ледяную ярость: во всяком случае, когда вошедшая Дорис подняла глаза, Алан впервые увидел на ее лице выражение испуга, . Она робко улыбнулась: — А ты давно меня ждешь? — Я первым задал вопрос! — Алан надвигался на Дорис с неумолимостью айсберга, приближающегося к Титанику. — Не сердись, милый, просто мои ребята позвали меня в боулинг. Они туда поехали всей компанией и... заодно меня прихватили. — Прихватили? Заодно? Ты могла мне сказать, куда собираешься? Ты могла позвонить и предупредить? Я волновался, звонил тебе с семи часов... Почему ты не отвечала? По лицу Дорис промелькнула тень недовольства. — Я не слышала твоих звонков. Телефон остался в сумке. Там очень шумно: все кричат, а наверху в баре музыка играет. Прости, пожалуйста, я должна была сама позвонить, но так увлеклась игрой, что забыла о времени. — Игрой или теми мальчиками, которые так талантливы во всех отношениях? На сей раз выражение недовольства в глазах Дорис было куда более явственным. Она повысила голос: — Не смей говорить такие вещи! Что, собственно, плохого я сделала? Подумаешь, съездила со своими студентами в боулинг. Я там ничем предосудительным не занималась! И что, я должен поблагодарить тебя за это? Увлеклась игрой... Представляю, как ты резвилась к радости этих безмозглых молокососов. Я же вижу, как они на тебя пялятся. Они... раздевают тебя глазами! — Да, на меня смотрят, потому что есть на что посмотреть. Ты тоже на меня пялился, и по той же причине. Если хочешь знать, это держит меня в тонусе — только и всего. Или ты предпочел бы, чтобы я вызывала отвращение своим видом? — Я предпочел бы, чтобы ты не ходила на работу в джемпере, который постоянно сползает у тебя с голых плеч. По-твоему, все должны удостовериться, что под ним нет лифчика? — Алан резким движением поддернул ее за рукав. — Я предпочел бы, чтобы ты поменьше крутилась среди мальчишек и не развлекала их этой невинной эротикой! Пусть ищут себе другие развлечения! А еще я предпочел бы, чтобы ты ставила меня в известность, куда направляешься! — Я не обязана отчитываться за каждый свой шаг. Алан ударил ладонью по дверце комода и рявкнул во весь голос: — Я всегда должен знать, где ты находишься! Даже не вздумай больше так поступать, ясно тебе? Дорис артистически-протяжно ахнула и на выдохе бросила: — Ах ты, старая... ворона! Удивительно, но весь гнев Алана тотчас улетучился, уступив место кристально чистой обиде. Ворона! Надо же было найти такое слово, чтобы он почувствовал себя уязвленным до самых потрохов. Он молча потянулся к своей куртке, но Дорис, мгновенно осознавшая, что перегнула палку, схватила его за руку: — Ну все, все, все... Я не хотела тебя обидеть. Давай мириться, милый. Ну... я виновата, однако и ты тоже хорош... Нет мне никакого дела до тех, кто на меня пялится. Сколько раз нужно говорить тебе одно и то же? Не надо шуметь, не надо кричать... Хочешь, я выброшу этот джемпер? Иди сюда, мое сладкое сердечко, будем мириться... Примирение, разумеется, состоялось. Алан даже снизошел до того, что прослушал за чашкой чая краткий курс правил игры в боулинг и пообещал побывать в этом заведении вместе с Дорис. И все же некий мутный осадок в его душе остался. На следующий день Алан с самого утра ожидал, что произойдет какая-нибудь более крупная неприятность. Вероятно, он ждал с излишним усердием. Проходя мимо приемной Донована, он услышал произнесенное имя Дорис и приостановился. Дверь была неплотно закрыта, и Алан с легкостью различил голоса, принадлежащие двум самым выдающимся местным сплетницам — секретарше декана и ее приятельнице, работающей в библиотеке. — Она молодец, — донеслось до него ехидное. — За полгода у нас практически устроила свою жизнь. Для начала заручилась дружбой и поддержкой этой выжившей из ума старушки Марджори, потом соблазнила Блайта... — Да что вы! Блайт — ее любовник? Я не знала... — Все уже знают. Перед Рождеством он ездил в Бентли, и Кэти Холл застукала его в ювелирном магазине. Она спросила: Что вы покупали? Он ответил: Сувенир племяннице. А когда он вышел, Кэти спросила продавщицу, что он купил. И та ответила: Кольцо с бриллиантами. Племяннице! Кэти позвонила мне, и я начала прикидывать, кому наш молчун и ворчун может дарить такие подарки. В общем, я быстро вычислила. Так что эта Дорис не пропадет: драгоценности дарят не просто так. Думаю, окрутить его было не слишком сложно, он не избалован: похихикала, потрясла кудряшками, повиляла задом — и готово. Ну-у-у... По-моему, они не подходят друг другу. Она такая живенькая, а он... Вы можете себе представить Блайта в постели? Я — нет. Он наверняка занимается этим так же, как читает лекции: размеренно и занудно. А с другой стороны, чем не вариант — одинокий, вполне обеспеченный — по нашим меркам, конечно, — и, полагаю, бездетный мужчина. — Согласна, вариант. Дорис не дурочка — вероятно, она руководствовалась теми же соображениями. Не влюбилась же она, в самом деле. Ведь если сравнить Блайта с тем, кто был у нее раньше, — это небо и земля. — И кто же был у нее раньше? — Кевин ОТрэди, вы должны его знать. Он преподает в Бентли, откуда она, между прочим, попросту сбежала. — ОТрэди? Да, кажется, я его знаю. Такой обаятельный конопатый верзила с морковными волосами? Он просто прелесть: у него изумительная, завораживающая улыбка. И что, у них был роман? — Да они чуть ли не жили вместе. Но этот ОТрэди — редкостный ходок и изменял крошке Дорис с фантастическим размахом. Правда, каждый раз к ней возвращался. Или любил, или просто ему было с ней удобно. Она терпела все его выходки очень долго, но потом произошло нечто такое, чего она не смогла простить. Может, она забеременела, может, еще что... Говорят, они устроили сцену — прямо на факультете: Дорис кричала, плакала, а потом закатила ему пощечину. На этом все и закончилось. ОТрэди помахал ей ручкой и пустился в свободное плавание, а она уволилась из Бентли и переехала к нам. — Надо же, как интересно... Мне кажется, в такой жизненной ситуации бедной Дорис любой бы подошел: ей просто нужно было все забыть и переключиться на кого угодно. И потом, после бурной встряски непременно нужна стабильность. А Блайт — человек обстоятельный и явно перебесившийся. — Думаю, он никогда и не бесился. Сухарь, брюзга. Вот ОТрэди — тот и в пятьдесят лет не перебесится. Поэтому я и говорю, что Дорис молодец: она знает, чего хочет от жизни... Алан не стал слушать дальше и побрел к лестнице. Он ведь не раз сталкивался с Кевином ОТрэди, но прежде не испытывал к нему никакой неприязни, скорее даже симпатизировал. Но кто бы мог подумать... Вдруг в голове с бешеной силой начал бухать молоток, и Алан привалился к стене. Ну что, что из услышанного вызывает у него такое отчаяние? Что Дорис его соблазнила? Истинная правда, так оно и произошло. Что у нее раньше был другой? А то он не догадывался! Просто сейчас ему любезно назвали имя того человека. Что эти две курицы не представляют его, Алана, в постели? Да у него они тоже не вызывают никакого энтузиазма. Вот причина: Дорис якобы любила этого Кевина, а любит ли она его, Алана, — еще большой вопрос. Вот что сводит с ума. Стало быть, он всего лишь игрок, вышедший на замену? Первый, кто попался под руку и кого атаковали исключительно от безысходности? Или по здравому расчету? Промычав нечто нечленораздельное, Алан двинулся дальше. С другой стороны, откуда эти мерзкие кумушки так хорошо обо всем осведомлены? С какой стати им знать, кого любит его маленькая девочка? Может, они эту историю наполовину сами выдумали... Неужели его — его! — Дорис была беременна от какого-то рыжего урода? Бред... Но если правда то, что она рыдала и лупила чертова ОТрэди по морде, значит, там действительно все было серьезно — он же знал, что Дорис не так-то просто вывести из себя. За какие же такие достоинства она закрывала глаза на все его похождения и раз за разом прощала? Наверное, все-таки любила. О господи, стоит только представить ее с этим рыжим жеребцом... Значит, всего лишь год назад она обнимала его, шептала те же слова и водила пальчиком по его лицу? Хм, откуда же иначе взялось знание всяких изощренных штучек, которые она с таким удовольствием демонстрировала в постели... Конечно, ведь многоопытный Кевин занимался ее обучением... Алан остановился и изо всей силы ударил кулаком по массивному гранитному подоконнику. Боль руку пронзила настолько острая, что на какое-то время ему стало легче. И в этот момент зазвонил его телефон. — Милый, ну где ты? Я же тебя жду... — Голос Дорис вызвал у Алана мышечную судорогу. — Эй, ты чего молчишь? Что-то случилось? — Ничего, — выдавил Алан, разглядывая собственное отражение в черном оконном стекле. — Так ты придешь? — Приду, — ответил Алан после секундного раздумья и отключил телефон. Пожалуй, он должен был сейчас увидеть ее и принять какое-то решение. Именно сейчас. Алан вошел в гостиную и остановился, прислонившись к двери. Дорис смотрела на него с неуверенной улыбкой. — Мне кажется, что-то все-таки случилось. У тебя был такой странный голос по телефону, да и сейчас вид какой-то... нехороший. Ты нормально себя чувствуешь? Она подошла, чтобы потрогать его лоб, но Алан уклонился от прикосновения. — Я не болен. Просто много думал о наших отношениях. Дорис всплеснула руками: — О нет, только не начинай все сначала! Мы, кажется, уже вчера обо всем договорились. Неужели ты снова будешь попрекать меня этим злосчастным походом в боулинг? Алан покачал головой: — Давай я задам тебе один вопрос. Какую роль я играю в твоей жизни? Для чего я тебе: это необходимость, прихоть, удовлетворение больного самолюбия? Дорис уселась в кресло и положила ногу на ногу. Ее глаза начали темнеть, становясь все более и более зелеными: это был верный признак того, что она злится. — А давай я тоже задам тебе один вопрос? Ты что, выпил? — Нет. — Тебе понравилось меня оскорблять? Вчера ты орал на меня, а сегодня потянуло заняться психоанализом? Ради чего? Алан, твой ум — твой злейший враг. Ты излишне много анализируешь. Сейчас тебе вздумалось анализировать наши отношения. Зачем? Зачем безо всякой причины усложнять то, что является абсолютно нормальным, простым и понятным? И кстати, мое самолюбие не больное, а вот твое меня все больше и больше беспокоит. — Так... — Алан прошелся по комнате и вновь вернулся на исходную позицию. — Честно говоря, я думал, что ты заговоришь о любви. А оказывается, я тебя беспокою. Мило. Может, тогда тебе стоит подыскать другой объект — эдакого толстокожего одноклеточного крепыша без нервов, без комплексов, без сантиментов и без извилин, зато с мощной потенцией? Тогда все будет еще проще и понятнее. На мне свет клином не сошелся, а одиночество — действительно штука неприятная. Сейчас Дорис напоминала уже не кошку, а пуму. Алану даже показалось, что у нее вытянулись ногти. — А почему, милый, ты думаешь, что каждый раз, когда у тебя портится настроение и ты ни с того ни с сего начинаешь говорить мне гадости, я в ответ должна исполнять на бис арию о своей любви? — Это совершенно не обязательно. Тем более, если никакой любви нет, а есть только страх остаться одной. Страх, помноженный на вполне естественные в твоем возрасте инстинкты. Вот того рыжего из Бентли ты, наверное, действительно любила. А мне, в общем, претендовать не на что. Удар оказался прицельно точным. Если до этого момента лицо Дорис пылало, то теперь краска в одну секунду схлынула с ее щек. — Алан, это жестоко. Я не знаю, кто тебе рассказал про Кевина, но ты-то зачем ведешь себя так... низко! Услышав ненавистное имя из уст самой Дорис, Длан захлебнулся отчаянием и бессильной злостью. — Низко?! Добавь еще подло и вероломно! Ты любишь красивые слова! А какие слова ты находила, чтобы описать прелесть его морковных веснушек? Ты плакала, когда я рассказал про Лили... Как же я растрогался, я же еще, черт возьми, извинялся за древнюю историю, которая уже паутиной заросла! А ты спала с этим улыбчивым чеширским котом всего несколько месяцев назад! Да уж, у тебя короткий реабилитационный период... Молчи! Жалко, я не рассказал еще несколько историй. Я все эти годы знал, что не стоит с женщинами всерьез и надолго связываться, что нечего от вас, чертовых кур, ждать, кроме пакостей. И был прав, прав! Сошлись и разбежались — только так надо! И никаких страданий — пошли они ко всем чертям! — никаких обещаний! И никаких звонков по телефону: Милая, где ты, чем ты занимаешься? А кто это сопит рядом с тобой? Стервы... Молчи, говорю! Я двенадцать последних лет так жил. А когда увидел тебя, сначала поплыл, как дурак, а потом поверил, что и ты ко мне... воспылала. Я думал, что смогу быть счастливым с тобой, думал, что нашел наконец мою женщину, только мою! Теперь-то я понимаю: я был нужен тебе исключительно для того, чтобы забыть его, заменить его. Я всего лишь старая линялая ворона, а ты просто мною воспользовалась! Да чем ты лучше Лили? Ты — такая же. Какая к черту любовь. Сплошная физиология! Все твои бурные эмоции обусловлены примитивным переизбытком эстрадиола! Мне ли это не понимать, я десять лет занимаюсь стероидными гормонами, мне деньги платят за знания именно в этой области... Ну и как, я справился, оправдал твои надежды? Согрел твою одинокую постель, чтобы ты не плакала долгими ночами о своем Кевине? Сказал достаточно нежных слов, чтобы ты вновь уверовала в свою привлекательность? Дорис, не предпринимавшая больше попыток ответить, неожиданно по-детски скривила рот, коротко всхлипнула и разрыдалась так исступленно и неистово, что Алану стало не по себе. Пытаясь заслонить глаза стиснутыми кулачками, она с трудом выговорила: — Убирайся вон! — Да, я уйду, уйду... Алан круто развернулся и направился в прихожую. Ярость еще бурлила в нем, но со дна кипящего котла уже тоненькой ниточкой поднималось чувство ужаса от того, что он сотворил. Хлопнув входной дверью, Алан остановился, провел рукой по лицу — и невидящим взглядом уставился на мокрые, уже такие привычные глазу плиточки, ведущие к калитке. Холодный вечерний воздух остудил голову, и Алан вдруг совершенно ясно осознал, что ему больше нечего делать около этого дома, где обитает маленькая женщина-кошка с желто- зелеными глазами. Неприятная болезненная волна прошла под левой лопаткой, отдалась в плече и ухнула куда-то в желудок. — Это что, все? — пробормотал он, машинально вытаскивая из кармана перчатки. — Совсем все? Возможно, стоило вернуться — позвонить, постучать или самому открыть дверь. Но Алан, впавший после вспышки бешенства в тупое оцепенение, был не в состоянии это сделать. Да и что бы он сказал? Прогнали так прогнали... Сопротивляться окутывающей его липкой безысходности было бесполезно. Одно он понимал абсолютно отчетливо: на сей раз его любовь никуда не делась, хотя он и старался растравить ее побольней. А вот для Дорис, как бы она ни относилась к нему раньше, он теперь никто. Сейчас она сидит и горько плачет, а уже завтра почистит перышки и начнет новую жизнь, в которой для него не будет места. И он устроил это сам. И Нет смысла теперь гадать, что было бы, если бы разговор пошел в другую сторону и он произнес какие-нибудь другие слова. Все уже произошло, слишком многое сказано: он потерял ее. Бесповоротно. Алан поднял воротник и побрел к своей машине, оскальзываясь на прошлогодних листьях, глазированных слоем грязноватого расползающегося снега. — Да, похоже, это все, — повторил он уже громко. — Ну, доволен собой? Уже сидя в машине, Алан попытался мысленно восстановить свой судьбоносный монолог. Почему-то вместо слов в памяти всплыли ощущения: он понял, что, вопя на Дорис, испытывал те же чувства, что и смертельно обиженный, готовый расплакаться ребенок, у которого взрослые отняли вожделенный стаканчик с мороженым. Он попробовал привести себя в порядок, загнав встрепанные, все еще беспорядочно блуждающие эмоции в клетку привычной холодной сдержанности, но это не удалось. Потом вспомнилась фраза, с которой начался его разговор с Дорис. Ты что, выпил? — спросила она. А это мысль, — подумал Алан. — Теперь мне остается только одно — напиться. Остальную программу на сегодня я уже выполнил. Какое-то время он размышлял, сделать ли ему это дома или лучше на людях. И наконец решил, что на людях будет унизительнее, а следовательно, и лучше: уж если вываляться в грязи, так с головой. К осуществлению своего плана Алан приступил в небольшом полуподвальном баре. Однако оглушить себя сразу ему не удалось. Шло время, Алан чувствовал, что его ноги становятся все более и более ватными, координация движений явно нарушилась, но голова оставалась совершенно ясной, а мысли хоть и черными, но стройными. Опьянел он неожиданно резко: вдруг все вокруг начало покачиваться и вращаться, сначала медленно, затем быстрее и быстрее; голоса слились в мерный гул, то угрожающе накатывающийся, то отступающий, подобно схлынувшим морских волнам. Алан еще успел подумать, что пора бы остановиться и отправиться восвояси, но намерением все и ограничилось. В его сознании стало происходить что-то странное: он не мог ухватить и удержать ни одной мысли — они разбегались, как стайки рыбок, ускользающие в воде между пальцев. Последнее, что он помнил, был звук разбитого стакана, который он не сумел удержать на весу. Потом навалилась тяжелая тьма. Пробуждение трудно было назвать приятным. Некоторое время Алан пытался понять, когда его мутит меньше: с открытыми или закрытыми глазами. Эксперименты с их попеременным открыванием и закрыванием не привели ни к какому положительному результату, и Алан отказался от решения этой проблемы, тем более что сразу же появились другие. При очередном поднятии век он вдруг с ужасом обнаружил, что не понимает, где находится. Это была не его квартира и не дом Дорис — он обретался в какой-то смутно знакомой комнате с полосатыми обоями. В той части комнаты, которую он был в состоянии осмотреть не поворачивая головы, находились старинное пианино и пузатое кресло с полосатой обивкой в тон обоям. Понемногу начиная паниковать, Алан постарался определить, одет ли он. Поверхностный осмотр показал, что с него снята только часть вещей. Накрытый цыплячье-желтым пушистым пледом, он лежал на коротком и неудобном диване (Тоже, наверное, полосатом, — тоскливо подумал Алан, хотя это было и несущественно). Объяснение с Дорис Алан приказал себе хотя бы временно не припоминать — раскалывающаяся на части голова не выдержала бы еще и этой муки. А вот попытки вспомнить хоть что-то из последних вчерашних событий — в том, что они были вчера, он не сомневался: сквозь шторы в комнату проникал хилый утренний свет — ни к чему не привели. Алан попробовал вычислить, кто мог привести его к себе и заботливо уложить на диван, но всевозможные догадки привели лишь к тому, что он запаниковал еще больше. Будь он героем одного из многочисленных фильмов, просмотренных вместе с Дорис, можно было бы предположить, что его сняла в баре какая-нибудь ночная бабочка (крашеная блондинка в черной шляпке с длинной тонкой сигаретой) и привела к себе. Но в Эшфорде такие дамы не водились. К тому же вчера им вряд ли бы прельстилась даже тоскующая кассирша провинциального кинотеатра, в одиночку растящая троих детей. Алан попытался подняться, но изменение положения тела привело лишь к тому, что к горлу вновь подкатила сильная тошнота, и Алан со стоном опустился обратно на подушку. В коридоре послышались мелкие женские шажки. Дверь открылась, и в комнату со всей грациозностью, возможной в ее возрасте, впорхнула Марджори Кидд. В руках она держала стакан, наполненный какой-то мутной жидкостью. Увидев ее, Алан внезапно понял, почему комната показалась ему знакомой. Он же был здесь несколько лет назад, еще при жизни мистера Кидда. Но как он здесь сейчас оказался? — А-а-а! Проснулись, голубчик? Ну и вид у вас, мой дорогой, вы сейчас на вампира похожи: у них вокруг глаз такие же жуткие черные круги, если верить кинематографу. Живьем я их, к счастью, не видела... Громкое жизнерадостное щебетание миссис Кидд так ударило по барабанным перепонкам, что Алан невольно поморщился и закрыл лицо рукой. — Плохо вам, плохо, я вижу. Ничего, сейчас станет легче. У вас нет аллергии на салицилаты? А кортикоиды и антикоагулянты вы не принимаете? Вот и замечательно, тогда я могу вами заняться. Давайте-ка постарайтесь присесть... Ну хорошо, хоть голову приподнимите... я вам помогу... и выпейте вот это... Ну же, давайте, это не цианид, надо все выпить, до дна... что вы как ребенок... Осторожно, проливаете... Я специально сегодня утром сбегала в аптеку, это просто чудодейственные таблеточки — покойному Джеку они всегда помогали. Вот и молодец, Алан, хороший мальчик, теперь голова перестанет болеть и тошнить не будет... Да вы все-таки сядьте, не надо все время лежать. Немножко посидите, а потом и встанете — я вам помогу дойти до ванной... Ну, говорить уже можете? — Как я сюда попал? — прохрипел Алан, пытаясь подпереть себя диванной подушкой. — Это длинная история. Не уверена, что вам стоит ее выслушивать в вашем теперешнем состоянии. Подождите, пока придете в себя. А почему вы все время в потолок смотрите, что там интересного? — Я... не могу смотреть вниз, — отозвался Алан, — так легче... Ради бога, как я к вам попал? — Ну хорошо. Скажем так: я вас искала. И нашла. — И-искали? Почему? — Потому что мне позвонила Дорис Мэллоу в очень плохом состоянии. Вы уж меня простите, Алан, но я в курсе ваших отношений... — Все в курсе... Нет, я знала с самого начала. Я ведь ближайшая подружка и наперсница Дорис, хоть и гожусь ей в бабушки. А может, именно поэтому. Когда она пришла к нам, мне уже было известно о недавно пережитой ею личной драме. Подробности не для ваших ушей, Алан. Ну как было не подружиться с такой милой девочкой, не утешить, не взять под свое крыло? И знаете, что она мне вскоре рассказала? Оказывается, она была влюблена в вас, еще будучи студенткой. А вы на нее даже внимания не обращали. Она старалась, бедняжка: постоянно крутилась перед вашим длинным носом, ходила на все ваши лекции, выучивала их чуть не наизусть, чтобы блеснуть на экзамене, — ничего не помогало. Потом, разумеется, появились другие интересы, но, когда она вас снова увидела в нашем корпусе — помните? мы еще были с вами вместе, — словно новая волна накатила. И теперь все уже пошло по-другому: слава богу, вы не прошли второй раз мимо крошки Дорис... — Я ничего этого не знал, — пробормотал Алан, прижимая пальцами болезненно пульсирующий висок. — Даже не подозревал... — Конечно, студенты для вас — безликая масса. Я помню этот замечательный тезис. Так вот, нравится вам это или нет, но она информировала меня о развитии ваших отношений, и, честно говоря, я искренне радовалась за вас обоих. Кольцо вы ей подарили просто изумительное, Алан. Согласитесь, такой подарок для женщины — своего рода аванс на то, что отношения с дарителем окажутся прочными. А вчера вечером Дорис звонит мне, рыдает в трубку и заявляет, что вы ее бросили, потому что приревновали к... скажем так: к эпизоду, навсегда оставшемуся в прошлом. Как это глупо и как характерно для вас! И что самое любопытное: она рыдала не от обиды. Эта экспансивная малютка, видя, в каком состоянии вы покинули ее дом, впала в истерику, заподозрив, что вы еще, чего доброго, броситесь с моста в реку или специально отправитесь через весь город на вокзал, чтобы положить голову на рельсы. Вы ей, видите ли, когда-то сказали про какой-то черный колодец, и теперь она про него вспомнила и выстроила типично женскую логическую цепочку. Ну, не дурочка ли? Когда это мужчины решались на подобное из-за таких пустяков... Алан втянул носом воздух и примялся раскачиваться взад и вперед, по-прежнему не сводя глаз с потолка. — О господи! — простонал он. — Я просто скотина! — Не смею спорить, — любезно отозвалась миссис Кидд. — Дорис стала вам звонить — телефон не отвечал. Тогда она позвонила мне — а уж мне- то известно, что делают мужчины в подобных ситуациях. Или идут к другой женщине, или напиваются в дым Зная вас, можно было предположить скорее второй вариант, вы уж не обижайтесь, голубчик. Поэтому я отправилась в поход по окрестным барам. И, надо сказать, нашла вас очень быстро, правда, уже в весьма плачевном состоянии. Как я вас оттуда вытаскивала — это отдельная история. Просто счастье, что в том глухом месте не оказалось никого из наших общих знакомых: представляете, насколько эффектной вышла бы подобная встреча? А если бы вас увидели наши студенты? Получился бы скандал, мой дорогой! А если бы я вас не отыскала? Где бы вы провели ночь? Вы же ничего не соображали! Что касается тамошних завсегдатаев, то они, вероятно, приняли меня за несчастную мать, спасающую горячо любимого спивающегося сына. Но вас надо было спасать, Алан, ситуация накалялась! — А что я делал? — Поначалу ничего: пребывали в тихом и мирном состоянии полузабытья. Но когда я потащила вас к выходу, вы встрепенулись и принялись на чем свет стоит ругать ирландцев. Алан, ради всего святого, что вам плохого сделали ирландцы? Их ведь в этом баре наверняка было немало! Кстати, не исключаю, что еще до моего прихода вы с кем-то подрались: у вас правая рука опухла. Алан с трудом приподнял руку и осмотрел багровый синяк на тыльной стороне кисти — следствие вчерашнего мощного удара по каменному подоконнику. — А когда мы вышли на улицу, вы мне так доверительно и в таких подробностях сообщили, что бы сделали с одним известным вам ирландцем, что меня, несмотря на мой почтенный возраст, бросило в краску! Надеюсь, речь шла не о нашем декане? По-моему, вы всегда относились к нему вполне терпимо. Да и он с вами всегда подчеркнуто вежлив. Потом вы переключили свой гнев на рыжеволосых, и я чуть не обиделась — в конце концов, я тоже рыжая! Им вы также сулили всяческие мучения... Да... Сначала я хотела доставить вас домой, но отказалась от этой мысли, потому что не обнаружила в карманах вашей куртки ключа, а обыскивать вас более рьяно не решилась. Возможно, ключ был в машине — она, кстати, так и осталась на стоянке у бара. В общем, мы направились сюда, а по дороге вы заснули беспробудным сном. Хорошо еще, таксист оказался настолько любезен, что помог мне с вашей транспортировкой. — Вы сообщили Дорис, что нашли меня? — глухо поинтересовался Алан. — Да, голубчик, сразу же. Должна сказать, я думала, что она обрадуется — все-таки вас не выловили из-под моста, — но она снова начала плакать и стенать. Алан, вы должны вымолить у нее прощение. Она ведь прелесть, умница, она любит вас, а вы любите ее. Да похороните вы это окаянное прошлое и забудьте! Послушайте старую женщину, которая много что поняла за свой долгий век. Будущим надо жить, будущим! И еще: уж не знаю, откуда вы Получили информацию, побудившую вас вчера к таким решительным действиям, но в том, что добрая половина фактов в ней была переврана или преувеличена, я не сомневаюсь. А сейчас... ну-ка, вставайте! Таблетка уже должна была подействовать. Завтрак я вам не предлагаю — все равно никакая еда не полезет в вас еще часов пять, но большую чашку крепкого бульона вы должны выпить. Ох, чувствую, мне придется поработать вашим добрым ангелом еще немного. План таков: сначала заедем к вам домой, чтобы вы хотя бы внешне привели себя в порядок, потом поедем на факультет — полагаю, в моем возрасте меня уже не скомпрометирует тот факт, что я появлюсь на службе в сопровождении молодого мужчины, проведшего у меня ночь. — Нервничаете? — спросила миссис Кидд, когда ее машина подъехала к университетским воротам. — Знобит немного, — невпопад ответил Алан, открывая дверцу. — И руки трясутся. Миссис Кидд, я должен был сказать это раньше, просто у меня голова только сейчас прояснилась: я вам очень, очень благодарен. Я ваш вечный должник! Вы поступили настолько великодушно, так из-за меня хлопотали — даже лекарство бегали покупать! Честное слово, я того не стою. Даже не знаю, чем вам отплатить за вашу доброту. — Ох, голубчик, — миссис Кидд вздохнула и взяла Алана под руку, — не обольщайтесь на свой счет. Просто любой женщине постоянно хочется о ком-то заботиться — это поддерживает ее в форме. А мне, увы, заботиться больше не о ком... — Она осекалась и подергала себя за внезапно покрасневший нос. — Ладно, Алан, не будем о грустном. А уж если говорить совсем честно, я вам всегда симпатизировала, несмотря на ваш невыносимый характер. Сейчас мне вас почти жаль, но Дорис мне все-таки жаль сильнее. Мужайтесь, у вас обоих будет тяжелый день, но, если вы сегодня же не попытаетесь объясниться, я умываю руки! И тогда не ищите у меня больше сочувствия! Алан зашел в лабораторию, но Дорис здесь не было: она с самого утра вела занятия. Просидев без толку сорок минут и выпив две чашки кофе без сахара, приготовленные Элли, он в самом безрадостном расположении духа направился на лекцию, изрядно удивив аудиторию своим взъерошенным видом и немного сбивчивой речью. В первой половине дня ему с Дорис так и не удалось пересечься, хотя Алан, мобилизовав всю свою волю, несколько раз пускался на поиски, в глубине души смертельно боясь натолкнуться на такой отпор с ее стороны, который сделал бы очевидной невозможность любого продолжения отношений. Алан осознавал, что Дорис умышленно избегает встреч с ним, однако нельзя же прятаться бесконечно... Без четверти три Алан был вынужден признаться самому себе, что сегодня он категорически не способен ни работать, ни адекватно общаться с коллегами, которые слишком громко и слишком много говорили. Один из его аспирантов простудился и все время омерзительно сморкался, второй — чего Алан не замечал раньше — умудрялся постоянно издавать неприятный чавкающий звук, хотя ничего и не жевал. И тот, и другой вызывали у Алана содрогание этими действиями, и он, к безумной радости обоих, прогнал их домой. Дабы хоть как- то занять время и отвлечься от гнетущих мыслей, Алан устроился за своим столом и погрузился в изучение брошюры с материалами научной конференции двухлетней давности: эту книжечку он случайно обнаружил в кипе старых бумаг, предназначенных для уничтожения. Однако, дойдя до восемнадцатой страницы, Алан обнаружил, что только впустую водит глазами по строчкам и не усвоил ни одного слова из проштудированных глав. В три часа двенадцать минут в комнату наконец вошла Дорис. Сегодня в ней не было и следа привычной живости и кокетливости. Ее бледное ненакрашенное личико осунулось, нежные губы опухли, а заплаканные глаза казались поблекшими и больными. Алан, в сотый раз обозвав себя бессердечной скотиной, попытался поймать ее взгляд, но Дорис даже не посмотрела в его сторону. Она передала Элли какую-то папку, непривычно тихо о чем-то попросила и снова выскользнула в коридор. Последовать за ней Алан не отважился, а недочитанную брошюру кинул в корзину для бумаг. Чем он лучше чертова Кевина ОТрэди, если довел обожаемую женщину до такого состояния, Упиваясь собственными отрицательными эмоциями? Спустя еще полтора часа Алан, мрачный и озлобленный, покружил по факультету и принял решение вернуться на свое место и ждать, пока Дорис не соберется уходить. Тогда ей волей-неволей придется пройти мимо него: она же не может идти домой без пальто. Барабаня пальцами по столу и следя за бесконечным полетом бабочек на экране компьютера, он ждал довольно долго. Наконец дверь распахнулась. Алан уже открыл рот, собираясь произнести заготовленные слова, но в комнату влетела Элли. Несмело улыбнувшись, она проскочила к шкафу с вещами Дорис и начала их выгружать. — Что это вы делаете, Элли? — свирепо поинтересовался Алан. Девушка немного растерялась. — Мисс Мэллоу просила принести ей пальто и сумку. — Что за новости? Она не может здесь одеться? Элли, явно не зная, что ответить, прижала пальто к груди и попятилась к двери. — Она меня попросила, а мне же нетрудно... Чертыхнувшись, Алан схватил свою куртку и бросился на улицу, где уже сгущались промозглые сумерки. По крайней мере, он был уверен, что Дорис выйдет через парадную дверь, а не через чердачное окно. Вскоре она и впрямь появилась: скользнула по нему невидящим взглядом и быстрым шагом направилась в сторону своего дома, стараясь держаться поближе к ярко горящим фонарям. На абсолютно пустынной в это время боковой парковой аллее можно было не бояться возможных свидетелей возможного позора, поэтому Алан не раздумывая метнулся за удаляющейся фигуркой: — Дорис, погоди! — Оставь меня. — Дорис, пожалуйста! — Я уже сказала: оставь меня. — Выслушай меня, остановись, умоляю! Я уже вчера достаточно тебя наслушалась — и хватит. Или ты забыл, что говорил? Я ведь целых четыре месяца бессовестно тобой пользовалась! Ах, бедный, как же ты от этого использования страдал! Особенно иногда... Хорошо, я больше не буду. Можешь считать, что срок твоей эксплуатации в качестве биологического объекта истек, и отстань от меня. — Дорис! — Алан схватил ее за руку. Она остановилась, но упрямо продолжала смотреть прямо перед собой, поджав губы. — За все, что я вчера говорил, мне нужно язык отрезать — согласен. Но тогда я останусь без работы и умру в нищете. Ну что мне сделать? Хочешь, я встану перед тобой на колени? Здесь, сейчас, под этим фонарем... Буду просить у тебя прощения, а потом на коленях поползу за тобой до самого дома... Она по-прежнему не поворачивала голову, но ему показалось, что ее губы чуть- чуть дрогнули. — Это мой дом, Алан. Зачем тебе туда ползти, тем более на коленях? Ползи на чем хочешь и куда хочешь, а меня оставь в покое. — Не оставлю! — выкрикнул Алан, и в следующую секунду действительно плюхнулся на колени на еще не просохший асфальт, поймав и вторую ее руку. — Делай со мной что угодно, только прости. Я люблю тебя. Я больше всего на свете боюсь тебя потерять, хотя и сделал вчера все, чтобы это произошло. Потому что я ревнивец, эгоист и грязная, тупая скотина! Ну, тресни меня, выскажи все, что ты обо мне думаешь! Хочешь, я каждый день буду носить тебя до дому на руках? Хочешь, я десять — нет, двадцать раз подряд прослушаю песенку про колокольчики? Согласен на любые твои условия, только прости! Теперь он мог поклясться, что Дорис едва уловимо улыбнулась. В ее глазах вспыхнули знакомые бесовские искорки, и она стала немножко похожа на саму себя. — Если ты сейчас же не встанешь, то заработаешь воспаление коленных чашечек. Думаешь, мне очень хочется петь песни обезножевшему калеке? Алан ощутил, как огромный кусок льда с острыми краями, тяжело лежавший в груди со вчерашнего дня, начал стремительно таять. Он неловко поднялся, все еще держа Дорис за руки. — Можно я доведу тебя до дому? — Ох, Алан, вот цена ваших, мужских, обещаний! Пять минут назад ты хотел ползти к моему дому на коленях, две минуты назад собирался нести меня туда на руках, а теперь намерен просто пойти? Ну, иди... Но только до дома. И не рассчитывай на ужин: вчера я приготовила специально для тебя парную телятину с горошком, а теперь съем ее сама. Из принципа. Ступив на каменную дорожку, которую он не чаял уже больше увидеть, Алан подумал, что готов перецеловать каждую плиточку. У дома он немного помедлил. Но Дорис, войдя, оставила дверь открытой, и он последовал вслед за ней. Когда он вошел, она неожиданно резко обернулась: — Знаешь, Алан, я никогда не простила бы тебя, если бы ты обвинил меня в том, что я связалась с тобой по карьерным соображениям. К счастью, у тебя хватило ума не сказать мне ничего подобного. Но ведь ты наверняка и об этом думал? — Нет, — мгновенно ответил Алан, остановившись. Ее силуэт, чуть подсвеченный неверной синевой уличных фонарей, расплывался на фоне черной стены. — Эта мысль не пришла мне в голову. Я недостаточно умный. Несколько секунд они молча стояли в темноте друг напротив друга. Алан не двигался с места, впитывая почти физическое ощущение близости ее тела, тепла ее дыхания. Ему казалось, пространство между ними так сгустилось, что сейчас в нем проскочит искра. Дорис не выдержала первой: отступив на шаг, она одним небрежным движением скинула пальто и направилась в гостиную. Она уже протянула руку к выключателю, но Алан, оказавшийся рядом, не позволил ей включить свет. — Дорис! — Эй, что ты делаешь? — Ты знаешь, что я делаю... Я так истосковался... — За один день? Я еще не сказала, что простила тебя... — Так скажи... — А кто называл меня чертовой курицей? — Не тебя, девочка моя, я обобщал... — А кто орал, чтобы я не смела демонстрировать голые плечи? — Помолчи, милая... Это кнопка или крючок? — О боже, ну, погоди... — Я не хочу ждать... — Ну не здесь же... — Почему не здесь? Черт, кто тут поставил этот стул... — Здесь же неудобно... — Удобно... — Так у кого из нас примитивный переизбыток стероидных гормонов, великий аналитик? — Помолчи же хоть минуту... Эта штука не расстегивается... — Осторожнее, не тяни с такой силой, ты мне руку сломаешь... — Не сломаю... Господи, как я тебя люблю... Как люблю... — Алан... Ты дьявол!.. Апрельское солнце слепило и опьяняло. За неделю до Пасхи столбик термометра резко пошел вверх, началось цветение деревьев, а концентрация любовно- дурманящих веществ в воздухе стала просто угрожающей. Эшфордские студенты пребывали в романтическом настроении: на лекциях они сидели с отсутствующим видом, устремив просветленные взгляды в распахнутые окна, а после лекций, разбившись на парочки, разбредались по укромным закоулкам. Маленькое университетское кафе имело надежный иммунитет от неистовствующей снаружи любовной лихорадки. Здесь круглогодично царил степенный аромат черного кофе. Ни о каком соперничестве благоуханий и речи быть не могло: стеклянная дверь на улицу плотно закрывалась, и волны весеннего безумства сюда не докатывались. — Я уже несколько дней замечаю, — прошептал Алан, перегнувшись к Дорис через столик, — что она как-то странно на меня смотрит. Будто в чем-то подозревает. Дорис чуть повернула голову и покосилась в сторону секретарши Донована, сидящей неподалеку. В ее кошачьих глазах заплясали черти. — Ты ведь по милости этой дамы устроил февральское светопреставление? — Их было две, я же говорил. — Не сомневаюсь, что основной рассказчицей была эта ведьма. Для нее самая большая радость в жизни — перемыть кому-нибудь кости. Других радостей у нее нет: кому она нужна — стареющая уродина, у которой величина и форма подбородка соответствуют величине и форме бюста. — Дорис, ты сейчас уподобляешься ей. — Она на днях в милой дамской беседе заметила, что служебные романы, как правило, ни к чему не приводят и со временем либо начинают тяготить обоих, превращаясь в унылую рутину, либо заканчиваются взрывом, когда один партнер должен стремительно ретироваться не только с глаз другого, но и с места работы. Все это произносилось с нажимом — как бы в сторону, а на самом деле специально для меня. А я, глядя ей прямо в глаза, ответила: когда ваш партнер — восхитительный любовник, способный удовлетворить женщину с самыми высокими сексуальными запросами, можно и рискнуть. Алан поперхнулся глотком кофе и надрывно закашлялся. — По спине постучать? — осведомилась Дорис, сохраняя самое невинное выражение лица. Алан помотал головой, пытаясь продышаться. — Ты что, рехнулась? Какого черта ты это сказала? — Во-вторых, чтобы она сдохла от зависти. Во-первых, потому, что так оно и есть. Ты бесподобен. Правда, правда! — безапелляционно заявила Дорис и отправила в рот целое шоколадное печенье. Отлично понимая, что ее слова — образец самой наглой, беззастенчивой и неприкрытой лести, какую только может придумать женщина, чтобы сделать приятное мужчине, Алан все же почувствовал, что его щеки покраснели от удовольствия. — Ты хочешь, чтобы она растрезвонила твои слова по всему факультету? — Ни в коем случае. Алан, ты не понимаешь женской психологии. Если бы она услышала, что ты импотент, она немедленно и с наслаждением распространила бы эту новость. Но расхваливать тебя с моих слов, тем самым делая бесплатную рекламу и тебе, и мне... У нее скорее язык отсохнет. Знаешь, как бесятся неустроенные женщины, когда у их сослуживиц все удачно складывается? У них вырабатывается столько завистливой злости, что железа, отвечающая за выработку сплетен, просто перестает работать. Ведь процесс сплетничанья должен приносить удовольствие. А какое уж тут удовольствие — обсуждать чужие радости? Сплошное расстройство. Нет, она будет молчать. И подвергать рассмотрению мою личную жизнь, — Дорис хищно оскалилась, — ей теперь не захочется. Крыса облезлая... Алан, которому эти логические выкладки показались весьма сомнительными, хотел возразить, но успел лишь покачать головой, одновременно поднося к уху зазвонивший телефон. А переговорив, повернулся к Дорис: — Детка, Марджори просит меня ненадолго вернуться: у нее возникла какая- то проблема, которую надо срочно решать. Ты сейчас куда? — Пойду домой. Постарайся отвязаться от старушки побыстрее, ты и так завален работой по горло. Дорис поднялась и, бросив на крысу облезлую победный взгляд, направилась к двери. Последовавший вскоре вслед за ней Алан, напротив, старался смотреть исключительно себе под ноги. Переговоры с миссис Кидд не заняли много времени, и спустя полчаса Алан уже шагал к дому Дорис. По дороге он заглянул в сувенирную лавку и купил розового пасхального зайчика, сидящего на задних лапках рядом с миниатюрной ветряной мельницей. Крылья мельницы вращались, если на них сильно подуть, и Алан подумал, что его малышке это непременно понравится. Помахивая пакетом с зайцем, он завернул за угол... и около витой железной ограды увидел красный автомобиль, явно не принадлежащий ни одному из соседей Дорис. Алан подошел к входной двери и похолодел, услышав громкий мужской голос, раздававшийся из недр дома. Когда он вошел, ему представилась следующая картина: в глубине комнаты на ручке кресла сидела растерянная Дорис, а перед ней возвышался патлатый рыжий детина в потрепанных джинсах и длинной майке навыпуск. Детина обернулся и устремил на Алана приветливый и радостный взгляд. Ну, разумеется! Это был Кевин ОТрэди собственной персоной. — А, Блайт, вот и вы! Значит, все это чистая правда. Ну, здравствуйте! — Дорис, — процедил Алан сквозь зубы, — что этот человек здесь делает? — Послушайте, Блайт, — молниеносно отозвался ОТрэди, слегка пригасив сверкающую улыбку, — воспитанные люди отвечают на приветствие. — Дорис, — повторил Алан, — ответь мне, что этот человек здесь делает? — Р-ради всего святого, — произнесла Дорис, заикаясь, тревожно следя за обоими мужчинами, — только не надо нервничать, Алан, я все объясню... — Однако... — протянул ОТрэди, поднимая желтые брови, — я смотрю, вы совсем запугали девушку, Блайт. Она у вас пикнуть боится. Похоже, вы с женщинами практикуете те же воспитательные методы, что и со студентами. Дори, оказывается, вот что тебе нравится? А в угол на колени он тебя не ставит? То-то я никак не мог поверить, когда мне рассказали о твоем новом увлечении... — Не увлечении! — яростно выкрикнула Дорис, одновременно метнув на Алана молящий взгляд. — Это у тебя были увлечения! Десятки увлечений! Не ставь меня на одну доску с собой! Ну ладно, ладно, — ОТрэди выставил вперед ладони, — не нужны мне снова эти скандалы. Я думал, ты давно все забыла, Дори, мы встретимся, просто как старые друзья, и ты познакомишь меня со своим... новым другом. Не знаю, интересно ли это тебе, но у меня тоже появилась постоянная подружка — очень милая девушка, лингвист, знает чертову уйму языков... Я, конечно, не думал, что мы будем устраивать совместные пикники, но, мне казалось, можно иногда встретиться и поболтать... Слушайте, Блайт, не смотрите на меня волком: я оказался по делам в Эшфорде и просто захотел повидать Дори — без всяких задних мыслей — и убедиться, что у нее все в порядке. А сразу впадать в истерику, кричать — ну зачем же так? — ОТрэди похлопал ресницами, выдержав небольшую паузу. — Я ведь не злодей какой-нибудь. Ну, жили вместе, ну, расстались. У всех же есть какие-то истории за плечами, Что ж теперь, все время оборачиваться и плеваться? И кстати, в том, что с тобой тогда случилось, Дори, моей вины нет. Я это тогда говорил и сейчас повторю. Давай без обид: что было, то прошло, у тебя теперь новая жизнь — похоже, вполне благополучная. Я же могу оставить за собой право просто помнить тебя? Честное слово, Блайт, я не собирался перебегать вам дорогу или что-нибудь в этом роде. Так, зашел — все-таки мы с Дори довольно долго были близкими друг другу людьми. Разве нет? Однако, я вижу, мое присутствие не вызывает у вас особого энтузиазма, и чашечку чаю мне здесь не предложат. Ладно, я пойду. Надеюсь, после моего ухода в ваших отношениях вновь воцарится полная гармония. Может, еще увидимся в менее нервозной обстановке. Пока, Дори! Счастливо, Блайт! Когда дверь захлопнулась, Алан тяжело опустился на стул и уставился в стену. Дорис робко приблизилась и села на ковер у его ног. Продолжительное время оба молчали. Дорис первой нарушила тишину, казавшуюся особо гнетущей после громкой жизнерадостной болтовни ОТрэди. — Алан, а что у тебя в пакете? — М-м? Это зайчик. — Какой зайчик? — Пасхальный. Тебе. Зачем ты его впустила? — Он позвонил, и я подумала, что это ты. Ты ведь уже забывал ключ раньше. Я открыла, он вошел. И с порога начал смеяться, трещать... Безостановочно трещать! Так всегда бывало, особенно после... Но я даже не могла его толком слушать. Я страшно испугалась, что ты сейчас придешь и... — Ну, не надо, — Алан прижал голову Дорис к своим коленям и принялся гладить ее по волосам, — все похоронено и забыто... — А можно мне посмотреть на зайчика? — Можно. Когда Дорис разрывала бумажную упаковку, Алан набрал побольше воздуха и произнес: — Если я попрошу, ты выйдешь за меня замуж? Дорис на секунду замерла, не выпуская из рук надорванный пакет. — Если попросишь, то, наверное, выйду. — Ну тогда я прошу тебя. Дорис аккуратно поставила игрушку на пол, подула на крылья мельницы и подняла на Алана глаза: — Ну тогда я согласна. — Будущая невестка, мы знакомы уже два с половиной дня и до сих пор не выпили по этому поводу шампанского. По-моему, это упущение. Как вы относитесь к такому предложению? Дорис, свернувшаяся клубочком на диване, скорчила гримасу и покачала головой: — С детства терпеть не могла газированную воду, а с возрастом перенесла это чувство на шампанское. Знаю, большинство меня не поддержит, но я просто ненавижу это ощущение, когда во рту что-то шипит и пузырится. — О каком большинстве ты говоришь? — откликнулся Алан из другого угла дивана. — Если Сиду так хочется, пусть он и пьет. А я уже больше не могу ни есть ни пить: все то время, что мы у тебя гостим, Сид, ты только и делаешь, что пытаешься усадить нас за стол. Хочешь, чтобы Дорис по возвращении домой не влезла ни в один из своих костюмов? А сам ты, я смотрю, втянулся в этот процесс — за последние годы ты раздался раза в полтора. — Зато ты как был тощим и костлявым, так и остался. Что касается твоей прелестницы, было бы преступлением испортить ее божественную фигуру. И все же, ребята, я что, из нас троих один настоящий химик? Дорис, научить тебя, как быстро удалить из шампанского углекислоту? Дорис энергично покивала. Алан покосился на нее и подумал, что она удивительно быстро нашла общий язык с его братом. Пожалуй, ему это нравилось. — Можно, конечно, просто оставить шампанское открытым ровно на четыре часа — за это время оно полностью выдохнется. Установлено опытным путем. Но есть способ проще: кинуть в бокал кусочек шоколада — только хорошего, который быстро не растворится. Пузырьки углекислоты стремительно притягиваются к шоколаду, после чего он всплывает на поверхность, а пузырьки лопаются. Затем шоколад сам снова опускается на дно, и весь процесс повторяется с начала. После нескольких рейдов вверх-вниз шоколад на сто процентов очистит шампанское от газа. И превратит его, между прочим, в редкостную гадость. Так-то, Алан, тебе еще есть чему поучиться у старшего брата. — Ну да, Сид, остаток жизни я проведу, превращая шампанское в воду при помощи шоколада. Возможно даже, под это ноу-хау нашей лаборатории выделят дополнительное финансирование. — Дорис, как ты терпишь этого зануду? Ты хоть представляешь, какая тебе предстоит с ним жизнь? — Надеюсь, что замечательная. — Дорис пододвинулась к Алану и пристроилась рядом с ним. — Но занудство — вещь не самая страшная. У моего будущего мужа есть качество куда хуже: он ужасно ревнив! — А ты что, даешь для этого повод? Ничуть! Правда, правда! Вот, например, несколько недель назад руководство факультета раздобыло одного восьмидесятилетнего миллионера, который мог бы поделиться своими капиталами с нашей лабораторией. Дела с финансированием в самом деле обстоят не очень хорошо. Миссис Кидд — это мой босс — сказала, что старичок падок на женскую красоту, и велела нашим дамам в день его визита быть при полном параде. Мы же все заинтересованы в том, чтобы этот денежный мешок раскошелился. Миллионеру организовали роскошную экскурсию, наглядно продемонстрировали результаты научных исследований, поделились планами на будущее, да еще устроили фуршет. Он остался всем доволен и пообещал золотые горы. Казалось бы чего лучше? Но нет: Алан своим острым глазом заметил, что до прихода старичка две верхние пуговицы на моей блузке были застегнуты, а после его ухода они оказались расстегнутыми. Так он по этому поводу учинил целое следствие. А ты говоришь, зануда... А вот еще история. Пару дней назад мы оба торчали на кухне, на мне были надеты коротенькие шорты и топик. Жарко ведь. Я резала салат, он читал. Тут позвонили в дверь, и я было пошла открывать, так Алан мгновенно оторвался от своего журнала и схватил меня, как клещами. Как я, мол, могу идти в таком виде? Вдруг пришел какой-нибудь незнакомый мужчина, а я почти голая! Представляешь, Сид? — Скажите спасибо, что я засыпаю от сытости, — отозвался Алан, — иначе я не позволил бы вам безнаказанно обсуждать мои недостатки в моем же присутствии. Вам еще не надоело за два дня? — Ну нет, сегодня мы только начали! А что, пуговицы на твоей кофточке действительно расстегнулись сами собой? Берегись, Дорис! Мой брат — опасный человек, он может попытаться тебя утопить, как однажды пытался утопить меня. — Я не знала такого факта из его биографии! То есть как: утопить? По- настоящему? — Это надо у него спросить. Во всяком случае, он толкнул меня в воду, когда я сидел на ветке дерева прямо над маленькой речушкой и старался поймать водомерку. — А зачем ты сжевал все жевательные резинки из моей коллекции? — огрызнулся Алан. — Я их больше года собирал. Смейтесь, смейтесь, а я тогда впервые за несколько лет заплакал, обнаружив, что от моей коллекции остались одни измятые рваные фантики. Так я же тебе отомстил за сломанный космический вездеход! Как он тарахтел, как славно ползал по песку... Второй такой мне бы уже не купили. А мой младший брат умудрился оторвать ему гусеницы! Подозреваю, преднамеренно... Правда, к чести Алана надо признать, он не стал доводить свое черное дело с утоплением до конца и даже помог мне выбраться на берег. Как оказалось, река в том месте была достаточно глубокой, и я от неожиданности нахлебался воды. Мы оба перепугались и ничего не рассказали родителям... Да, дорогая Дорис, мне есть что вспомнить. В старших классах мы оба увлеклись химией, так Алан умудрился устроить взрыв в школьной лаборатории. — Как?! — Дорис даже подскочила на диване. — Вот это роскошная новость! Вот если бы про это узнали наши студенты! Мистер Блайт — педант, аккуратист, вечно устраивающий разносы лаборанткам за небрежное отношение к опасным реактивам... Что же ты сотворил, милый? — Добавил соляную кислоту к цинку при нагревании, — нехотя ответил Алан. — И все прошло бы нормально, если бы воронка с кислотой не перевернулась. Между прочим, когда эта гремучая смесь грохнула и во все стороны полетели осколки стекла, первое, о чем я подумал, так это о том, как обрадуется Сид. Хватит хохотать, черт вас возьми, это был первый и последний раз, когда у меня что-то взорвалось. — Это верно. Хотя ты никогда не был особенно силен в неорганике. — Что?! — А разве я не прав? Разразился скандал, но на защиту брата грудью встал учитель химии. Он сказал, что нельзя ругать такого способного мальчика: эксперименты, пусть даже неудачные, — неотъемлемая часть науки. К счастью, ни один осколок не попал Алану в лицо, а вот руки порезало здорово. Он потом ходил перебинтованный, и бедная мама все время порывалась кормить его с ложечки. Тогда Алану было, кажется, лет пятнадцать. — Значит, я, соответственно, только родилась. Жаль. Я хотела бы учиться с тобой в одном классе, мое сладкое сердечко. Тебе было очень больно? Я тоже могла бы кормить тебя с ложечки. А еще мы бы вместе ходили на танцы и целовались под музыку в темноте. — Алан не ходил на танцы. Целовался ли он с девочками, я не знаю: я при этом не присутствовал. — Представь себе, Сид, иногда такое случалось. Только девочки мне доставались по остаточному принципу: всех более или менее симпатичных тут же уводил мой старший брат. Я мог рассчитывать лишь на тех серых мышек, которые не удостоились его внимания. Это счастье, Дорис, что ты не училась со мной в одном классе: если бы Сид позарился на тебя — а я в этом не сомневаюсь! — я бы точно его утопил. Конечно, он всегда пользовался успехом, благодаря своей жизнерадостности и предприимчивости. — Да, а ты уже тогда был угрюмым букой. Так что ты ничего не потеряла, будущая невестка, за истекшие тридцать лет Алан почти не изменился. Разве что немного отъелся — в юности он вообще был ходячим скелетом — и постригся. — Bay! У него были длинные волосы? Алан, я бы с ума сошла от восторга, если бы увидела тебя тогда! Обожаю, когда у мужчин длинные волосы. Теоретически, разумеется, я хотела сказать. Вообще, я обожаю только тебя... — Да, у него были длинные патлы, что, на мой взгляд, не придавало ему дополнительной красоты. Он смахивал на средневекового инквизитора: неудивительно, что девочки предпочитали меня. Его, вероятно, просто инстинктивно боялись, ведь каждая женщина — немножко ведьма. Ты со мной согласна, Дорис? — Отчасти. Но на самом деле вы очень похожи. — Внешне — да, а характеры у нас совершенно разные. В общении с противоположным полом именно эта наша непохожесть и играла главную роль. Правда, моя жизнерадостность дорого мне обошлась: я ведь женился первый раз в девятнадцать лет. Не самый подходящий возраст для вступления в законный брак, но ситуация была безвыходной... Зато теперь у меня есть замечательная дочка Джессика — умница, первая в нашей семье представительница мира искусства. Так что я ни о чем не жалею. Тебе обязательно надо будет с ней познакомиться, Дорис. Так вот, возвращаюсь к теме длинных волос. Алан их отстригал по мере получения образования: по окончании школы сделал прическу покороче, после колледжа — еще короче и так далее, пока не стал вполне серьезным человеком. — Я, в отличие от тебя, всегда был серьезным человеком. — Даже когда отламывал гусеницы у моего вездехода? — Слушайте, вы, хватит хихикать: я такой, какой есть. И давайте заканчивать этот вечер воспоминаний: уже поздно, а нам с Дорис завтра утром нужно трогаться в обратный путь. Черт, я так пригрелся на этом диване, нет сил подняться. Ладно, Сид, обещаю: теперь мы появимся у тебя на Рождество и точно выпьем шампанского. Шоколад привезем с собой. Церемония, состоявшаяся вскоре после окончания летних экзаменов, была более чем скромной. Единственная гостья — миссис Марджори Кидд — вела себя именно так, как от нее и ожидали: умиленно улыбалась, комкала абсолютно не нужный ей кружевной платочек (плакать она явно не собиралась, но не могла отказаться от столь трогательной детали, неотъемлемой в подобной ситуации) и не умолкала ни на секунду — по ее собственным словам, от волнения. Кроме того, раз в десять минут она принималась лихорадочно ворошить содержимое своей сумочки, проверяя, на месте ли билет на поезд: через несколько часов миссис Кидд должна была уехать к каким-то дальним родственникам, которых она навещала каждое лето. Дорис заявила, что они с Аланом непременно ее проводят, поэтому на вокзал отправились все втроем. — Ох, деточки, — растроганно говорила миссис Кидд, переводя нежный взгляд с одного на другого, — все у нас перевернуто с ног на голову. Ведь это вам сейчас следовало сесть в украшенную цветочками машину и отправиться в настоящее свадебное путешествие, а я должна была бы остаться и махать вам вслед. А у нас все наоборот: я уезжаю, вы остаетесь. И никакой романтики... — Надеюсь, ваш поезд не будет украшен цветочками, — пробормотал Алан, которого порядком утомила нервозность сегодняшнего дня, завершившегося этим нескончаемым пребыванием на вокзале. — Голубчик, ну что вы опять бурчите? Что за недовольное выражение лица? У вас же сегодня такой день, неисправимый вы человек: взгляните, какая у вас прелестная жена! Как ей идет это платье (деточка, салатовый — это твой цвет)! Как на нее смотрят все мужчины... — Вы, пожалуйста, позвоните нам, миссис Кидд, — торопливо перебила ее Дорис, — и расскажите, как доехали. Сейчас так жарко, что я вам даже завидую: ближайшие несколько часов вы проведете вполне комфортно. А вот у Алана в машине нет кондиционера, там невозможно находиться... Наконец миссис Кидд, еще раз горячо расцеловавшая обоих, решила занять свое место. Последние ключевые наставления она давала уже из дверей вагона: — Алан, дружок, не ссорьтесь со своей женой по любому поводу — она просто чудо. Помните, как вам повезло, и будьте снисходительным! Повернитесь- ка к свету... Да, у вас пиджак испачкан помадой: это я так неудачно вас обняла. Дорис, Дорис, ты поняла, милая? Это я испачкала помадой пиджак твоего мужа, так что не думай ничего плохого. Береги его нервы, мужчины — такие ранимые существа! Кондиционер в машине — не главное, хотя при такой жаре... Ничего, он купит новую машину, если ты попросишь. Ну все, будьте счастливы, мои дорогие! Я непременно вам позвоню, как только доберусь до места, так что не скучайте! Дорис, помахивая сумочкой, какое-то время задумчиво глядела вслед уходящему поезду, потом неожиданно хихикнула и, не оборачиваясь, произнесла; — Представляю, какой шок будет у моих остолопов, когда я объявлю им в сентябре, что теперь меня следует называть миссис Блайт! Бедняжки. Если они решат, что я намерена применять на практике твои методы преподавания, то перепугаются до смерти. Она немного помолчала, улыбаясь своим мыслям, а потом мурлыкающим тоном добавила: — Оцени мою выдержку, милый. Я уже четыре дня лопаюсь от желания сообщить тебе одну новость, но решила сделать это именно сегодня. Марджори сказала, что после университетского юбилея — то есть в октябре — намерена уйти. Она оставит за собой только несколько лекционных часов в неделю. Ты догадываешься, кто, по ее мнению, должен возглавить лабораторию? Разумеется, свои рекомендации она передаст Доновану только после официального разговора с тобой, но мне почему-то кажется, что ты не будешь возражать. Более того, я уверена, что и Донован не будет возражать. Все справедливо, милый. Кто больше тебя этого заслуживает? Я, например, убеждена и готова довести до сведения всех и каждого: более достойного, здравомыслящего и компетентного претендента просто не существует. Правда, правда! Алан, стоявший позади супруги, не удержался, наклонился и стремительно поцеловал ее в нежную белую шейку, нагретую косыми лучами заходящего июньского солнца.

МАЛЫШ

— Как это важно — иметь узкую специализацию! Вот тебе, Джесси, повезло, ты заняла нишу в своей профессии, и теперь ты нарасхват! Джессика затянулась сигаретой и улыбнулась. Сидя в маленьком уличном кафе под пестрым зонтом, она воодушевленно обсуждала с приятельницей новую работу. В телесериале Мэддингтон-колледж, снимаемом киностудией Серендипити пойнт филм (где Джессика трудилась уже семь лет), планировались двадцать две серии, но при наличии стабильного рейтинга не исключались съемки и второго сезона. — Это не везение, Кайли. Знаешь, сколько пришлось вкалывать, чтобы меня заметили? Чтобы застолбить этот участок и не быть простым исполнителем чужих замыслов? Теперь я могу фантазировать сколько угодно, могу сама придумывать маски, создавать эскизы грима, а уж потом воплощать их в жизнь. Правда, фантазия у меня какая-то извращенная... Мне кажется, началось все с похвалы самого Дональда Сазерленда. Года три назад он мимоходом бросил, что никакой доктор Франкенштейн не сотворил бы таких живописных уродов, какие получаются у меня. Его услышали, и с тех пор дело пошло. А после двух сезонов Кладбищенских сказок я вообще стала признанным авторитетом в области нечистой силы. Кайли засмеялась и тоже полезла в сумочку за сигаретами. — Я же говорю, повезло... Может, в тебе самой есть что-то потустороннее? Заостренный нос, волосы цвета воронова крыла... Это ведь твой натуральный цвет? — Да, но это не потустороннее, а наследственное. У моего папочки такие же иссиня-черные волосы, а у дядюшки — орлиный клюв. Просто среди наших предков были индейцы — чертовщина тут ни при чем. Хотя... Мой дядюшка читает лекции в одном из университетов и, насколько я знаю, слывет грозой студентов. Наверняка внешность страх наводит! — Как бы то ни было, работой ты обеспечена надолго. Ладно, расскажи, о чем этот Мэддингтонколледж? — Действие происходит в студенческом городке. В этом колледже учатся только отпрыски всякой нечисти: вампиров, оборотней, ведьм, черных колдунов. Но вот руководство колледжа почему-то решает, что пора нарушить вековую традицию, и набирает обычных молодых людей. Юных ведьмаков строго-настрого предупреждают, чтобы они не применяли к людям свои методы воздействия. Те, конечно, все равно принимаются гадить новичкам, но те не остаются в долгу и изыскивают способы ответить. Например, поставить кувшин с холодной водой над дверью или натянуть веревку поперек коридора. Ну и любовные линии, конечно. Ведьмы привораживают хорошеньких мальчиков, упыри гоняются за хорошенькими девочками... В общем, классическая молодежная комедия с мистическим уклоном. По-моему, товар ходовой. — Да, наверное, хотя это не тот сериал, который я рекомендовала бы для семейного просмотра. Юмор там наверняка тупой, но тинейджерам понравится. Готова спорить, второй сезон вам обеспечен. Джессика подняла темные очки, укрепила с их помощью развевающиеся волосы и прищурилась, ослепленная яркими бликами, скользящими со стекол проезжающих автомобилей на витрины магазинов и обратно. Тени зонтов над столиками, плавящиеся на асфальте, постепенно удлинялись — в горячих звуках и запахах растворялось медовое предчувствие лета. В мае Джессике всегда казалось, что оно будет бесконечно долгим и принесет сотни перемен к лучшему, но в стремительно наступающем сентябре, неотвратимость которого можно было прочувствовать даже в душный июльский вечер, выяснялось, что опять ничего не изменилось. Джессика повертела чашку с остатками кофе и решилась наконец сообщить еще один факт: — А верховодит мэддингтонской бандой нечисти вампир по имени Отто. Ты знаешь, его играет совершенно потрясающий мальчишка — Том Андерсон. У него получается не монструозный злодей, а мелкий хитрый пакостник с острыми зубками. Этот Том снимается лет с десяти, но я с ним ни разу не сталкивалась. Вроде он мелькал во многих фильмах, но я почему-то запомнила его только по дурацкой детской сказке, где он был младшим из семи братцев- гномиков и жил в банке из-под консервированных овощей. Удивительный парень, просто удивительный — бездна обаяния, органичен, пластичен... Привлекателен чертовски, но не сладенький. Есть в нем что-то... из другой эпохи. Может, пустышка, а может, нет — во всяком случае, он на голову выше всех в этом сериале. С ходу выдает такие экспромты: ювелирно точные попадания на уровне интонаций, мимики, жестов. Если нужно, он в каждом дубле играет по-разному, и все трактовки так хороши... Не пойму, как потом из этого многообразия выбирают единственный вариант. Знаешь, когда Том на площадке, почти никто не уходит: все смотрят, что он вытворяет. У него получается настолько сочно, настолько комично... Интуиция, вероятно, потрясающая. А какие глаза... Огромные и голубые. Просто сказка. Ты о нем не слышала? Кайли пожала плечами и раздавила окурок в пепельнице. — Кажется, слышала — точно сказать не могу. Мой тебе совет: не подпускай близко эту бездну обаяния. Юные гении, с малолетства испорченные славой, в большинстве своем редкостные подонки. Они считают, что весь мир вращается вокруг их персон, и представления не имеют об элементарной порядочности. Им легко играть мелких пакостников... С таким звездным мальчиком даже не развлечешься — братец-гномик все в итоге испоганит и не оставит о себе приятных воспоминаний. К тому же он наверняка наркоман... Будешь еще кофе? Тогда, может, пойдем? — Да, пора. — Джессика поднялась и снова нацепила на нос очки. — Нет, он точно не наркоман. Собственно, я и не претендую на его внимание. Предпочитаю гномиков постарше. Мальчик и так нарасхват, за ним вечно бегает стайка маленьких щебечущих актрисочек. И потом, что мне с ним делать? Выдувать пузыри из жвачки — у кого больше получится? — Минуту назад ты расписывала его гениальность. При чем тут пузыри? — А при чем тут гениальность? Что у него на самом деле за душой, я не знаю. — Ну и не пытайся узнать. Ты сейчас куда? — Работать, дорогая! У нас три дня подряд натурные ночные съемки, так что пора ехать — в шесть я должна быть на месте. Джессика немного лукавила, заявляя, что Том ей вовсе не интересен. Она действительно предпочитала не заводить романов с актерами, справедливо полагая их привередливыми, манерными и постоянно рисующимися себялюбцами, чьи непомерно завышенные амбиции редко соответствуют степени таланта. Однако Том отличался на редкость положительной энергетикой, притягивающей симпатии окружающих. Он тоже все время играл, но у него это выходило легко, забавно и самоиронично. К тому же Джессике, нередко сталкивающейся с Томом взглядами, казалось, что под неизбежно присущей всем этим ребятам шелухой и пустозвонством здесь можно отыскать нечто настоящее — и это настоящее окажется не таким уж плохим, что бы там ни говорила Кайли об испорченных славой подонках. Главным и неисправимым недостатком Тома был его юный возраст — оценив разделяющую их пропасть в восемь лет, Джессика вздохнула. Потом вспомнила про носящихся за Томом смазливых старлеток и злорадно резюмировала: Сколько же вам, милочки, придется пережить неприятностей! Сколько разочарований! И между прочим, большинство из вас ничего не добьется на актерском поприще. Будете гоняться за крошечными ролями, станете подстилками для целой армии режиссеров, продюсеров и агентов, но только попусту растратите молодость. Неожиданный итог немного утешил Джессику, и дальше она отправилась повеселевшая. Том сидел в кресле с высокой спинкой, глядя сквозь свое отражение в зеркале. Время от времени он выныривал из омута размышлений и принимался гипнотизировать Джессику (после многих лет работы перед камерой глубокий взгляд был поставлен у него вполне профессионально, как голос у оперных певцов), но она этого упорно не замечала и легкими мазками наносила темный тон на крылья его носа, придавая ему хищную остроту. Сегодняшняя съемка подразумевала особое освещение — Джессика пришла к выводу, что понадобятся дополнительные средства, дабы визуально сделать довольно правильный нос Тома еще тоньше. Поразмышляв несколько секунд, она принялась энергично растушевывать вертикальный светлый блик. Тут Том наконец открыл рот: — Джессика, ты рисуешь мне клоунский нос? — Не клоунский, а вампирский. Пожалуйста, сиди молча. — Но мне хочется с тобой поговорить. А говорить с тобой я могу, только когда ты на мне рисуешь. Едва заметные ударения на слове тобой свидетельствовали, что Том решил не ограничиваться малолетними поклонницами и максимально расширить круг общения. В таком случае держаться следовало непреклонно. — Когда я работаю, тебе лучше молчать. Чтобы лицо оставалось неподвижным. — Тогда, может, ты будешь о чем-нибудь говорить? По правде, не имеет никакого значения о чем. Я бы просто смотрел и слушал. С огромным удовольствием. Однако, — подумала Джессика, — какие интонации. Прыткий мальчик. — Если тебе скучно, слушай плейер, как другие. — В твоем кресле мне сидеть совсем не скучно, а приятно, — заявил Том, вновь ненавязчиво подчеркнув слово твоем. — А музыку я не люблю, она меня раздражает. — Любая? И классическая? — Любая, если она гремит у меня в ушах. Я всегда слышу один барабан: бам, бам, бам — отбивает ритм прямо мне по мозгам. — Может, просто стоило отрегулировать громкость? Или послушать музыку, где нет барабана? Какие-нибудь популярные мелодии в обработке для фортепиано или гитары? Пожалуйста, не дергайся... Или, например, гершвиновскую Рапсодию в стиле блюз. Там ничего по мозгам не стучит. Это потрясающая музыка. Том чуть-чуть повернул голову: — Издеваешься? — И не думала, — твердо ответила Джессика, возвращая голову Тома в прежнее положение. Том слегка пожал плечами, а потом неожиданно, немного фальшивя, но в целом вполне сносно промычал мелодию рапсодии. Вид при этом у него был торжествующий. Джессика даже не пыталась скрыть изумление. — Ну, Том, если ты хотел меня удивить, то тебе это удалось. Значит, Гершвина ты все же слушал? — Еще сколько! Страшно вспомнить. Мой отец — настоящий фанат. Скупал все диски с его музыкой и гонял их часами. Когда я еще жил дома, мне тоже приходилось наслаждаться. За компанию. — А сейчас ты живешь не дома? — Не-а, снимаю квартиру на пару с приятелем. Он занимается фотографией, вся берлога завалена снимками. Спит и видит когда-нибудь открыть галерею. По крайней мере, это тихое увлечение — куда лучше, чем меломания. Знаешь, один мой знакомый пошел слушать оперу. Когда его потом спросили, все ли понравилось, он ответил: Все, кроме тех ребят, которые весь вечер пели. Джессика невольно засмеялась: — Хорошо, некоторые факты твоей биографии мы прояснили, а теперь помолчи и открой рот. Будем клеить зубки. К первому получасовому перерыву Джессика, никогда не любившая ночных съемок, успела замерзнуть и устать. Она сидела на складном стульчике, накинув на плечи теплую куртку, и торопливо докуривала сигарету, держа ее пинцетом для искусственных ресниц. Вскоре ей вновь предстояло заняться обновлением и видоизменением уже немного потекшего грима, но еще несколько минут покоя были в ее распоряжении. Ощутив чье-то присутствие, она обернулась и снова увидела вездесущего Тома, закутанного в черную узорчатую пелеринку, напоминавшую крылья летучей мыши. Нет, не напрасно она потратила на него столько сил и времени: в стороне от слепящего света прожекторов он действительно выглядел жутковато. Клыки зловеще поблескивали, и если бы Джессика не знала, что приклеила их собственноручно, то, пожалуй, испугалась бы. — Супер! — восхитился Том оригинальным способом Джессики держать сигарету. — А почему ты боишься взять ее пальцами? — Потому что тогда мои пальцы пропахнут табаком, а это никому не понравится... Не пора еще заняться твоим лицом? Зубы не отваливаются? — Подожди... Ты просила молчать, когда ты работаешь. Но сейчас ты явно бездельничаешь, может, поболтаем? — О-о-ох, — Джессика постаралась подавить зевок, — честно говоря, я устала... — Понимаю. — Том подтащил еще один стульчик и плюхнулся на него. — Сейчас ты тоже говорить не можешь... Но бывают в твоей жизни моменты, когда ты расположена к общению? Обсудили бы творчество Гершвина, спели бы один из его регтаймов... Шучу, шучу. Я смотрю, ты совсем скисла. Засыпаешь? Давай я тебя взбодрю. Хочешь послушать какую-нибудь забавную историю? Я их много знаю. — Не сомневаюсь. — Джессика поднялась. — Поболтаем в другой раз, Том. Мне пора работать. Эти три ночи почему-то дались ей невероятно тяжело: постоянно болела голова, слипались глаза, однако днем выспаться не удавалось. Она дремала урывками, но и во сне продолжала клеить латексные носы и закапывать имитированную кровь в желатиновые укусы и порезы. Джессике казалось, что она двадцать четыре часа в сутки орудует кисточками и шпателем, а яркое освещение, наполнявшее гримерную и многократно усиленное зеркалами, усугубляло усталость и головную боль. Том, напротив, выглядел свежим и бодрым. Теперь он и не думал молчать, пока она возилась с его лицом: истории о всевозможных курьезах, приключившихся с ним или с его знакомыми на съемочной площадке, сыпались из Тома, как из рога изобилия, — не стоило и пытаться заставить его умолкнуть. В третий вечер, когда Джессика превращала его лицо в бледную маску, нанося влажной губкой светлый тон, Том ткнул пальцем на столик у зеркала: — Это капсулы с искусственной кровью? — Нет, получше. Внутри специальный порошок, соприкасаясь со слюной, он превращается в красную пену. Можно плеваться, сколько угодно, пена будет бить изо рта фонтаном. — Супер! — Том оживленно заерзал в кресле. — Ни разу не пробовал. — А они не для тебя приготовлены. Насколько я знаю, у тебя вообще нет подобных сцен. Ты же кусаешься, а не отгрызаешь головы? Том почесал ухо: — Можно взять одну? Пожалуйста, Джессика! Мне пришла в голову замечательная мысль, как использовать такую штуку. — Представляю себе. Будешь пугать соседа по квартире? Надеюсь, что не девочек на улице. А впрочем, бери. Том потянулся к столику. По пути его ладонь замерла, вильнула в сторону и стремительно скользнула по ноге Джессики от бедра до колена. Не откладывая воспитательные меры на потом, Джессика схватила со стола первое, что нащупала, — объемный флакон с закрепляющим лаком — и стукнула Тома по пальцам. Она хотела размахнуться посильнее, но сработал профессиональный рефлекс: от боли у парня могли выступить слезы, и тогда пришлось бы заново накладывать на веки слой грима. — Было бы за что, — пробурчал Том, морщась и потирая руку. — Можно подумать, я что-то почувствовал через твой дурацкий халат и джинсы. — Значит, за намерение, — леденящим тоном процедила Джессика. — Сделаешь это еще раз, намажу твою физиономию такой дрянью — тебя потом неделю будут принимать за брата-близнеца Фредди Крюгера. — А тебя уволят. — Черта с два. Скажу, что у тебя неожиданно обострилась давняя аллергия. Том помрачнел и не проронил ни слова, пока она колдовала над его лицом. Сдергивая накидку, Джессика не могла не позлорадствовать: — Вот и умница. В кои-то веки ты помолчал, а я поработала спокойно. Какое счастье, что через несколько часов все закончится! Отправлюсь домой и отдохну наконец от твоей трескотни. Вместо ответа Том оскалил клыки и издал душераздирающий звук — нечто среднее между стоном заживо погребенного и волчьим воем. Джессика непроизвольно отскочила. — Получается! — удовлетворенно заметил Том, вылезая из кресла. Он посмотрел на Джессику сверху вниз и щелкнул пальцами. — Все-таки я что- то могу! Будем считать, мы квиты. Солнце поднялось довольно высоко, но только что проклюнувшееся лето чувствовало себя еще не вполне уверенно: хотя день обещал быть жарким, пока было по-утреннему свежо. Джессика накинула джинсовую куртку, нацепила неизменные черные очки и двинулась к машине. Краем глаза она видела, как Том, скрытый в тени массивного автофургона, перевозящего осветительную аппаратуру, экспансивно объясняется с одной из занятых в съемках девочек. Вот он принял из рук собеседницы какую-то записочку и поцеловал в щечку. Джессика отвернулась. На переднем сиденье обнаружилась забытая бутылка с минералкой. Джессика со вздохом отвинтила крышку, глотнула чуть солоноватую воду и едва не поперхнулась: в окошко вдруг вплыла ветка с клейкими, нежно- зелеными ароматными листьями. — Приветик! — заявил Том, чья голова не замедлила появиться вслед за веткой. — Хотел в знак примирения подарить тебе цветы, но передумал: слишком банально. А этот сук тоже можно поставить в вазу, сесть рядом и воображать, что ты в лесу. — Зачем ты ломаешь деревья, гадкий мальчик? Никто не видел? Посмотри, эти листочки только распустились. Они тоже хотели пожить — хотя бы месяца три, до осени. А ты их приговорил. — Да... — задумчиво протянул Том, крутя ветку в пальцах, — чувство прекрасного у тебя несомненно имеется. Но и в процессе умирания есть своя меланхолическая прелесть. Кажется, это не мои слова. Это точно не мои слова! Откуда же я их знаю?.. Но вообще, я не об этом. Ты не подбросишь меня, а? Джессика даже приподняла очки, чтобы Том оценил степень ее возмущения. Он будет на ее глазах выяснять отношения с шустрыми потаскушками, а она выполнять роль его личного водителя? С какой стати? — Я гример, а не таксистка. Том. И я еду к себе домой. — Ну вот и славно. Я вовсе не прошу подвозить меня до двери, я просто прокачусь с тобой немножко. А потом как-нибудь доберусь к себе, не заблужусь. — Его добродушная улыбка обезоруживала, и ни один контраргумент не приходил на ум. — Понимаешь, в это время суток случается очень много автокатастроф. Вот ты, например, устала, измучилась — значит, можешь задремать за рулем. А если я буду рядом, то присмотрю за тобой. Кстати, перерабатывать вредно. Знаешь, один мой знакомый пошел покупать компьютер. Продавец ему говорит: Возьмите этот — он сделает за вас половину работы. Мой знакомый отвечает: Тогда я возьму два... Ты лучше глотни еще водички, вмиг освежишься. Дашь мне тоже попить из твоей бутылки? Я не заразный. — Зато ты слишком трепливый. Выносить тебя Долго просто невозможно — укачивает, как на корабле. — Джессика вытянула из его рук ветку и бросила на заднее сиденье. — Черт с тобой, Том, садись. Поехали. Том не заставил просить себя дважды: молниеносно обогнул машину и приземлился рядом с Джессикой. Едва они тронулись с места, Том открыл рот. — Кстати, по поводу заразных. Я слышал, Сити-ТВ запускает новое реалити- шоу, герои которого будут болеть в прямом эфире. Представь себе: несколько человек, сидящих в стеклянном кубе под кучей телекамер, за два месяца постараются подцепить как можно больше болезней, начиная от прыщей и бородавок и заканчивая гриппом и сифилисом! Уверен, от желающих засветиться в этом проекте отбоя не будет. Говорят, им неплохо заплатят. А потом вылечат. Если смогут. Джессика скорчила презрительную гримасу: — Наше телевидение само тяжело больно. Надо же такое придумать... А как они будут заражаться всеми этими болезнями, если их посадят в стеклянный куб совершенно здоровыми? Том поднял брови: — Я об этом не подумал. Черт, действительно интересно! Может, так: в куб поочередно будут запускать всяких вирусоносителей, и любой желающий сможет об них потереться или там еще что-нибудь... Попикантнее... А вообще, все участники этих шоу — полные придурки. Бегают голыми, сидят перед камерой на унитазе, едят со свиньями и думают, что прославятся на всю жизнь. А их забывают через неделю после закрытия проекта. Джессика покосилась в его сторону. — Да... А как еще прославиться никчемным и бездарным? Хорошо, когда есть талант. Вот ты, например. Слава от тебя точно никуда не денется. В твоем возрасте иметь такой внушительный послужной список... Думаю, через пару лет, когда ты немножко возмужаешь, агенты будут просто рвать тебя на части. Том виртуозно выдал целую мимическую пантомиму, выразив поочередно недоумение, смущение и восторженную признательность. — Не будь я пристегнут ремнем, низко бы поклонился. Большое спасибо. — Пожалуйста. А каким успехом ты пользуешься у девушек, — невозмутимо продолжала Джессика, поворачивая налево, — особенно в вампирском обличье. Кстати, у отрицательных героев всегда мощный магнетизм. Это закон. По-моему, все наши юные артисточки сражены наповал твоими чарами. Особенно та малышка в светлых кудряшках... Забыла ее имя... Ну, которую ты целовал сегодня утром. Миленькая! Ты бы занялся ею, чем кататься со мной по улицам. Это было бы логичнее. И принесло бы большие плоды. Остановив машину у светофора, Джессика повернулась вполоборота и бросила на Тома взгляд, в который вложила максимум холодной тяжести. Взгляд снова не достиг цели: похоже, этого солнечного мальчика ничто не могло смутить. — А... Ты видела. Да, эта дурочка мне прохода не дает. Всучила мне свой телефон. Вот... — Том порылся в карманах и извлек картонный квадратик, на котором крупным ученическим почерком с завитушками был выведен номер телефона и имя его обладательницы. — Только, видишь ли, она не в моем вкусе. Мне нравятся не сопливые кудрявые блондинки, а брюнетки с прямыми волосами, серыми глазами и стальным характером. К тому же она патологически тупа. Так что... — Том высунул руку в окно, и белоснежный квадратик упорхнул в неизвестном направлении, — звонить ей уже не придется. Джессика засмеялась и покачала головой: — Ай-яй-яй. Ты самовлюбленный позер, Том. Завтра она вручит тебе еще одну такую же карточку. Кстати, я не говорила, что мне нравятся не высокие голубоглазые блондины, а маленькие лысые толстяки с красными бычьими шеями? Говори, где тебя высадить? Я собираюсь свернуть с бульвара и двинуться к себе. Скользнув по ее руке кончиками пальцев и глядя в пол, Том вкрадчиво произнес: — Может быть, мы вместе доедем до твоего дома? Джессика выдержала паузу. — Мне не составит никакого труда довезти тебя до моего дома. Потом мы вместе вылезем из машины, и ты тотчас же отправишься на все четыре стороны. Если ты этого хочешь — пожалуйста, покатайся еще в моей компании. Но учти: приглашать тебя в гости я не собираюсь. — Согласен, — немедленно ответил Том, выставляя локоть в открытое окно, — ты сделала мне предложение, от которого я не могу отказаться. Слушай, я голодный. Остановишься на углу, чтобы я купил себе гамбургер? — Я не могу здесь останавливаться, — упрямо проворчала Джессика, — и потом есть гамбургеры вредно, это живой холестерин. Я к ним не прикасаюсь. — А я еще не в том возрасте, чтобы питаться только полезными продуктами. Неожиданная шпилька обидела Джессику, и она воздержалась от продолжения разговора. Том весь остаток пути мурлыкал что-то себе под нос и с энтузиазмом любознательного туриста разглядывал улицы. Решив напоследок еще раз проявить характер, Джессика так резко затормозила, что Том чуть не ткнулся в лобовое стекло. — Эй, полегче, — пробормотал он. — Ты что, занималась экстремальным вождением? Мы уже приехали? — Точно. Выбирайся. Район так себе, — заметил Том, осматриваясь, пока Джессика вынимала из багажника дорожную сумку с вещами. Он потянулся: — О-ох, твой автомобильчик мне явно маловат: руки и ноги затекли. А дом вполне приличный. Не забудь ветку — и пожалуйста, поставь ее в воду. Я помогу тебе донести сумку? — Нет. Давай прощаться, вампирчик. Подумай на досуге о моем совете: кем тебе логичнее и выгоднее заниматься. Том расплылся в улыбке: — Я сам решу, что для меня лучше. И потом... Ты же целых полчаса терпела мое общество, не выбросила по дороге? Значит, все не так плохо? Стоп, стоп, не закипай, я удаляюсь. Том совершенно по-дружески взял ее руку и, все еще улыбаясь, поднес к губам. Несколько раз медленно и бережно поцеловал ее пальцы, особое внимание уделив указательному, на котором поблескивало широкое серебряное кольцо, потом повернул руку ладонью вверх и, как заправский кровосос, впился в нежную кожу запястья. Джессике показалось, что через нее пропускают электрические разряды и сейчас она начнет колотиться, как флаг на ветру, от захлестывающих ее жарких пульсирующих волн. Потребовались титанические усилия, чтобы сопротивляться натиску этого мальчика. Если бы Том продолжил в том же духе, она, наверное, отдалась бы ему на капоте собственной машины. К счастью, он отпустил ее руку и отступил на два шага. — Ты тоже подумай на досуге, Джесси. О том, что не все определяется логикой и выгодой. Можно руководствоваться и другими чувствами. И отдохни как следует, — ты устала. Увидимся! Джессика поднялась к себе слегка ошеломлённая, на ватных ногах. Заливавший комнату яркий свет резал глаза ножом, а ее теперешнее душевное состояние требовало полумрака. Она бросилась задергивать шторы и... прямо под своими окнами увидела Тома. Вытянув длинные ноги и запрокинув голову, он полулежал в скверике на узорчатой скамеечке и разглядывал окна. Дальше Джессика следила за ним уже из-за шторы. Посидев немного, Том встал, засунул руки в карманы и не торопясь двинулся восвояси. Джессика проводила его смятенным взглядом и направилась в ванную. — Вопрос в том, стоит ли этому поддаваться, — наставительно сказала она собственному отражению. — Для него это, разумеется, вид спорта или хобби — вроде коллекционирования бабочек. В его годы грешно не ловить всех бабочек подряд. А ты сама знаешь, чего хочешь? Стать очередным экспонатом? Коллекция наверняка еще невелика — парень только берет разгон. Будешь на одной из первых страниц. Которые пожелтеют больше других, а с годами выцветут бесследно. Но ты, во всяком случае, приятно проведешь время. Черт, как же классно он это делает... — Джессика застыла, уставившись на собственную руку, на которой еще красовался след от поцелуя, а затем потрясла головой, чтобы прогнать наваждение. — Не по возрасту способный мальчик. Дивный малыш. И все же... Вопрос в том, стоит ли этому поддаваться... Следующую неделю Том вел себя вполне сносно, не позволяя себе вольностей и ограничиваясь лишь мастерским рассказыванием баек. Вероятно, он придерживался определенной тактики, и Джессика не возражала против такого маневра, со своей стороны ничем не давая понять, что помнит о сцене возле ее дома. Дней через десять Том утром вошел в гримерную, закрывая лицо бейсболкой. Рука была сильно исцарапана. — Ну, — угрожающе сказала Джессика, — чем порадуешь? Том театрально вздохнул и прислонился к стене, не отнимая бейсболки от лица. — Что мне в тебе нравится, Джесси, так это твоя уникальная способность ждать от меня только плохого. Ты безнадежная пессимистка. Это напоминает историю с одним моим знакомым: он попросил у прохожего пять долларов. Тот возмутился: С какой стати? Я вас не знаю. А мой знакомый ответил: Те, кто меня знают, не дадут мне и пяти центов... Но, как это ни смешно, твои опасения не напрасны. Том потоптался на месте и переменил руку, которой закрывал лицо. Вторая выглядела не лучше. — Что с твоими руками, Том? — Это не кошка и не женщина. Да что там руки... Джесси, начнем с того, что вчера у меня был день рождения. — Поздравляю. Дальше. — Между прочим, двадцать один — это серьезно. Подарок за тобой. Так вот, я решил немножко себя порадовать и пошел в парк кататься на роликах. — Том, не надо длинных пауз. Говори быстрее, или я вырву эту дурацкую кепку. Том выпрямился, торжественно отвел руку, и Джессике открылось жуткое зрелище: правая щека и подбородок Тома были покрыты огромными ссадинами, под носом запеклась кровавая корка, а нижняя губа распухла. Джессика издала жалобный вопль и бессильно опустилась в пустующее кресло. — О боже! Ты грохнулся, мерзкий мальчишка? Том присел напротив и попытался улыбнуться, придерживая пальцами разбитую губу. — Я не думал, что, когда скатываешься с горки, развиваешь такую скорость. Полетел, как реактивный истребитель, не успел развернуться и проехался мордой по асфальту... Главное, я честно нацепил на себя наколенники, налокотники, а зачем? Кого волнуют мои колени? Надо было надеть хоккейную маску, — Том не удержался и захихикал, — а в руки взять топор. Джессика взяла Тома за подбородок, повернула лицом к свету и стала разглядывать увечья. — Живописен... Могу порекомендовать своим коллегам использовать тебя в качестве наглядного пособия. — Пожалуйста, рекомендуй меня только симпатичным коллегам. Не хочу, чтобы меня использовали все подряд. — И не надейся, малыш... Со скулы кожа содрана вчистую. Губа раздулась — ничего с ней не сделаешь... Нельзя наносить грим на свежие раны, мой мальчик. Кстати, ты их хоть обработал? Том пожал плечами и пробормотал что-то неопределенное. — Ясно. — Джессика поднялась. — День рождения мало что изменил. Хоть ты и стал совершеннолетним, но ума, извини, не набрал. Кой черт тебя понес кататься на роликах? Пошел бы лучше в океанариум смотреть на морских рыбок... В общем, так: работать с твоим лицом я официально отказываюсь — это опасно, можно занести инфекцию. Ты выпал из съемок минимум на четыре дня. Иди объясняйся. Но сначала покажись врачу, пусть тебя намажут какой-нибудь едкой дрянью и сделают укол побольнее. Тебе это пойдет на пользу. — Ты удивительно добрая девушка, — проникновенно произнес Том, раскачиваясь на стуле, — твои слова дышат такой заботой... Ладно. Я пойду к врачу. Пусть меня мучают и пытают самыми страшными способами, может, тогда в тебе пробудится качество, свойственное всем женщинам, кроме тебя. — Какое? — Жалость, Джесси, жалость. Пару дней Том не появлялся в павильоне. Джессика была уверена, что он поделится впечатлениями от визита к врачу, но он не звонил. Видимо, действовал в соответствии с разработанной стратегией, но Джессика почему-то всерьез разозлилась и обиделась. Она приказывала себе оценивать ход вещей со здравой иронией, четко осознавая, что в это самое время Том может предаваться всевозможным бурным увеселениям и даже не вспоминать о ее существовании, — и все же каждый раз, услышав писк телефона, проворно хватала трубку и отзывалась неестественно бодрым голосом. В четверг ближе к полудню работа шла своим чередом. Джессика, как всегда, стояла чуть поодаль за толпой, окружавшей плотным кольцом съемочную площадку, и ждала момента, когда понадобятся ее услуги. — Приветик, — прошептал ей кто-то в самое ухо. Она вздрогнула и обернулась. Том выглядел гораздо приличнее: скула была заклеена пластырем, ссадины подсохли и заметно уменьшились, а губа вернулась в нормальное состояние. Джессика собралась обрадоваться, но мгновенно вспомнила, что она обижена и сейчас самое время опять напустить на себя ледяную неприступность: этот гномик два дня не подавал признаков жизни, не кидаться же ему в объятия. — Подлечился? — бросила она негромко, вновь устремляя взгляд на площадку. — Похоже, тебя уже можно штукатурить. Вот и славно. — Между прочим, я скучал, — прошептал Том, губами касаясь ее волос. — Сейчас объявят перерыв, пойдем пить кофе? — Это вы в перерыве отдыхаете, — огрызнулась Джессика, не оборачиваясь, но и не отодвигаясь, — а я в перерыве работаю. Между прочим, я не скучала. — Спасибо, — отозвался Том и едва ощутимо поцеловал мочку ее уха, — между прочим, аромат ландышей тебе не подходит. Ты должна пахнуть опунцией — это такой красивый, но очень колючий кактус. Джессика развернулась и яростно прошипела: — Исчезни! Я не хочу, чтобы кто-нибудь это видел и слышал. Потом про меня такое будут говорить!.. — Понял. Я испаряюсь. Найду тебя Попозже. Все-таки я неисправимая идиотка, — подумала Джессика, заметив, что после визита Тома пришла в самое веселое расположение духа и не может подавить улыбку. — К чему это воодушевление на пустом месте? Хорошо хоть, он не видит, как я рада. Том обнаружился в ответвлении одного из темных и полупустых коридоров: с комфортом устроившись на огромном картонном ящике, он вел оживленную телефонную беседу. Собственно говоря, Джессике в этом коридоре делать было нечего — она забрела сюда, именно желая найти Тома, но показывать это не собиралась ни в коем случае. Заметив его издалека, Джессика небрежно помахала рукой, но не снизила скорости, демонстрируя, что куда-то торопится по крайне неотложному делу. Поддержать впечатление были призваны коробки с акриловыми красками, которые она носила с собой уже невесть сколько времени. Том, однако, почти в ту же секунду убрал телефон и спрыгнул с ящика. Джессика, словно нехотя, направилась к нему. — Вот ты где! Вижу, почти в норме? Синяки, правда, проявились — на подбородке и под глазом, но их легко затонировать. Ну, что сказал доктор? — Он сказал: О-о-о-о! А потом я сказал: О-о-оо!, потому что он полез ко мне с такими инструментами, Джесси... Острыми, блестящими... Знаешь, один мой знакомый пошел к стоматологу. Врач ему говорит: Что вы кричите, я еще не дотронулся до вашего зуба? А мой знакомый отвечает: Зато вы стоите на моей больной ноге! — Томми, заткнись. Твои байки меня утомляют. Будешь теперь себя беречь? Ты же должен понимать, что смазливая физиономия — твой главный капитал. — Тысячу раз спасибо. Ты уже не в первый раз лестно отзываешься о моей внешности. Но мой главный капитал — талант. — Сколько же в тебе хвастливого самодовольства, поросенок... Неверное определение, снежная королева. Это вполне обоснованное и спокойное чувство уверенности в своих силах. Подарок мне ты так и не приготовила? Неужели я зря надеялся? Том обнял ее за талию и слегка привлек к себе. Джессика впервые не стала возражать. Она смотрела на него с полуулыбкой и ждала продолжения, хотя и не вполне понимала, как он сможет поцеловать ее разбитыми губами. Впрочем, в этом было особое волнующее очарование: Джессика чувствовала себя прекрасной дамой, дарующей благосклонность израненному рыцарю. Разбегающиеся в обе стороны полутьма и тишина вполне соответствовали романтическому настрою: в этой обстановке ей очень хотелось проявить инициативу, однако право сделать первый шаг она решила уступить Тому. Неожиданный стрекот его мобильного телефона показался ей убийственно несвоевременным. Продолжая обнимать Джессику, Том свободной рукой нащупал трубку и поднес к уху. — Да... А, это ты. Приветик... Спасибо, гораздо лучше. Да, действительно смешно. Она так сказала? Да?! Честно говоря, мне плевать, что она подумала... Сами они придурки... Они там были в субботу? Ты же меня видела, я не мог приехать... И его еще не хватил солнечный удар? Ну да, конечно... А она не может без этого обойтись?.. Сколько пива? Пусть теперь покупает ему упаковку памперсов... Девичий, захлебывающийся смехом голосок в трубке верещал так пронзительно — его было слышно даже на расстоянии. Джессика молча смотрела в сторону, с каждой секундой все более проникаясь сознанием, что она лишняя на этом детском празднике. Ощущение эйфории исчезло без следа. Вероятно, разочарование отразилось на ее лице чересчур явственно: Том бросил быстрый взгляд, убрал руку с ее талии и отвернулся к стене, словно желая закончить разговор без свидетелей. Джессике стало совсем скверно: уйти как-то глупо, оставаться — унизительно. — Слушай, Сью, — торопливо произнес Том, понизив голос, — извини, но я должен бежать. Я перезвоню тебе позже, хорошо? Он отключил телефон и лучезарно улыбнулся Джессике, вновь заключая ее в объятия — хотя и осторожные. — Черта с два я ей перезвоню. У меня нет никакого желания с ней беседовать. Джессика отметила, что и у нее больше нет никакого желания воображать себя прекрасной дамой. И вообще никакого желания нет — трижды повторенное Томом слово она изрядно ее остудило. К тому же Джессика прекрасно знала, что Сью — это та самая блондинка с кудряшками, карточку которой Том когда-то выкинул. — Отчего же? У тебя отлично получается вести беседы в стиле Бивиса и Батт-Хеда. — Я актер. Мне ничего не стоит подделаться под тон собеседника. — Такой тон тебе удается лучше всего. — Джесси, не лезь в бутылку. Девушка хотела узнать, как я себя чувствую, и поделиться последними новостями. — Да ради бога, Том! Я разве возражаю? Кстати, номер своего телефона она тебе все же вручила? — И не она одна. — Не сомневаюсь. А к чему было устраивать спектакль в моей машине? Я тебе сразу сказала, что думаю по этому поводу. Займись этой Сью или еще кем- нибудь — их целая шеренга. И все на одно лицо. А я выступаю в другой весовой категории. Пусти меня, пожалуйста. Том покорно развел руки. — Дернуло же эту дуру позвонить в самый неподходящий момент... Джесси... Ведь пять минут назад все было хорошо. Я и так уже пострадал. Ну что ты надулась из-за какого-то пустого телефонного трепа? — Этот пустой треп очень красноречиво тебя характеризует, — отчеканила Джессика. — Ладно, развлекайтесь дальше, детишки. А тетя Джесси пойдет работать. Том помолчал. Он выглядел крайне раздосадованным, и в кои-то веки это не походило на игру. — Опять ощетинилась, как дикобраз? Что ты сама себе не даешь расслабиться? Тебя что, так часто обманывали? А ты не допускаешь мысли, что в тебя можно влюбиться по-настоящему? Джессика, у которой от этих слов неожиданно екнуло сердце, со скоростью супермощного компьютера прокрутила в голове все возможные варианты ответа. Пойти на попятный? Для этого настроение слишком безнадежно испорчено. Да и не стоит с такой покорной легкостью сменять гнев на милость. Продолжить пустопорожнее вялое переругивание? Он ее запросто переговорит, а последнее слово должно остаться за ней. Остается одно — отбрить его: впрочем, не в самой категоричной форме, чтобы оставить себе пути к дальнейшему отступлению. — Малыш, — снисходительно сказала Джессика, отступая в темноту коридора и всей душой надеясь, что она сейчас ни обо что не споткнется, сумеет удалиться достойно и достигнет лестницы к тому самому моменту, как закончит говорить, — ищи подружку среди ровесниц. Они-то и мысли не допускают, что кто-нибудь захочет их обмануть. Ты слишком молод, чтобы по- настоящему влюбиться в женщину, которая собирает композиции из засушенных цветов. Удар грома раздался прямо над головой непосредственно за вспышкой молнии. Джессика вздрогнула и втянула голову в плечи: она всегда побаивалась, когда гроза проходила прямо над ней, даже если была надежно защищена кирпичной броней собственного дома. Пожалуй, стоило заняться ужином. Джессика побрела на кухню, подошла к окну и некоторое время смотрела, как ручьи дождевой воды непрестанно змеятся по черному оконному стеклу и барабанят по подоконнику. — Вселенский потоп, — заключила она, открыла холодильник и принялась рыться на полках, отыскивая остатки от вчерашнего обеда, которые могли бы сгодиться для сегодняшнего ужина. Выглянув на секунду из-за открытой дверцы, она потянулась к пульту и включила телевизор — сейчас ей хотелось любым способом заглушить ненавистную грозовую симфонию. Все складывалось как нельзя лучше: в холодильнике обнаружились несколько ломтиков холодной говядины и огуречный салат, а на одном из каналов транслировали теннисный турнир. Снова сверкнула молния, и Джессика по сохранившейся с детства привычке стала считать секунды. Гром прогремел лишь через восемь секунд — мощная июльская гроза удалялась. Бодрый голос спортивного комментатора и глухие удары ракеток по мячу накладывались на монотонное журчание воды за окном, и за этой какофонией звуков Джессика не сразу поняла, что ей в дверь звонят. Она взглянула на часы: четверть одиннадцатого. — О боже, сколько можно, — простонала Джессика, шаркая к двери. В это время к ней имела привычку являться соседка, живущая этажом выше. Эта изрядно украшенная пирсингом девица — в каждом ухе по пять серебряных колечек, и еще одно вставлено в пупок — постоянно выпрашивала пачку сигарет или зажигалку, но никогда не возвращала ни то ни другое. А недавно у нее завелся дружок, который однажды, столкнувшись с Джессикой на лестнице, тоже имел наглость стрельнуть сигаретку. — Это опять ты, Пенни? — выкрикнула Джессика, распахивая дверь, и оторопела — перед ней стоял Том: весь в грязи, вымокший до нитки, но, как всегда, лучезарно улыбающийся. — Это не Пенни, это я. Почему ты сначала открываешь дверь, а потом выясняешь, кто снаружи? А если бы в дом ворвалась толпа бандитов, вооруженных гранатометами? Как в Крепком орешке? Надо быть осторожнее, время- то уже позднее. Мне можно войти? Джессика молча кивнула и посторонилась, пропуская Тома. Дар речи вернулся к ней не сразу. — Спасибо, что напомнил о времени. Как ты здесь оказался, Том? Ты что, опять катался на роликах?! Почему у тебя такой вид, словно ты искупался в луже? Почему ты в одной рубашке? Том глубоко вздохнул, внимательно изучил свои мокрые, грязные рукава, один из которых продрался на локте, а затем вновь устремил на Джессику взгляд восхитительно- голубых глаз. — Отвечаю по пунктам, начинаю с конца. Во-первых, я не в одной рубашке — на мне еще штаны и ботинки. Приличия соблюдены. Во-вторых, я действительно искупался в луже. Точнее, я туда упал. А еще точнее, меня туда швырнули. Здоровые парни, человек пять-шесть, один все время крутил в руках какую-то железку малоприятного вида. Подошли и стали требовать денег. Связываться было бесполезно, поэтому я молча вынул из кармана две двадцатки. Они говорят: Это все? Я отвечаю: Все, ребята, я же не Билл Гейтс. Хотя они, наверное, не знали, кто это такой. Они говорят: Давай мобильник. Отдал. Они потоптались, посмотрели — похоже, модель не устроила. Говорят: Куртка из натуральной кожи? Снимай. Я снял, а что мне еще оставалось делать? Доказывать, что она из рыбьей чешуи? — Том весело засмеялся. — Тогда один из них пихнул меня под ребро, и я свалился в лужу. А они забрали куртку, телефон, денежки и смотались. Да... Все хорошо, что хорошо кончается, Джесси. Будет о чем рассказать внукам. Жалко, конечно, что я не раскидал их во все стороны, как Рэмбо, но для такого героизма нужна подготовка, а ее у меня нет. Ах да, ты еще спрашивала, что я здесь делал? Я иногда гуляю по вечерам около твоего дома. Предаюсь разнообразным мечтам. Но, заметь, никогда не показываюсь тебе на глаза. Выходит, здесь довольно криминальный квартал, почему же ты меня не предупредила? Том передернулся от холода в своей прилипшей к телу рубашке, потер щеку, к которой пристал кусок грязи, и прислушался к отдаленному раскату грома. — Знаешь, что будет, если скрестить такую грозу с овцой? Мокрое шерстяное одеяло... Джесс, дашь мне денег на такси? А то мне не добраться до дому. Завтра верну, обещаю. Просто мне некого больше попросить. Привычная твердая решительность вернулась к Джессике незамедлительно. — Я не дам тебе ни цента, Том. В такую погоду хозяин собаку на улицу не выгонит, а ты хочешь в промокшей одежде разгуливать по ночным улицам под ливнем? Не терпится ввязаться еще в одну историю? Немедленно раздевайся и в ванную! Клянусь Господом, сейчас ты будешь отогреваться в крутом кипятке! Еще не хватало, чтобы из-за тебя опять отменили съемки. Переночуешь у меня на диванчике. Том изобразил застенчиво-виноватую улыбку, но его глаза полыхнули таким торжеством, что это не могло укрыться от Джессики. — Томми, каким бы одаренным актером ты ни был, я вижу тебя насквозь. Даже не надейся. Марш купаться, поросенок! Минут через десять Джессика постучала в дверь ванной. — Том, ты не заперся? Если ты надежно скрыт под слоем пены, я войду на минутку. — Мадам, мы не настолько близки, чтобы позволять себе подобные вольности, — раздался жеманный голос. — Пошел к черту! Я захожу. Джессика с трудом открыла дверь локтем и протиснулась внутрь. В одной руке она держала стакан, в другой ломтик огурца из салата. Том, возлежащий, словно бог, в облаках ароматных перламутровых пузырей, откинул мокрые волосы и посмотрел на нее сияющими глазами. Стойко выдержав этот взгляд, Джессика уселась на край ванны, отметив, что противостоять напору его обаяния становится все сложнее. — Томми, ты знаешь Ширли Олейник, которая снималась во втором сезоне Кладбищенских сказок? Ее предки с Украины. Она научила меня, как предупреждать простуду, — это их национальный рецепт. В стакане неразбавленное виски, в которое я всыпала немножко черного перца. Надо выпить и заесть огурцом. Запивать водой нельзя. Обожжет все внутренности, но зато, как утверждала Ширли, стопроцентная гарантия, что не заболеешь. Правда, огурцы тоже следовало как-то обработать — кажется, вымочить в очень соленом маринаде, но, думаю, сойдет и обычный огурец. Том посмотрел на стакан с сомнением: — Я не смогу это выпить. Мне станет плохо. — Не станет, ты молодой и здоровый. А здесь порция на котенка. — А если я опьянею и начну к тебе безобразно приставать? — Сидя в ванне? Тогда придется тебя утопить. — А тогда я буду являться тебе в виде привидения. Поселюсь навсегда в твоей ванной и буду творить здесь всякие непотребства. Помнишь фильм Что скрывает ложь? — Ладно, не морочь мне голову, пей. Том коротко вздохнул, взял стакан мокрыми пальцами и осушил его одним глотком. В следующую секунду его глаза широко раскрылись и наполнились слезами. Он втягивал воздух судорожными рывками, прижав левую руку к груди, а правой пытаясь ухватить комья мыльной пены. Немного испуганная, Джессика торопливо запихнула огурец ему в рот, в тот же момент Том поймал ее запястье и удержал ладонь у своих губ. — Это супер, — пробормотал он с набитым ртом, еще немного задыхаясь, — я даже не мечтал... чтобы ты клала мне кусочки... прямо на язык... — А ну, прекрати! — рявкнула Джессика и резко встала. — Глотай свой огурец. И не три глаза мыльными руками, олух, давай я сама их вытру. Боже, как тяжело иметь дело с неразумными детьми. Когда выберешься из воды, я соображу тебе что-нибудь поесть. Вот полотенце, вот халат. Но сначала я выйду и закрою за собой дверь! В желтом махровом халате с вышитым на груди цветком Том выглядел, по меньшей мере, непривычно. Он сидел, скрестив под столом босые ноги, и с удивительной скоростью уничтожал холодное мясо, так удачно нашедшееся в холодильнике. От адского пойла его щеки раскраснелись, постепенно высыхающие волосы завились надо лбом, и сейчас он совсем не походил на того бледного жуткого упыря, в которого ежедневно перевоплощался. Джессика пристроилась сбоку и молча крутила в руках чайную ложечку, размышляя, как вести себя дальше. — Вкусно? — наконец поинтересовалась она, увидев, что говядина исчезла без следа. — Супер, не то слово. Одного моего знакомого спросили, молится ли он перед обедом. А он ответил: В этом нет необходимости, моя жена хорошо готовит. Очень вкусно. Особенно после той гадости, которой ты меня напоила. — Том скорчил рожу и передернулся. — Знаешь, Джесси, сидеть в твоей ванне было очень романтично, и у меня несомненно останется бездна впечатлений, но, если бы ты не преподнесла мне эту отраву, воспоминания были бы куда приятнее. — Зато ты останешься здоровеньким, — невозмутимо ответила Джессика, поднимаясь. — Я верю в рецепт Ширли. Видела, как она проверяла его действие на себе. Я заварила бергамотовый чай. Как ты к нему относишься? — Честное слово, не знаю. Значит, вечер знакомств с живительными напитками для меня еще не закончился? Хорошо, я и его попробую. — Сахар положить? Том кивнул, разглядывая кисти на поясе своего халата. — Ты не находишь, что в этом одеянии я похож на гея? Джессика глянула на него искоса, наливая чай. — Неудивительно, халат ведь женский. — То есть похож? — Том принял из рук Джессики полную чашку. — Спасибо. — За чай или за характеристику? — За то, что не насыпала в чай перцу. — Том улыбнулся и принялся усердно размешивать сахар, оглядываясь по сторонам. — У тебя славно. О, те самые засушенные цветы? А это что за картинка? Джессика немного смутилась. — Это иллюстрация к Шиповничку. Знаешь такую сказку? — Ну да... Шиповничек... Это розы? — Это не розы, а шиповник! — Подожди... Ты что, сама нарисовала? Ну и ну... Здорово. Мне нравится. И чай такой вкусный... Еще некоторое время Том задумчиво созерцал картинку, постукивая пальцем по чашке. Затем он поднял глаза: — Слушай, Джесс, я хочу тебе кое-что сказать. Боюсь, у меня больше не будет такой роскошной возможности: ночь, тишина, мы наедине... Ты дашь мне высказаться, не прервешь? Если я собьюсь, то не смогу продолжить. Джессика пожала плечами и прислонилась к стене, заложив руки за спину. — Я хочу кое-что объяснить, Джесс, — раз и навсегда. Ты думаешь, я пристаю к тебе просто потому, что меня терзает потребность перепихиваться лишь бы с кем в перерыве между дублями? Что я считаю себя светилом первой величины, которому все дозволено и которому доступны все девочки? Это не так, Джесси. То есть я действительно мог бы подобрать с десяток энтузиасток. Желающих хватает, я проверял. Но проблема не в том, что меня эти гладенькие, не обезображенные интеллектом красотки не радуют. Проблема в том, что вот уже два месяца я хочу только тебя. Я твердил себе: Она кажется тебе идеальной, но это быстро пройдет. Ты узнаешь ее поближе и поймешь, что она самая обычная дамочка, не лучше других. Погоди, ты еще разочаруешься и будешь рад, что не спутался с какой-то гримершей. Беда в том, Джесс, что время шло, а я не разочаровывался. Я узнавал тебя и западал еще сильнее. Сначала ты мне просто нравилась — твои волосы, глаза, твой голос, твоя походка. Потом твои руки... О господи, когда ты меня раскрашиваешь, я улетаю. А когда приклеиваешь клыки, я до жути хочу откусить твои пальчики! Знаешь, чего мне стоит сдерживаться, когда ты прикасаешься ко мне? Джесс... Я тебя заучивал, как текст роли, — твою манеру говорить, держать сигарету, твои привычки, характер. И чем лучше я узнавал, тем больше у меня съезжала крыша. Я увяз в тебе, как в болоте. Я дома часами валяюсь на кровати, смотрю в потолок и думаю о тебе. Ты так не похожа на других, ты такая умная, независимая, такая... стоящая отдельно. Джесси! — Том поднялся и подошел к ней вплотную. — Ты шпыняешь меня, как комнатную собачку, а я терплю. Говоришь мне гадости, и я не обижаюсь. Я понимаю, почему ты так себя ведешь. Постоянно доказываешь мне и всем остальным, что подъезжать к тебе бесполезно. Ну конечно, вранье — это же наш хлеб... Но хоть сейчас ты можешь поверить? Что я говорю искренне? Что я не играю, а реально схожу по тебе с ума? — Том приблизился еще на шаг, Джессика инстинктивно уперлась рукой ему в грудь, но не оттолкнула. Том кончиками пальцев провел по ее щеке. — Какая у тебя кожа... Мне плевать на то, кто что подумает и скажет. Джесси, детка, ну пожалуйста, поверь мне... Последние слова Джессика больше почувствовала, нежели услышала, потому что Том договаривал их, уже подобравшись к ее губам. Да пошло все к черту, — подумала она, обхватывая его шею руками и закрывая глаза, — я ведь тоже давно этого хочу. А уж сейчас... Они каким-то образом оказались на ее кровати, хотя Джессика не помнила, как они сюда добрались, потом услышала прерывистый шепот Тома: Ты ведь не прогонишь меня на диванчик?... А все, что было после, оказалось настолько упоительным и насыщенным количеством эмоций в единицу времени, что жалеть, право, было не о чем. Как выяснилось, Том решал все проблемы очень быстро. На следующий день он вновь предстал перед Джессикой в дверях ее квартиры с двумя огромными сумками и заявил, что перебирается к ней. Она вправе его выгнать, но идти ему некуда, потому что свою комнату он уступил приятелю. Джессика, все еще пребывающая под впечатлением от прошлой ночи, не только не выгнала его, но даже помогла разложить вещи. Последующие несколько недель слились в сплошную мерцающую карусель непрекращающегося любовного шторма, перемежающегося краткими периодами, когда она в абсолютно сомнамбулическом состоянии заставляла себя работать. Когда Том в минуты затишья твердил, что никак не может ею насытиться и, возможно, не насытится никогда, Джессика верила, потом ругала себя за то, что верит, а после очередного бешеного всплеска эмоций ругала за то, что не верила. На трезвую голову она пыталась разобраться в собственных чувствах и все чаще приходила к выводу, что Том завладевает ею безраздельно — сознание безропотного подчинения этому обрушившемуся на нее смерчу и страшило, и сладостно обжигало. В его отсутствии ее посещали холодные и скользкие мысли о том, как легко спугнуть неожиданное счастье, но, когда неутомимый Том вновь начинал шептать ей бесконечные нежные слова, подкрепляя их активными действиями, она проваливалась в блаженство и заверяла себя, что бояться совершенно нечего. В августе установилась необычная жара. Поскольку слегка смазанный цвет неба и дрожащая в воздухе дымка подсказывали, что это последние погожие дни перед началом осени, Джессика решила вытащить Тома на длительную прогулку. После нескольких часов бесцельных блужданий по парку они обнаружили стопроцентно декоративный пригорок, украшенный внушительным дубом, к которому приткнулась деревянная скамейка. Пейзаж так и просился на любительскую акварель, и Джессика не могла не присесть в таком восхитительном месте. Она с наслаждением опустилась на горячую от солнца скамью и автоматическим движением выудила из сумки пачку сигарет. — Ну вот... — огорченно протянул Том, усаживаясь рядом, — только я хотел накинуться на тебя с неистовыми лобзаниями, как ты втыкаешь в зубы сигарету. — Хоть на минуту придержи свои желания при себе. Вокруг бегают дети. Можно просто посидеть на солнышке и поблаженствовать? — Можно, можно. Под этим деревом действительно славно. Неплохо было бы заняться глупостями прямо здесь, на травке. Ты как считаешь? Ну уж нет, я предпочитаю комфорт. Утехи на лоне природы не для меня. В лучшем случае, тебя искусают все летающие и ползающие насекомые, в худшем — на тебя свалится с дерева белка или собачка подбежит и поднимет лапку... — Супер. Ты так восхитительно это описала, что мне захотелось немедленно записаться в общество добровольных усмирителей плоти и впредь воздерживаться до самой смерти. Кстати, о собачках. Один мой знакомый... — Том! Я умоляю... — ...пришел в гости. И говорит хозяевам, — Том перешел на сюсюкающий тон дебила: — Какой у вас чудесный песик! Сидит у моих ног, умильно смотрит в глаза и машет хвостиком! Они отвечают: Это неудивительно. Вы ведь едите из его миски. — Томми, чертов лицедей, откуда ты такой взялся? Том пожал плечами: — Из родительского дома. — А чем занимаются твои родители? — Папа работает в строительном бизнесе. Он вообще не имеет никакого отношения к лицедейству. А мама умерла, когда мне было три года. — О господи... Извини, я не знала. — Да ничего... Я ее не помню. Только какие-то ощущения остались, но, может, я их сам придумал. — А что с ней случилось? — У нее была какая-то очень редкая болезнь дыхательных путей. Не помню названия. Она умерла от ураганного отека легких. Отец жутко боялся, что эта болезнь передастся мне; он сказал, что убьет меня, если увидит с сигаретой. Железная логика, да? Больше он так и не женился. — Он сам тебя воспитывал? Для этого он слишком занятой человек. Нанимал мне нянек — старых фурий одну омерзительнее другой. Ух, как я их доводил... Когда перед ними вставал вопрос, убить меня или повеситься, они каждый раз принимали промежуточное решение: высказывали отцу все, что обо мне думают, и увольнялись. Уступали место следующей. А одна из них даже сказала: Помяните мое слово: из вашего сына вырастет настоящий преступник. И это только потому, что я залез на полку с коллекционным фарфором и рухнул вместе с ней на пол. Не нарочно — так получилось. Пока нянька выуживала меня из кучи осколков, она радостно сулила мне самые страшные кары. Когда появился отец, она бросилась ябедничать, а тот сразу перебил: Томми живой? Она завопила: Ну конечно да! — Он не сильно порезался? — Нет, но он разбил все тарелки! А папа спокойно ответил: Это всего лишь тарелки. — И твой папа никогда не пытался на тебя воздействовать? — Нет... Я же единственное, что у него есть. И потом, в совсем уж критические минуты я всегда знал, как на него посмотреть. У меня мамины глаза. У него руки опускались. — Ах ты, змееныш. — Джесси, каждый улучшает свое существование, как умеет. Может, и змееныш... Только папа прекрасно понимал, что мне тоже несладко с этими мучительницами. А кто твои родители? — Папа — нефтехимик, мама — медсестра в отделении косметологической хирургии. Они сто лет разведены и не общаются. Я случайный плод безумной, но короткой страсти. — Потрясающий плод. — Том извернулся, как жираф, и поцеловал ее в шею. — Значит, в отделении косметологической хирургии? Теперь понятно, откуда у тебя это стремление уродовать чужие лица. — А откуда у тебя стремление постоянно играть? — Не знаю. Я всегда играл. А потом кто-то сказал отцу, что на этой маленькой мартышке можно зарабатывать большие деньги — какой смысл корчить рожи впустую? Между прочим, есть сотни способов зарабатывать деньги, но только один честный. — Какой? Я знал, что ты не знаешь. Ага! Я тебя купил... Ну так вот. Папа подошел к этому вопросу серьезно. Как и ко всему, впрочем. Прежде чем запустить меня в процесс кинопроизводства, он долго и обстоятельно выяснял, не стану ли я жертвой какого-нибудь разнузданного режиссера-педофила... Представляешь? Я не шучу. Его убедили, что на съемочной площадке я буду в безопасности. Ну а дальше жернова заработали, и пошло-поехало. — Ты хоть учился? — По-твоему, я вместо подписи ставлю крест? Учился... кое-как, школу, во всяком случае, закончил. Отец все время требовал, чтобы я получил достойное образование. Ну, полгода я таскался на высшие курсы драматического искусства, потом еще год меня натаскивали в школе драматического искусства. Всякие там этюды, пластика... В общем, это драматическое искусство у меня уже из ушей полезло — я же еще постоянно снимался. Нет, кое-какого образования я все же нахватался и узнал немало полезного, но теперь с меня хватит. Учиться можно и в процессе работы. Думаешь, я вечно буду полоскаться в сериалах и на задворках больших проектов? Нет, я пробьюсь в крупнобюджетное кино. На первые роли. Джессике стало грустно. Не успела она свыкнуться с мыслью, что получила маленького Тома в свою собственность, как он пытается расправить крылья и упорхнуть куда-то в поднебесье — туда, где роскошные женщины в бриллиантах и загорелые мужчины в смокингах фланируют по ковровым дорожкам. Утешает лишь то, что это случится не завтра. — Да... Пробьешься. Потом будешь всюду ходить с двумя амбалами- телохранителями, прятаться за их спинами от папарацци и просто так в парке уже не погуляешь. Знаешь, Томми, я видела тебя в каком-то детском фильме, где ты играл маленького гнома. Ты был такой хорошенький, кудрявый, с пухлыми Щечками. А... — Том улыбнулся, — он назывался Деревянные башмачки. Там была сцена, где я полз на четвереньках, а злодей выливал на меня полную чернильницу. Никогда не забуду. Они перевернули этот котел раньше времени — не на спину, а прямо мне на голову. Ух! На тебя когда-нибудь выливали целую цистерну воды разом? Незабываемые ощущения. Слепнешь, глохнешь и перестаешь соображать одновременно... Куда только смотрел профсоюз? Получилось очень эффектно, только я чуть заикой не остался. Хорошо, что ограничились одним дублем... Но это была далеко не первая работа. Мой папочка хотел всего и сразу: когда мне стукнуло восемь, он отвел меня на кастинг к фильму Маленький лорд Фаунтлерой. Претензии у него были просто космических масштабов: он был уверен, что меня с ходу утвердят на главную роль. Самое смешное, что меня действительно взяли, — только в итоге я сыграл не этого зануду-лорда, пай-мальчика, а его скверного кузена. Правда, вся роль уместилась в четыре минуты экранного времени, но для разгона и это было неплохо... — Я читала эту книжку в детстве, но совершенно не помню, что там наличествовал какой-то скверный кузен. — Я эту книжку в детстве не читал, но кузен наверняка наличествовал, иначе я бы его не сыграл, — весело ответил Том, абсолютно точно копируя ее интонации. — Прекрати меня передразнивать, неуч. Что ты вообще читал? — Честно? Преимущественно сценарии. Знаешь, одного моего знакомого спросили: Вы в курсе, что читаете книгу вверх ногами? Он ответил: Конечно, знаю. Думаете, мне легко? Да... Сколько себя помню, постоянно зубрю текст. Но мне повезло: память у меня просто феноменальная, до сих пор не забыл куски ролей, выученных невесть когда. Это точно, у тебя не память, а огромная мусорная свалка. Чего там только нет. Сколько ты знаешь дурацких историй, которыми с утра до ночи морочишь мне голову? Том придвинулся к Джессике поближе и медовым голосом промурлыкал: — Ну уж... Я не только рассказываю дурацкие истории, по-моему, у нас находится время и для других развлечений... Джесси, детка, сними очки, иди сюда... — Я уже сказала: не надо, вокруг дети. — Дети, дети, — пробормотал Том, озираясь. — Кстати, о детях. Один мой знакомый... — Том!!! — Ладно, в другой раз... В начале октября, когда зарядили дожди, Джессика жестоко простудилась и отлучила Тома от себя на целую неделю. Промозглым вечером, натянув шерстяные носки и свитер с высоким воротником, она, беспрерывно чихая, полулежала на диване под пледом и выслушивала сбивчивый рассказ Тома. Ему, благодаря невероятному стечению обстоятельств и случайной встрече, удалось перехватить роль в эпизоде одного из популярнейших детективных сериалов Инспектор Белл. — Не бог весть что, — возбужденно говорил он, меряя шагами комнату, — но этот сериал уже пять лет все смотрят — даже ты иногда поглядываешь вполглаза. Будь здорова! У меня всего две сцены, но неплохие. Идея такова: мой отец, крупный бизнесмен, убит. Я один из подозреваемых. Кроме меня, подозревают его любовницу и совладельца предприятия. Будь здорова! Но убийцей оказывается его незаконная дочь — то есть моя сводная сестра. Будь здорова! О господи, Джесс, только кошки умеют так чихать! Знаешь, один мой знакомый ехал в автобусе, а рядом с ним сидела девочка и всю дорогу шмыгала носом. Он не выдержал и говорит: Девочка, у тебя есть носовой платок? А девочка отвечает: Есть. Но мама запрещает одалживать его незнакомым людям. Будь здорова! — Спасибо. Если ты один из главных подозреваемых, то почему у тебя только две сцены? — Ты же знаешь, большую часть экранного времени Белл или задумчиво потягивает пиво, или обменивается остротами с напарниками. А сцены такие: разговор с Беллом на автостоянке, где я на пике эмоций доказываю, что не способен совершить убийство, и объяснение с моей подружкой на кладбище после похорон. Будь здорова! Завтра я получу текст и начну его учить, а сцену на кладбище снимают через пять дней... Что же ты не воспользовалась старым добрым зельем Ширли Олейник? Оно так тонизирует. — Я бы умерла. — А влить его в меня ты не побоялась... Будь здорова! Но и от лекарств, я смотрю, мало толку. Может, тебе хлебнуть горячего молока? — Я ненавижу молоко, меня от него тошнит. — Тебе не угодишь. Кстати, знаешь, какого ребенка следует выкармливать слоновьим молоком? — Не знаю и знать не хочу! — Слоненка, Джесси. По прошествии пяти дней Том ранним утром уехал на съемки, а вполне пришедшая в себя Джессика направилась в магазин и купила два комплекта роскошного нижнего белья, способного взбудоражить воображение даже самого искушенного наблюдателя. Облачившись в дерзкие черные кружева и прикрыв их коротким платьем, она стала ждать Тома. Он появился в семь, мрачный как туча. — Что ты такой хмурый? — весело поинтересовалась Джессика. — Неужели выяснилось, что настоящий убийца — ты? Том с протяжным вздохом рухнул в кресло, вытянул ноги и посмотрел на Джессику исподлобья с видом мученика. — Катастрофа. Провал. Полное фиаско. Я думал, что могу с ходу сыграть все. Но такой бред, который они придумали... Слушай. Мизансцена такова: кладбище. Туман. Вокруг всякие мраморные ангелы и могилки. Мрак, безысходность. Я сижу на каменной скамье, тупо глядя в пустоту. И тут... — ...Из-под земли вылезает покойный папаша? — Джессика не могла больше сдерживаться и начала смеяться. — ...Ко мне подходит моя подружка — кстати, на редкость противная штучка с тонким носиком и злыми щелевидными глазками. Никогда бы на нее не запал. Понятно, что она чья-то любовница, но мне искренне жаль того идиота, который ее протежирует... Так вот, она садится рядом, начинается диалог. Нас снимают общим планом, мы оба — вполоборота друг к другу. Камера смещается вправо-влево и берет полупрофили — то есть видно и выражение глаз, и малейшие детали мимики. Она говорит, что погода соответствует обстоятельствам, бла, бла, бла и все такое. Я сижу, как нахохлившийся сыч, слушаю. Пока все нормально, но главное впереди. Она держит паузу, а потом с невероятным пафосом заявляет: Ты должен знать: я спала с твоим отцом. Ох, Джесси, эта фраза будет мне сегодня сниться! Джессика безостановочно хохотала, сама не понимая, что ее так веселит. Том трагически продолжал, не обращая на нее никакого внимания: — И вот тут, Джесси, происходит самое страшное: я реагирую на эту новость. Реагирую, как мне велено. Сначала я подпрыгиваю — в прямом смысле. Потом размахиваюсь, чтобы съездить по ее лисьей морде, но в последний момент удерживаю руку. Потом хватаю ее за уши и начинаю судорожно смотреть ей в глаза: в правый, в левый, в правый, в левый... Потом закрываю лицо руками — свое лицо — и начинаю мелко трясти головой, как будто у меня болезнь Паркинсона... Джессика уже стонала от смеха, у нее на глазах выступили слезы. — Двадцать три дубля, Джесс! Двадцать три дубля! Я отбил себе весь зад, подпрыгивая на этой кладбищенской скамейке! Но хоть убей меня, хоть положи меня в любую из имеющихся там могил, я не мог изобразить всю эту последовательность действий! Мне тоже было смешно, я переигрывал. Когда я заучивал эту сцену с листа, она казалась мне вполне заурядной. Но потом они объяснили, как я должен ее воплотить... Ну, скажи мне, детка, разве может нормальный человек так реагировать? А?! Джессика постепенно затихла и теперь ладонью вытирала глаза. — А как бы ты отреагировал? Том пожал плечами. — Да никак. Встал бы и ушел. Эта девушка перестала бы для меня существовать в ту же секунду. — Но твой герой, наверное, любит ее? — Джесси, я знаю, как ведут себя влюбленные. Уж во всяком случае, не прыгают на заднице, как взбесившиеся бабуины. Наверное, стоило объяснить старым кретинам по ту сторону камеры, что надрывные страсти с заламыванием рук не актуальны уже лет семьдесят. А я молчал, слушал их поучительную брехню и только кивал. — Так чем все в итоге закончилось? — Они удовольствовались последним дублем. Но, честно говоря, моя репутация подмочена: я выступил в качестве беспомощного, бездарного мальчика. Это не очень приятно. Лисичка замерзла, раскапризничалась и к пятнадцатому дублю уже смотрела на меня с такой ненавистью... А потом они все еще хихикали мне в спину. Джессика быстро подошла к Тому, наклонилась и нежно поцеловала в лоб. — Это был всего лишь эпизод, Томми, и чем быстрее ты выкинешь его из головы, тем лучше. Ты удивительно талантливый мальчик, мой дорогой, ты звездочка, ты чудо, а паршивых режиссеров на свете хватает... И знаешь, если бы Титаник снимали сейчас, ты был бы главным претендентом на роль Джека Доусона. Том широко открыл глаза. — Джесси!.. Не могу поверить. Ты, ядовитая колючка, меня утешаешь, говоришь мне такие вещи? Первый раз в жизни! Джесси! — Погоди минуту, — она выпуталась из его рук, — я сегодня кое- что купила. Хочу тебе показать. Может, это будет моральной компенсацией за кладбищенские мучения. Она отошла на несколько шагов и, чувствуя себя не очень уверенно, принялась неловко расстегивать пуговицы. Том настороженно следил за ее действиями. Наконец Джессика покончила с застежкой и медленно стянула платье. — Нравится? — спросила она негромко, не зная, как ей встать, чтобы произвести большее впечатление. — М-м-м-м... Повернись, пожалуйста. Она сделала оборот на триста шестьдесят градусов и вернулась в исходное положение. — Сзади так же классно, как и спереди. Джесси, ты это купила, чтобы сделать мне приятное? Это супер... Роскошное зрелище... А потрогать можно? Джессика приблизилась, совершенно кошачьим движением, которого от себя не ожидала, запрыгнула ему на колени и порывисто обняла. — Знаешь, малыш, — пробормотала она, ероша ему волосы, — длительное воздержание меня утомило. Я тебя хочу, мой маленький гномик... Сиди тихо, Томми, я сама все сделаю... — Тебе хорошо? — прошептала она через пару минут, глядя, как вздрагивают его полуопущенные ресницы. — Как в раю, Джесси... Как в раю... К концу ноября работа над Мэддингтон-колледжем была закончена. Сериал приняли неплохо, но вопрос о съемках второго сезона оставался открытым: впрочем, в любом случае они должны были начаться не раньше апреля. Том, временно оказавшийся в положении безработного, сутками валялся на диване, смотрел телевизор и читал детективы в мягких ярких обложках — омерзительные, на взгляд Джессики, книжонки, которые прежде у нее в доме не водились. Он называл это времяпрепровождение релаксацией, она — бездельничаньем. Поэтому Джессика даже обрадовалась, когда Том получил приглашение на торжественно обставленную премьеру какого-то кровопролитного блокбастера (в роли одного из плохих парней, пристреленного задолго до середины фильма, отметился его приятель, с которым они вместе постигали премудрости драматического искусства). Приглашение оказалось на два лица, и когда Джессика всерьез задумалась, стоит ли ей выступать в качестве спутницы Тома, тот выразительно покрутил пальцем у виска и велел не тратить времени на дурацкие сомнения, а искать красивое платье. Костюмерша Кайли, верная подружка, оказалась настоящей феей-крестной: она за несколько дней подыскала Джессике маленькое серебристое платье, по фактуре напоминающее змеиную кожу, а к нему туфли и сумочку. Аксессуары Джессика подобрала из собственных запасов. Консультироваться с кем-либо по вопросам макияжа, слава богу, не было необходимости: за час, проведенный перед зеркалом, Джессика, применив все свое мастерство, усовершенствовала себя до такой ослепительной степени, что Том задал ей всего один вопрос: — Мадам, вы собираетесь на церемонию вручения Оскара? Несмотря на эти восхитительные и волнующие приготовления, вечер выдался препаршивый. Джессика поняла это через пять минут после того, как они вошли в сверкающий огнями холл модного кинотеатра. Элегантно-небрежный Том, облаченный в светло-серый костюм, чувствовал себя как рыба в воде. Сияя улыбкой, он здоровался направо и налево, махал кому-то рукой, ловил через головы чужие приветствия и откровенно наслаждался царящей здесь богемной атмосферой и вспышками фотокамер. Джессика, держась за его руку, молча таскалась за ним взад и вперед и все впадала в депрессию. Она отметила, что здоровающиеся с Томом люди сознательно ее не замечают: они улыбались, остроумно шутили и вели себя приветливо и корректно, но при этом смотрели не на нее, а сквозь нее и ни один из подошедших не задал ей даже самого незначительного вопроса. Джессика тоже видела немало знакомых лиц: в другое время и в другом месте они общались с ней вполне сердечно, но сейчас их полное безразличие давало понять, что в столь помпезную обстановку она явно не вписывается. Больше всего Джессику бесило, что Том относится к этому как к должному, — ему даже в голову не пришло представить ее кому-нибудь. Когда Джессике уже захотелось заплакать или выкрикнуть во все горло что- нибудь непристойное, Том наконец снизошел до нее: — А что ты такая кислая, Джесс? — Ничего! — злобно буркнула Джессика. — Зачем я сюда пришла? — Смотреть фильм. В чем дело? — Ни в чем. Зачем ты меня сюда притащил, Том? Я что, пустое место? Посмотри, никто не обращает на меня внимания, никто из твоих приятелей мне двух слов не сказал! Том недоуменно пожал плечами: — У тебя мания, Джесси. Опять весь мир ополчился на тебя. Просто они тебя не знают... Слушай, хочешь выпить? Посиди здесь минутку, я сейчас принесу что-нибудь холодненькое. Джессика опустилась в низкое кресло и украдкой стащила тяжелые клипсы: ее бедные уши горели огнем. Втянув воздух, напоенный ароматом сотен видов духов, она положила ногу на ногу и, оценив собственный независимый вид, стала с интересом прислушиваться к разговору, который вели неподалеку несколько мужчин восхитительной наружности. Время шло, Том как сквозь землю провалился. Между тем все потянулись в зал, кресла вокруг опустели. Джессика снова начала бесноваться. Она уже была готова встать и отправиться домой, когда увидела Тома, мчащегося к ней на всех парусах. — Джесси, детка, идем скорее в зал! — Где ты был? Заблудился? — Идем, идем, сейчас расскажу. Когда они заняли свои места, Том приник к ее уху и почти беззвучно, но невероятно эмоционально поведал, что столкнулся с корреспондентом какого-то таблоида, который с ходу попросил его дать блицинтервью. — Я не обязан просить разрешения у агентов, — жарко шептал Том, — поэтому согласился. А что? Кому помешает лишняя реклама? Он сказал, что, по мнению многих, мой Отто просто великолепен. А потом задал несколько вопросов о работе, о планах, о личной жизни... — О нет!.. Что ты ему наболтал? — Тише. Ничего лишнего. Мы очень славно поговорили минут пятнадцать — нормальный парень, веселый. Кстати, с ним и другие общались. — Томми... Как хоть называется эта газета? — Ах, черт... Он сказал, но я забыл. Разыскивать интервью по всем периодическим изданиям не пришлось: через неделю Джессика обнаружила у себя в гримерной толстенькую газету с броскими заголовками — стандартный образец желтой прессы, который кто-то из доброжелательных коллег положил ей на столик под зеркалом. Один из заголовков на первой полосе гласил: Влюбленный вампир. Интервью с молодым актером Томом Андерсоном, исполнителем главной роли в популярнейшем сериале Мэддингтон-колледж, читайте на странице 12. — О боже, — выдохнула Джессика, трясущимися пальцами листая страницы. Во вступлении к статье, набранном курсивом, журналист долго расписывал собственную удаль, благодаря которой ему в числе избранных удалось прорваться на замечательную премьеру замечательного фильма (рецензия на который была опубликована в номере таком-то) и пообщаться с замечательными людьми. Далее следовал изящный переход непосредственно к беседе: В реальной жизни этот молодой человек вряд ли способен кого-то напугать: он обаятелен, остроумен и словоохотлив. — И это самое страшное, — отметила Джессика, бегло проглядывая кусок об увлекательном и напряженном процессе создания образа Отто. Дальше она читала все медленнее, несколько раз останавливалась и терла переносицу, а добравшись до конца, сложила газету и расплакалась, прижав к глазам бумажную салфетку. — Маленький тупица, чертово трепло, хвастливый жеребец, — свирепо повторяла она по дороге домой. Ее глаза уже были совершенно сухими. — Готов сообщать кому угодно что угодно, лишь бы слушали... Язык бы тебе оторвать... А ведь Кайли меня предупреждала... Ее кровожадность достигла высшей степени накала, когда она с газетой в руках ворвалась в спальню и обнаружила Тома мирно лежащим на кровати и поглощающим очередной детектив. — Приветик! — изрек Том, выглядывая из-за книжки. — Замерзла? У тебя нос покраснел. Да, погода отвратительная. Я честно закупил почти все по твоему списку, забил холодильник под завязку. Осталось только приготовить. Только бисквиты взял с клубничной начинкой — по-моему, она лучше апельсиновой. А блинчики не ищи: я их разогрел в микроволновке и сожрал — жуть как хотелось есть. Ничего? — Ничего, милый, — ласково ответила Джессика, усаживаясь на краешек кровати. — Все читаешь, не тратишь время попусту? Это хорошо. И литература какая содержательная, — она встряхнула пачку растрепанных книжонок, — просто прелесть: Смерть приходит на закате, Не ищи ее тело в чемодане, Звонок с того света, Киллер из казино... И вот, мне очень нравится: Кровь на грифельной доске. Это про учителя правописания? Джессика отбросила стопку книг в сторону, продолжая зловеще улыбаться. — Давай лучше я тебе почитаю. Вслух. Интересуют откровения молодого, но уже популярного актера? — Не дожидаясь ответа, Джессика развернула газету и с выражением прочла: — Том, наши юные читательницы наверняка интересуются, свободно ли ваше сердце? — Боюсь их разочаровать, но сейчас я целиком и полностью принадлежу только одной женщине. Любовь к ней пронизывает все мое существование. — Она актриса? — Нет, и меня это только радует — в нашем мире и так слишком много фальши. Точно так же меня нисколько не смущает тот факт, что она значительно старше. — Значительно? — Во всяком случае, не в два раза. А я знаю и такие пары — кстати, вполне благополучные. — Это ваша первая настоящая любовь? — Разумеется, в моей жизни случались и увлечения, и разочарования, но теперь все намного серьезнее. Нас связывает не просто ежедневный секс, а те тайны двоих в темноте, которые делают людей по- настоящему близкими друг другу. Как стало известно вашему корреспонденту, сердцем Тома Андерсона завладела художница по гриму Джессика Блайт, работавшая вместе с ним на съемках Мэддингтон- колледжа. Она старше своего возлюбленного почти на десять лет и не отличается тем типом внешности, который принято называть обворожительным. Однако пути любви неисповедимы. Возможно, Тома привлекли душевные качества этой дамы, а может, она обладает теми универсальными знаниями и жизненным опытом, которые так часто прельщают молодых людей. Во всяком случае, пока ей с легкостью удается удерживать Андерсона возле себя. Сколько продлится этот союз? Время покажет. Джессика умолкла. Тягостную тишину нарушали только щелчки секундной стрелки на настенных часах. — Что? — наконец растерянно спросил Том, приподнимаясь на локте. — Там так написано? Дай сюда. Он вырвал газету из рук Джессики и забегал глазами по строчкам. Просмотрев статью до конца, Том покачал головой и жалобно произнес: — Я ничего такого не говорил. — Расскажи это моей бабушке. Ну, клянусь! — Его голос подозрительно задрожал. — Я не говорил, что занимаюсь с тобой сексом каждый день! Я что, совсем придурок, по-твоему? Господи, вообще все было не так... Он действительно спросил, есть ли у меня постоянная подружка. Я ответил, что есть. Он спросил: Ровесница? Я сказал: Нет, немного постарше. Он захихикал: Раза в два? А я сказал: Вообще, бывает и такое. Есть у меня один знакомый, так он в шестнадцать лет познакомился с тридцатидвухлетней матерью двоих детей. А через два года женился на ней, и они заделали третьего ребеночка. Всякое случается. И это правда, я действительно знаю того парня. Он хоккеист. Но про тебя я ничего не говорил! Особенно про секс... Вот сволочи! — Том швырнул газету на пол. — Может, на них в суд подать? А? Или набить морду этому парню? Ведь его легко найти. Надо же было сочинить такую дрянь... Тайны двоих в темноте... Ну а в том, что приписано в конце, моей вины вообще нет! Нет, только подумай: он навел справки, кого-то расспросил... Джесси!.. Не молчи. Ты очень обиделась? Зачем я только согласился на интервью с этим сукиным сыном... Джессика подняла газету и перекинула ее на стол. — Что толку ныть? И между прочим, этот сукин сын, в отличие от тебя, хотя бы образованный. Тайны двоих в темноте — это из Трамвая Желание. Радуйся, что он вложил ее в твои уста. Да уж, рекламу ты действительно обеспечил. Даже с легким скандальным оттенком — отдельное спасибо сукиному сыну. Мне эту газету любезно принесли в гримерную. Все уже ознакомились: видишь, какая мятая? Кстати, знаешь, как нас с тобой называют? Том и Джерри. Мышонок, вероятно, ты. А я — не самая обворожительная хищница с универсальными знаниями и богатым жизненным опытом. У Тома покраснели глаза. Он отчаянно кусал нижнюю губу и барабанил пальцами по книжке, все еще валявшейся рядом с ним. — В чем моя вина? Чего ты меня добиваешь? Я же не хотел этого. Зачем ты делаешь из меня какого-то тупого козла? Ну, есть у меня недостатки, но я же не законченная скотина! Том отпихнул книжку и резко отвернулся. — Эй, малыш, — негромко проговорила Джессика, придвигаясь к нему. — Ты что? Она провела рукой по его щеке, посмотрела на свои мокрые пальцы, и ее горло перехватило жалостью и нежностью. Никогда прежде ей не приходилось доводить мужчину до слез, а уж по отношению к Тому это было просто гадко. Мальчик доставил ей столько счастливых минут, не сделал ничего плохого. Нельзя же загонять его в угол! Все прочие соображения были мгновенно и бесследно смыты обрушившимся на Джессику девятым валом раскаяния. — Томми... — протянула она укоряюще, — ну вот, этого еще не хватало... Из-за какого-то поганого пачкуна... Что ты, гномик? Я тебе верю. Пусть пишут и говорят что им угодно, правильно? А мы будем делать что нам угодно... Перестань, малыш, или я сама сейчас зарыдаю... — Джессика прижалась к его спине и зарылась лицом в волосы. — Вот это будет сцена, что там твое объяснение на кладбище... Просто очередная экранизация Даниэллы Стил! Том хмыкнул. — Джесси, — сказал он, не оборачиваясь, — а ты меня любишь? Джессика слизнула соль с пальца и уперлась подбородком в плечо Тома. — Если бы не любила, разве простила бы тебе клубничные бисквиты? Я же заказывала апельсиновые. Как ни странно, эта история дала новый импульс их отношениям — Джессика и Том снова безумствовали, как в августе. Вторая волна безумства оказалась даже более качественной и осознанной: летом Джессика терзалась сомнениями, серьезна ли их связь, и оттого боялась полностью раскрепоститься, словно кто- то жестко контролировал ее душу и разум изнутри. Теперь же она, дав волю эмоциям, творила что хотела. Больше она не стремилась ничего скрывать: в свободные минуты звонила Тому и негромко ворковала с ним под завистливые взгляды товарок. Порой он приезжал на студию, чтобы встретить ее: Джессика с видом королевы позволяла себя обнять и на глазах у всех обменивалась с Томом милыми нежностями. Рождество между тем приближалось неумолимо. Дней за десять до праздника, субботним вечером, Джессика торчала на кухне: она смотрела необыкновенно увлекательный детектив, разобраться в хитросплетениях которого не представлялось возможным, и, не отрываясь от экрана телевизора, пыталась открыть банку с ананасами. Попытки окончились плачевно: банка сорвалась со стола и с грохотом покатилась по полу. Испуганно вскрикнув, Джессика принялась разглядывать ногти — к счастью, не поврежденные. В дверях появился Том. — Что ты тут громишь? — Не могу открыть эту чертову банку. Чуть руку себе не отрезала. — Давай сюда. Тому на удивление быстро удалось добраться до ананасов. Он подтолкнул банку к Джессике, оседлал стул и облокотился о спинку. — Слушай, Джесси, надо кое-что обсудить. — А нельзя подождать до конца фильма? — Охота тебе пялиться на всякое старье. Этому фильму лет тридцать — посмотри на их расклешенные брюки. А какие воротники, черт возьми, до пояса!.. А вот эта дамочка ничего — она, верно, и есть убийца... Я не понимаю, она гонится или за ней гонятся? Сейчас она рявкнет: Стреляй по колесам! Точно, я так и знал... Слушай, тридцать лет назад уже делали силиконовые груди? Неужели это ее собственное богатство? Роскошно... Посмотри, пуговицы еле сходятся. Джессика вздохнула, потянулась к пульту и выключила телевизор. — Чувствую, ты все равно не дашь мне спокойно досмотреть. Ну, что ты хотел обсудить? Том покачался на стуле. — Джесс, не хочется тебя огорчать, но я не смогу остаться с тобой на Рождество. — Почему? — Я должен поехать к отцу. Мы и так почти не видимся. Сегодня я ему звонил. В общем, он и мысли не допускал, что я откажусь, и у меня не хватило духу возразить... Что скажешь? Джессика пожала плечами, перекладывая ананасы в стеклянную салатницу. — Расстроилась? Ну, это же просто условности. Хочешь, мы потом устроим себе отдельное Рождество по полной программе? Я понимаю: с моей стороны ужасно подло бросать тебя на праздники, но и ты пойми, это же мой папа. Ему хочется усадить меня под елочкой, накормить индейкой и вручить подарок. Для него это святое. И кстати, мне тоже нужно ему что-то купить. Молчаливо смирившись с неизбежным, Джессика положила себе в рот кусок ананаса, а второй переправила Тому. — Ладно, Томми. Конечно, поезжай. Купи ему красивый теплый шарф. А впрочем, знаешь что? Ты подал мне хорошую идею. Я тоже поеду к папе — своему. Я не была у него уже тысячу лет. Мне совершенно не хочется сидеть дома в полном одиночестве. Вот прямо сейчас позвоню и спрошу, можно ли мне приехать. Если да, то мы завтра же вместе пойдем в магазин и купим два хороших дорогих шарфа. Ладно? — Джесси, ты просто прелесть. Обожаю тебя. Я знал: ты все как-нибудь устроишь. А что тебе подарить? — Костюм Женщины-Кошки и десяток накладных когтей. А тебе? Том задумался. — Не знаю. Вообще, у меня к Санта-Клаусу целый список заказов. Первым делом я бы попросил... Угадай что? — Весь мир и пару роликовых коньков в придачу? — Нет. Хорошую роль. Почему-то мне кажется, что следующий год будет удачным. Предчувствие... Ладно, детка, будем считать вопрос о встрече Рождества решенным. Что касается подарка... Ну, подари мне пижаму. — Пижаму?! Зачем тебе пижама? — Честно говоря, не знаю. Почему-то мне вдруг захотелось иметь пижаму. Какую-нибудь яркую — малиновую с золотом или изумрудную с серебром... — Том, заткнись. А то я действительно подарю тебе позолоченную пижаму и плюшевого мишку. И будешь в этой пижаме спать с ним, а не со мной. — Знаешь, Джесс, один мой знакомый поехал на ферму... — Опять?! — ...Фермер ему говорит: Мы здесь в деревне ложимся в кровать с петухами. Мой знакомый отвечает: А мы в городе предпочитаем не брать с собой в кровать петухов. Звони папе, не буду тебе мешать. Через десять минут Джессика вошла в спальню какая-то взвинченная. — Я ему позвонила. Он безумно обрадовался и сказал, чтобы я непременно приезжала — тогда у нас будет настоящий семейный праздник. Дело в том, что к нему еще нагрянет брат, мой дядя, со своей молодой женой. Всю жизнь мечтала встречать Рождество с какой-то незнакомой стервой. — Почему стервой? — Потому что надо знать моего дядюшку. Ему сорок пять: он до этого ни разу не был женат, держался как скала, а характер у него просто железобетонный! Он вообще на коршуна похож. И вдруг у них на факультете — он преподает в университете — появляется расфуфыренная дамочка и буквально за несколько месяцев так обрабатывает дядюшку, что он совершенно теряет голову, тает, как масло, и в довершение всего женится на ней! Провернуть такое могла только редкостная стерва. — Я смотрю, все члены вашей семьи — очень милые люди с замечательными характерами. — Это ты к чему? — Да ни к чему, Джесси... А что преподает твой добрый дядюшка? — Химию. Какой-то ее раздел. Том передернулся от отвращения: — Как же я ненавидел этот предмет в школе! Никогда ничего в нем не понимал. Все эти формулы, кислота, щелочь... Знаешь, одного моего знакомого спросили: О, вы начали изучать химию? А он в ответ: Нет, это туалетный столик моей жены. Что ж, Джесси, по крайней мере, скучать на Рождество тебе не придется. — Точно. И теперь мне еще надо покупать подарок новоиспеченной тетушке. Том захихикал: — Подари ей метлу. Обвяжи ленточкой и напиши: Стерве от стервы с наилучшими пожеланиями. Эй, эй, осторожнее, я пошутил! Значит, ты окажешься в обществе троих химиков? Может, они специально для тебя устроят какое- нибудь феерическое представление с опытами? Ну, когда синяя жидкость становится красной, потом из нее начинает валить дым, а потом она превращается в лед? — Знаешь, Томми, — сказала Джессика задумчиво, — когда я была маленькой, папа действительно показывал мне на Рождество один фокус. Он брал две свечки, соединял их фитилями на несколько секунд, потом разводил в стороны, и свечи сами собой загорались. — Супер. А как он это делал? — Я никогда не спрашивала. Боялась, что волшебство исчезнет. Джессика открыла шкаф и принялась изучать его содержимое с видом бывалого полководца, исследующего план местности перед решающим сражением. — Малыш, взять мне с собой это красное платье? Если я его надену в рождественскую ночь, то утру нос тетушке? — Джесси, что в платье, что без платья ты дашь сто очков форы любой тетушке. — Я должна тебе верить? — А что тебе еще остается? Тетушка Дорис оказалась не такой уж страшной. Во-первых, она была старше Джессики всего лишь на два года, во-вторых, обладала невероятно легким и веселым нравом, в-третьих, ее трепетное отношение к мужу было неподдельным — это не вызывало сомнений. Впрочем, нежность Дорис имела оборотную сторону: Джессика час от часу все более убеждалась, что молодая тетушка с ее мурлыкающим голоском и чарующими взглядами держит супруга мертвой хваткой и запросто может вить из него веревки. Но осуждать ее за это было бы глупо: похоже, дядю Алана вполне устраивало такое положение вещей. Во всяком случае, он не производил впечатление человека, недовольного своей семейной жизнью. Поначалу Джессика старалась не поддаваться очарованию новой родственницы. Она придерживалась заранее выбранной линии поведения и вела беседы с Дорис в язвительно-саркастическом тоне — та платила ей той же монетой. Они обменивались невинными колкостями и присматривались друг к другу. В сочельник около полудня, когда Джессика с отцом играли уже третью партию в бридж, в гостиной появилась Дорис в свитере ручной вязки, доходящем ей чуть ли не до колен. — Сид... — капризно протянула Дорис, валясь в кресло, — мне кажется, у тебя в доме проблемы с отоплением. Такой холод! Я сначала дико замерзаю, потом отогреваюсь под горячим душем, а потом начинаю мерзнуть пуще прежнего, и весь цикл повторяется сначала. Хочется просто лежать в горячей воде круглосуточно. Как ты сам выдерживаешь такой температурный режим? — Действительно, как? — пробормотала Джессика еле слышно. — Папа, зачем ты сбрасываешь девятку? С ней на руках ты должен брать весь мост! Нет, сейчас уже поздно, дождись следующего хода. А вы знаете, — безмятежно продолжила Дорис, — что королева Испании Изабелла принимала ванну всего два раза в жизни? В день первого причастия и в день свадьбы. Она была религиозная фанатичка и заботилась исключительно о своей душе, а не о бренном теле. А где, кстати, Алан? — Не знаю... — откликнулся Сид, не отрываясь от карт. — Он хотел посмотреть хоккей, но мы не дали ему включить телевизор здесь, потому что Джессика ненавидит хоккей. Джесси, прости, но третий туз был у меня... О какой фанатичке ты говорила, Дорис? — О королеве Изабелле — той самой, которая стала официальным спонсором Колумба — того самого, который открыл Америку. — Ну да, Америку... А при чем тут горячий душ? Извини, Дорис, я отвлекся. Я вижу твоих валетов, дорогая, но просто вынужден добавить в мост еще одного. У меня нет выбора. — А я его возьму. Ты взял и подарил мне десять очков. И напрасно. Душ при том, папа, что эта королева никогда не мылась. Мы только что прослушали микролекцию на историко-гигиеническую тему. — Можете себе представить, как она выглядела? — поинтересовалась Дорис. Она выудила из кармана флакон с бесцветным лаком для ногтей и принялась с силой его трясти. — А в исторических фильмах короли и королевы всегда такие чистенькие, стерильные, волосы отмыты дорогим шампунем... Зубы все на месте. Это неправдоподобно. Я видела только один фильм, где герой — его играл Дэниел Дэй-Льюис — был с грязными волосами... — Да, он назывался Салемские ведьмы. — Джессика смешала карты. — Ну, папа, считай свои убытки и радуйся, что мы играем не на деньги. За пару дней я бы выиграла у тебя дом. А ты хочешь, Дорис, чтобы по королеве ползали вши? Чтобы мы во имя исторической истины рисовали актерам гнойные язвы, гнилые зубы и заталкивали им грязь под ногти? Иногда так и поступают, но проблема в том, что находится очень мало правдолюбцев, которые мечтают видеть все эти прелести на большом экране крупным планом. — Девочки, — взмолился Сид, — ради бога! Меня сейчас стошнит от ваших разговоров! Смените тему. У меня штраф сто пятьдесят восемь очков, Джесси. Ты опять достала сигареты? Сколько можно себя травить, дорогая? Если ты будешь здесь дымить, то я тоже пойду смотреть хоккей. А дом тебе и так достанется рано или поздно. Надеюсь, что поздно. Грузно ступая, Сид вышел из комнаты. Дорис улыбнулась, пожала плечами и приступила к маникюру. Пару минут обе сидели молча. Джессика курила и внимательно следила, как Дорис методично орудует кисточкой. Потом машинально взглянула на свои коротко постриженные ногти и вздохнула. — А я вот не могу отрастить такие, как у тебя. — Из-за работы? — Да. Некоторые гримеры работают в перчатках, но я должна чувствовать фактуру поверхности, поэтому просто окунаю пальцы в крахмальную пудру. А если нечаянно оцарапаю щеку какой-нибудь старлетки, мнящей о себе невесть что, меня могут и вышвырнуть. — Неужели? Вы что, находитесь на положении совсем уж бесправных рабов? Джессика хмыкнула и затянулась поглубже. — Все зависит от проекта. На съемках сериала, где работают актеры, имена которых никому ничего не говорят, допустимы некоторые вольности. Можно даже почувствовать себя мэтром с определенным влиянием. Но если попадаешь на настоящий фильм с мало-мальски известными личностями, сразу становишься, как ты сказала, бесправным рабом. Там лучше всего помалкивать и улыбаться. А уж если открывать рот, то только для комплиментов. Женщинам нужно говорить, что они и без косметики выглядят бесподобно, а мужчинам... Да, то же самое. Они все страдают нарциссизмом в последней стадии. Дорис оторвалась от созерцания собственных пальцев и с интересом посмотрела на Джессику: — Тебе нравится твоя работа? — Представь себе. В конце концов, их физиономии для меня — просто холст, на котором я рисую. Мы ведь тоже своего рода художники. Мне нравится играть с красками, с формой, создавать те или иные маски, превращать уродов в красавцев и наоборот. Наверное, звучит пафосно? Но это так, иначе черта с два я бы корпела на студии. А тебе твоя работа по душе? — Очень. — По душе объяснять изо дня в день одни и те же прописные истины кучке юнцов, которые, слушая тебя, все равно думают только о сексе? Дорис расхохоталась и откинулась в кресле. — Джесси, у тебя своеобразные понятия о преподавании. Я все-таки не учитель химии в старших классах средней муниципальной школы. Кажется, мои ногти уже высохли... Покрыть их еще одним слоем? Тебе не противен запах лака? Ну и отлично... Я же дышу твоим сигаретным дымом. Не знаю уж, о чем думают мои студенты в свободное время, но на занятиях они меня слушают и очень даже понимают. Видела бы ты их замечательные умные лица, слышала бы, как некоторые из них бойко рассуждают! — Ну да, а потом эти умники защитят диссертации, наймутся в секретные правительственные лаборатории и будут разрабатывать биохимическое оружие массового поражения. Дорис выдержала многозначительную паузу. — Ох, боевики класса Б нас погубят. Восемь из десяти биохимиков не разрушают, а созидают. Все новейшие лекарства создаем мы. И с гормональными нарушениями, приводящими к патологии внутриутробного развития плода, боремся тоже мы. А еще мы уничтожаем противных насекомых. И уменьшаем поголовье ворон в больших городах путем медикаментозного выхолащивания самцов. — Фу, какой ужас. Какое уж тут созидание. Вам не жалко бедных ворон? — Мы их не отстреливаем из ружья, а создаем таблетки, которые они с аппетитом жрут, а потом не могут завести потомство. Но вообще, вороны не по моей части. Кстати, мы с Аланом не имеем отношения к пузырящемуся изумрудно- зеленому ядовитому вареву, в котором гибнут все кинозлодеи из секретных лабораторий. Кстати, Джесси, почему химическая отрава в кино всегда зеленого цвета? Твоя снисходительная ирония, дорогая, действует мне на нервы, — мысленно заметила Джессика и невозмутимо ответила: — Зеленый и фиолетовый — это так называемые плохие цвета, выигрышно работающие на черном фоне. А хорошие цвета — например, цвета искр, вылетающих из волшебной палочки доброй феи, — розовый и голубой. Они мило смотрятся на серебристом фоне... Кстати, я тоже не имею отношения к созданию тех восхитительных булькающих смесей, которыми наполнены ведьмины котлы. Зато я своими руками создаю таких ведьм, вампиров и прочую нечисть, что порой самой страшно становится... Однако вскоре выяснилось, что Дорис присуще еще одно качество — феноменальная откровенность. Похоже, в силу своего легкого характера она просто не могла долго пикироваться с кем-либо: вечером того же дня Дорис, явно испытывавшая дефицит общения со сверстницами, принялась сыпать всевозможными подробностями из своей жизни, а взамен потребовала откровений от Джессики. Вначале та слегка ошалела от вороха полученной интимной информации, затем потихоньку втянулась в игру, а в конце концов (хотя категорически не собиралась этого делать) рассказала и про Тома. Дальнейший разговор доставлял обеим куда больше удовольствия, ибо касался исключительно мужчин, и, когда Джессика поинтересовалась, легко ли Дорис работать с собственным мужем, та мгновенно ответила: — Очень. Я мечтала об этом еще десять лет назад когда была его студенткой. У Алана аналитический ум: он любую данность может расчленить по пунктам, выявить причинно-следственную связь и сделать ряд выводов. Поэтому он и лекции так здорово читает: все ясно и понятно. Джессика опять полезла за сигаретой. Почему-то она вдруг не сумела справиться с тем глубинным чувством страха, который постоянно пыталась заглушить. — Как это замечательно, когда все ясно и понятно... Я тебе завидую. А я живу словно на вулкане. И тому столько причин — не перечислить. Ты сама, наверное, понимаешь. Том хорошенький, он младше меня на восемь лет. И он очень талантлив, Дорис. Рано или поздно он переберется в Голливуд. Собственно, так и должно быть. Я слишком привязалась к этому мальчику, я им живу, им дышу. А зря. Любой психоаналитик в два счета объяснит, что коль скоро он вырос без матери, то инстинктивно тянется к зрелой женщине, ждет заботы и любви. Но это возрастное. Пройдет еще какое-то время, и он бросит меня — в тот самый момент, когда я уже не смогу, вообще не смогу обходиться без него! Не может это тянуться вечно. Его пригласят в какой-нибудь крупнобюджетный проект, окружат красотки... Том захочет вкусить всех прелестей, он не откажется ни от одного соблазна, он ведь еще мальчишка. И он карьерист. Он не будет долго держаться за юбку безымянной гримерши! — Джессика несколько раз с силой щелкнула зажигалкой, регулируя высоту язычка пламени и градус собственных эмоций. — Не всем удается встретить почтенных ученых, Дорис, и безмятежно прожить с ними остаток лет... Ладно, не буду навлекать неприятности. Кликнешь черта, и он уже за дверью. Что верно, то верно. Кстати, и с почтенными Учеными жизнь не такая уж безмятежная. Мы с Аланом порой так скандалим — пух и перья летят. А поскольку оба боимся, что нас услышат, мы орем друг на друга тихо. Нет, громко шипим, как две змеи. Выглядит очень забавно — правда, правда... Честно говоря, мне кажется, ты уже не можешь обходиться без своего Тома. А вот мне даже не представить, какова совместная жизнь с таким молоденьким мальчиком. — Она... интенсивная. Обе захихикали и еще долго давились от смеха, глядя друг на друга. — Дорис, ты влюбилась в дядю Алана еще студенткой, да? Потом вы вместе работали, он на тебя положил глаз... Извини, не хочу тебя обидеть, но это же всегда льстит женскому самолюбию, когда удается зацепить такого... Ну, ты понимаешь, — такого рака-отшельника, не баловавшего женщин своим вниманием. Это все ясно. Но вот вы больше года живете вдвоем, и ты по- прежнему испытываешь те же чувства, что и вначале? Или они уплывают? — Да нет, скорее меняются... Я не семнадцатилетняя девочка, у меня за плечами опыт совместной жизни с различными... индивидуумами, про которых я тебе рассказывала. Так вот, извини за банальность, только Алан — мужчина всей моей жизни. Тут очень много составляющих. Мне в нем все нравится: его отнюдь не чудесный характер, его внешность, его ум; нравится, что в наших вкусах, интересах есть и много общего, и много различного. Ну и секс, разумеется... И дело вовсе не в том, что он какой-то суперлюбовник, просто речь идет об идеальном совпадении возможностей, желаний, требований. Он восхищается мной — иногда тайно, иногда явно, — а меня это так заводит... Получается, что его обожание подпитывает мою ответную реакцию. Джессика, замерев, внимательно смотрела на Дорис. Она вспомнила взгляд, который Алан бросил на жену, когда им обеим вздумалось в его присутствии обсуждать достоинства бюстгальтеров без застежек. А ведь, пожалуй, Дорис его попросту дразнила! Столбик пепла упал на подлокотник кресла, Джессика, спохватившись, чертыхнулась и потянулась за пепельницей. — Похоже на рождественскую сказку, а, Дорис? — Просто мне повезло. Одной из сотни или одной из тысячи. Повезло. Рассказать тебе еще одну историю? Не надоело меня слушать? Так вот, в октябре нашему университету исполнилось сто пятьдесят лет, и по этому поводу — уже после всех официальных торжеств — устроили грандиозную неформальную вечеринку. Представь себе, Джесси, толпу профессоров и их толстых жен, фланирующих по залу туда-сюда с бокалами в руке и вежливо беседующих. Скука смертная! Один из них, весь сияющий и доброжелательный, поймал Алана и начал морочить ему голову, а я сначала стояла рядом и улыбалась до судорог, а потом, когда мне челюсти свело, а ноги стали подкашиваться, потихоньку выскользнула на балкон, чтобы сбросить туфли на каблуках и посидеть. И тут ко мне подкатывается некий молодой человек и начинает молоть всякий вздор. Он, видите ли, историк, он безумно счастлив, что будет служить в прославленном Эшфордском университете, а еще более он счастлив познакомиться с такой прелестной женщиной, которая к тому же преподает. Внешне ничего особенного — полноват, лицо круглое, как луна, жиденькие светлые кудряшки, да еще слегка заикается. Но говорит очень красиво, образно, такими, знаешь ли, фразами... круглыми, как его физиономия. А чем вы занимаетесь? Ах, биохимией! Ах, мне даже страшно представить, что это такое! А я пишу труд о Тридцатилетней войне. Ах, вы тоже не представляете, что это такое? Могу рассказать. Вам принести бокал мартини? Ну и так далее... И тут из тьмы на балконе выплывает Алан, как тень отца Гамлета. И с тем же выражением на лице, которое я охарактеризовала бы как... беспокойное. Джессика искренне засмеялась, с легкостью представив эту сцену во всех подробностях. — Я их знакомлю, оба слегка напрягаются — особенно этот бедолага, который явно не ожидал появления законного мужа... Собственно говоря, тут история с ним закончилась. А мы с Аланом — по его настоятельной просьбе — отбыли домой. Алан в очередной раз начал доводить меня своими придирками, и я в сердцах брякнула: А что такого особенного случилось бы, даже если бы я тебе изменила? — Разве можно говорить такие вещи мужчине? — Конечно, нельзя. Моему мужу в особенности. Тем более, я так не думала. Наиглупейшая глупость. Но я завелась плюс ко всему выпила на этом чертовом приеме... О боже, как он разъярился... Подскочил и ударил меня по лицу, причем с такой силой, что я отлетела к противоположной стене. — Правда? Мой дядюшка тебя треснул?! — Правда, правда. Еще как. Тебя это воодушевило? — Просто я вспомнила одну сцену, в которой снимался Том. Значит, буйные страсти бывают не только в кино? — Не только. Но я умоляю, Джесси, Алан не должен знать, что я тебе это рассказывала. Хорошо? — Буду молчать до гробовой доски. А дальше? — Дальше я испугалась по-настоящему, бросилась в спальню и заперла дверь. И тут же услышала звон и треск: как выяснилось позже, это взбесившийся супруг швырнул на пол мою обожаемую глиняную статуэтку, которую мы купили в одном приозерном городке. Представляешь? Джессика покачала головой. Проще было представить воспламенившуюся от любовного жара бормашину. А уж образ сумрачного дяди Алана, крушащего все подряд от ревности, вообще не укладывался в ее сознании. — Потом мы некоторое время спали в разных комнатах и не разговаривали. Я была вне себя: как он посмел поднять на меня руку? Был, правда, до этого один случай, когда он силой отволок меня на второй этаж, но тогда это больше походило на игру — хотя вопила я и брыкалась непритворно. Но чтобы ударить, с размаху... Я даже прикинула насчет развода. И знаешь, хотя мы безумно обиделись друг на друга, вскоре это вновь стало игрой: на работе-то мы общались! Просить прощения Алан и не думал, но через несколько дней встал в четыре утра и куда-то исчез, хотя в тот день дождь лил как из ведра. Оказалось, он поехал покупать такую же статуэтку. Как тебе? Дальше больше: с машиной Алана что-то случилось прямо на шоссе, а он не мог вызвать службу помощи, потому что забыл дома телефон. Химик он, конечно, замечательный, но с автомобилем ему не сладить. Битый час под потоками холодной воды ковырялся в его внутренностях, пока господь не послал на ту же трассу тяжелый фургон с ангелом-спасителем за рулем. Этот парень за пять минут все исправил... Ну вот, Алан вернулся, молча поставил статуэтку на место и, не глядя на меня, ушел в другую комнату. А уже через час его начало трясти, температура поднялась почти до сорока, голос пропал без следа. Ну и... пришлось мне забыть о нашей игре в молчанку. Я бегала, поила его чаем, водила в туалет. А потом, когда Алану назначили курс антибиотиков, еще делала уколы. А он капризничал, как младенец, сопротивлялся... И если разобраться, Джесси, я ухаживала за ним не из одного чувства долга, а потому, что искренне его жалела. Так что вывод простой: я его люблю... — Неожиданно сбившись с тона, Дорис хихикнула и метнула на Джессику бесовский взгляд. — Правда, со шприцем я действительно управляюсь неважно. Но уж пришлось ему потерпеть. Джессика на минуту задумалась, представив, как Делает Тому уколы, а потом коротко вздохнула. — Что ж, похоже, мой дядюшка в надежных руках. — В надежных, в надежных. Из моих рук так просто не вырвешься. Это я сразу поняла. Знаешь, Дорис, не так уж и плохо, что мы стали родственницами. Главное, с тобой можно говорить о чем угодно. Вот встретимся еще через годик, поднакопим за это время разных историй и поболтаем... Всласть. — С удовольствием. Думаю, нам будет что рассказать друг другу. После возвращения Джессики жизнь покатилась по привычным рельсам: она работала, Том бездельничал. Однако было видно, что длительный простой все больше угнетает его: он реже рассказывал про своих бесчисленных знакомых и подолгу висел на телефоне, ведя с невидимыми собеседниками долгие обстоятельные разговоры на околокинематографические темы. Цель этих многочасовых бесед была проста — получить либо полезную информацию, либо предложение. В случае продолжения работы над Мэддингтон-колледжем занятость была бы ему гарантирована: вампир Отто стал не просто одним из центральных, но и самым колоритным персонажем сериала; однако телевизионные боссы почему-то не спешили возобновлять съемки. Том мрачнел и развлекал себя лишь тем, что почти каждый вечер ходил в расположенный неподалеку великолепный спортивный комплекс, нижний уровень которого представлял собой огромный ледовый каток. Раза три Джессика составила ему компанию, и походы эти оказались на удивление приятными. Поскольку каталась она еле-еле, Том возил ее от бортика к бортику и очень веселился, то разгоняясь (тогда она начинала истошно вопить, требуя затормозить), то неожиданно отпуская ее руки и отъезжая подальше (тогда Джессика останавливалась и жалобно звала его, боясь самостоятельно двинуться с места). Впрочем, это веселье стремительно улетучивалось, едва лишь Том оказывался дома. Пока Джессика занималась своими делами, он приземлялся на излюбленный диван и принимался отсматривать один за другим без разбору фильмы самых разных лет и самого разного качества. Или вновь набирал чей-то номер и в фальшиво- жизнерадостных тонах заводил очередной бесконечный разговор. Ситуация резко изменилась в самом конце января. Том позвонил около пяти часов вечера. — Джесси, где ты сейчас? — Еще на студии, но уже одеваюсь. Выйду минут через пять. А что? — Слушай, остановись на бульваре — на углу у Бургер-Кинга — и подхвати меня. Я должен сообщить одну вещь... — На этих словах Том, голос которого и так звенел от волнения, буквально захлебнулся. — Очень важную! — Только не пугай меня. Хорошую или плохую? — Хорошую, хорошую. — А сейчас сказать не можешь? — Лучше при встрече. — Ты откуда звонишь? — С катка. Я добегу до Бургер-Кинга, посижу там, а через полчаса выйду к перекрестку. Ты к этому времени подъедешь? — Откуда же я знаю? Если не проторчу в пробках, то да. Когда Джессика появилась на углу, Том уже дожидался ее, приплясывая от холода. Он рыбкой нырнул в машину, зашвырнул сумку с коньками на заднее сиденье, обхватил Джессику обеими руками и прижался губами к ее щеке. — Том, что за щенячьи нежности? Ну, поехали? Выкладывай, что случилось. Ты встретил на катке Стивена Спилберга? Том уселся поровнее и вперился в Джессику прежним сияющим взглядом: — Почти. Скажу тебе одно слово: роль. Мне предложена роль. — Когда? Какая? — Только что. Я катался, и тут позвонил мой телефончик. Женский голос: Мистер Андерсон? — Да. — С вами хотел бы поговорить Шон Маккрэйн. Знаешь, кто это? Я снимался у него два года назад в Мстителе из Черного замка. Ты не видела? Жаль. Классный фильм, и я там был вполне на месте, хотя роль небольшая. Дальше слышу его голос: Том, привет, как жизнь, не надоело еще изображать вампиров? И выдает мне предложение: он в марте приступает к съемкам огромного фильма Похищенный, или Катриона по Стивенсону. Так вот, он хотел бы видеть меня в главной роли — этого парня, как бишь его? Дэвида Бэлфура. Ты же знаешь, я необразованный, читал только Остров сокровищ. Маккрэйн мне коротко объяснил суть событий, что дело происходит в Шотландии, в восемнадцатом веке и все такое. Экранизация будет дорогая, совместная с американцами — на высшем уровне. Потом переходит на очень деловой тон и выдает: Твоя кандидатура — мой выбор. И вроде бы других реальных претендентов нет. Но завтра в час дня он ждет меня в офисе, где сразу три продюсера будут со мной беседовать, выворачивать мне кишки и решать вопрос о моем утверждении. Если я их устрою — все, дальше конкретный разговор о подписании контракта. Я пока его слушал, у меня колени стали трястись. Я даже подъехал к бортику и ухватился за него. А уже в конце Шон сказал: Я тебя очень хорошо рекомендовал, парень, ты уж меня не подведи. Вот так, Джесси. Это удача. То, чего я ждал. Это не Мэддингтон-колледж, а костюмная экранизация, штучный товар. И главная роль! Главная! О черт, Джесс, это прорыв, дальше все покатится само, я уверен! Вот увидишь, через несколько лет сценарии будут писать конкретно под меня. — Том, милый, погоди радоваться, тебя еще не утвердили. Не спугни удачу. Слушай, а ведь у меня есть эта книга. Думаю, к утру ты должен ее прочесть, чтобы завтра явиться к этим трем шакалам во всеоружии. — Ладно... А роман толстый? — Это два романа: Похищенный и Катриона. Вероятно, их хотят объединить. В сумме потянут страниц на четыреста. — Четыреста?! Я не прочту столько за одну ночь. Мне что, вообще сегодня не спать? Тогда я завтра буду плохо соображать. — Ничего, малыш, придется мобилизовать все свои силы. Скучные куски будешь пропускать или мельком проглядывать. Ради большой цели надо идти на небольшие жертвы. А я поддержу тебя морально. Том действительно предпринял героическую попытку одним махом одолеть толстенную книгу, в поисках которой Джессика провела настоящие археологические раскопки. Сначала он читал сидя, потом полулежа, а в час ночи жалобно заявил, что продолжит в постели. И вообще, он уже запутался в сюжете, в многочисленных персонажах, единственное развлечение — представлять, как все это будет выглядеть на экране. Джессика старалась бодрствовать вместе с ним, чтобы бедняжке было не так тяжело, но в какой-то момент все же не выдержала и отключилась. Она проснулась в шесть утра и обнаружила, что свет по-прежнему горит, а Том спит сном праведника, подложив палец под страницу, которую так и не успел перевернуть. Джессика вытащила книгу из его рук и выключила свет. Наутро лицо Тома отливало такой нездоровой бледностью, что он мог бы сыграть своего Отто без всякого грима. Проглотив с видимым усилием несколько кусков омлета, он уставился в стену и принялся постукивать вилкой по краю тарелки. Поскольку Том никогда не страдал от отсутствия аппетита, Джессика заключила, что он не просто нервничает, а места себе не находит. — Томми, ты бы надел другой свитер — белый тебя убивает. — Это же ты мне его подарила. Он красивый. — Да, но сейчас тебе нужно надеть что-то поярче. — Я говорил: надо выспаться. А теперь у меня такой вид, словно я всю ночь предавался разнузданным страстям. — Да, немножко зеленоват. Тебе бы капельку затонировать щеки или блики под глаза наложить... — Ну да, еще губы мне накрась. Насколько я понял, Дэвид Бэлфур не был геем. — А кстати, любовная линия там есть? — Есть, с этой самой Катрионой. Но любовные похождения описаны во второй части — я заснул, не очень въехав, что там между ними происходило. То ли они от кого-то прятались, то ли друг от друга скрывали свои чувства. Бедолаги изъяснялись таким стилем — не разберешься: Ах, леди, дайте мне понять своей улыбкой, что вы не рассердились на меня за то, что я осмелился коснуться цветка, приколотого к вашему платью. Ах, сэр, вы поразили меня в самое сердце, и если вы не назовете меня своей, улыбка не коснется больше моих губ. Ф-фу! — Ах, даже так? А кто будет играть Катриону? — Понятия не имею. Джесс, дай мне руку. Джессика сжала его пальцы, холодные как лед. — В чем дело, малыш? — Что-то я начал психовать. — Перестань. Просто будь естественным и обаятельным, как всегда. Ты обязательно очаруешь их, Томми. Ну хочешь, я поеду с тобой? — Нет. Ты ведь сегодня не работаешь? Тогда, пожалуйста, не уходи никуда, ладно? Я хочу, чтобы ты была дома, когда я вернусь. Пожелай мне удачи. — Все будет хорошо. Да пребудет с тобой сила, юный Скайуокер. Не зная, чем себя занять, и тоже изрядно волнуясь, Джессика решила ознакомиться с содержанием многострадальных романов, но начала сразу со второй части: собственно говоря, ее больше всего интересовала динамика развития отношений главного героя с избранницей. Она внимательно прочла несколько все же обнаружившихся любовных сцен — довольно целомудренных, дальше украдкой сорванных поцелуев и словно случайных объятий дело не шло. Увы, активная мозговая деятельность сценаристов запросто могла привести к их мощной трансформации и максимальной приближенности к сегодняшней действительности. Джессика попыталась представить, как будут выглядеть на экране особо откровенные эпизоды в исполнении Тома на пару с какой-нибудь прелестной девой, пришла к выводу, что лучше не расстраивать себя заранее, и отправилась готовить салат. Около четырех часов она услышала щелчок отпираемой двери и уже хотела выйти в прихожую, но не успела: Том вихрем влетел на кухню, схватил ее в охапку и принялся выделывать совершенно невообразимые танцевальные па. — Да! — вопил он, прыгая из стороны в сторону. — Да, да, да! — Том! — завопила в свою очередь Джессика. — У меня нож в руках! Прекрати, ты меня уронишь! Осторожнее! Том опустил ее на пол, отшвырнул куртку и в полном изнеможении плюхнулся рядом со столом. — Ну, Томми? Триумф? Том молча кивнул, вытащил из груды нарезанных овощей кусок яблока, закинул в рот и принялся жевать. — Рассказывай, не тяни! — Значит, так. Пока я приехал, пока добрался до их чертова офиса, уже перевалило за час дня. А знаешь, как эти ребята бесятся, если кто-то опаздывает? Наконец прихожу — там секретарша под дверью, выясняет, кто я... И так было скверно, а тут уж я начал трястись крупной дрожью. Она сверяется с какими-то списками и елейным голоском изрекает: Прошу вас, заходите. Я вхожу, Маккрэйн поднимает голову, улыбается мне, как родному племяннику, и говорит: Прилетел наконец в наши края, Томми? Вероятно, хотел сгладить впечатление от моего опоздания. А я как ляпну в ответ: Да. Решил в ваших краях осмотреть древние достопримечательности и в первую очередь захотел повидать вас, дядюшка. Он даже рот открыл, а те трое переглянулись и зафыркали. Наверное, решили, что мы разыгрываем домашнюю заготовку, хотя это была чистой воды импровизация. И все, лед сломался: они заулыбались, начался нормальный разговор, и все мои страхи вообще исчезли. Не могу сказать, чтобы я из кожи вылез, но... скажем так: позволил себя оценить. Ну вот. В итоге мне сказали: Да. И как я подозреваю, они все решили еще до моего прихода, а эта беседа была устроена лишь для того, чтобы они убедились: не ошиблись. Джесси, я умираю от голода. Дашь мне поесть? — Да. Только вымой руки. — Съемки начнутся в марте сначала в Галифаксе, потом в Стеллартоне, — рассказывал Том с набитым ртом: жевать и говорить одновременно ему удавалось с необычайной легкостью. — Надо будет отснять там все зимние сцены — лондонские и голландские. В апреле переберемся на Кейп-Бретон, где и останемся до июня. Всю натуру будут снимать там: вроде бы на этом острове местность соответствует шотландским пейзажам: холмы без конца и края, вересковые пустоши — только без вереска, — а с трех сторон океан. А в июле мы вернемся, и весь месяц пойдет под павильонные съемки: сцены в замке и на корабле. — Значит, — сказала Джессика, произведя несложный подсчет, — ты уедешь на целых четыре месяца? Как же мне обходиться без маленького хвастливого трепача? Том улыбнулся и накрыл ладонью ее руку. — Всего на четыре месяца. И ведь не на край света. Я засыплю тебя сувенирами. И буду звонить каждый день. По три раза. После завтрака, обеда и ужина. И потом, есть еще один немаловажный момент: сумма контракта. На личный самолет, конечно, не хватит, но для начала... Думаю, после окончания съемок мы купим машину побольше и снимем квартиру получше. — Мы? Это твои деньги. Меня вполне устраивает эта квартира. — Ой, Джесси, не начинай. Знаешь, одного моего знакомого спросили: Вы прожили в этом доме всю жизнь? А он ответил: Еще нет... Мне надо будет отрастить волосы. И немножко подкачаться. — А фехтовать тебе придется? Том энергично кивнул: — На шпагах. Нам преподавали фехтование в школе драматического искусства. Какие-то навыки наверняка сохранились, не надо учиться с нуля. Еще планируется несколько драк, и пару раз придется прокатиться на лошади. Вот этого я больше всего боюсь. Надеюсь, лошадка окажется смирной. — А что у нас с любовными сценами? Том замялся: — Присутствуют. Такая, знаешь ли, легкая эротика: в постель меня не уложат. Но детально я пока не разбирался и сценария не видел. Ну а что тут такого? Я актер. Знаешь, сколько мне еще придется переиграть любовных сцен? Джессика перегнулась к нему через стол: — Играй сколько угодно. Главное, чтобы подобная перспектива не вызывала у тебя столько воодушевления, как сейчас. Актер... Ты пока малыш. Мой славный голубоглазый малыш. До отъезда Тома оставалось пять недель, потом четыре, потом три... Джессика с ужасом следила, как мелькают вторники и пятницы, и поначалу панически боялась того дня, когда ей придется выпустить Тома на волю волн. Она чувствовала, что мысленно он уже оторвался от нее и постепенно перемещается из принадлежащей им обоим реальности в сугубо свою личную, куда ей не проникнуть. Теперь целыми днями он носился по делам, а вечерами читал и перечитывал убийственных размеров сценарий. Время от времени он отрывался от текста и начинал расхаживать по комнате, чуть слышно шепча слова и вполсилы разыгрывая за себя и за других персонажей целые эпизоды. Порой он увлекался, и тогда Джессика с любопытством наблюдала, как он со стонами скребет ногтями обшивку дивана, изображая муки голода на необитаемом острове, или, держа в руке воображаемую шляпу, отвешивает воображаемым дамам изящные поклоны по всем правилам галантного искусства двухсотлетней давности. Раньше он безраздельно принадлежал ей двадцать четыре часа в сутки, а теперь она чувствовала его отклик лишь в те минуты, когда он выныривал из шотландской старины и вспоминал о дне сегодняшнем. Но даже в его объятиях Джессика не могла теперь избавиться от чувства страха: она не понимала, почему жизнелюб Том, всегда так легко и беспечно относившийся к актерству, вдруг поставил работу во главу угла и отодвинул Джессику куда-то на задворки своего существования. Когда ей в первый раз пришла в голову мысль, что дело вовсе не в новой роли, а просто его страсть поостыла и он уже не жаждет ее круглосуточно, Джессика безумно испугалась, ибо знала по собственному опыту: за охлаждением рано или поздно следует расставание. Ей доводилось расставаться с мужчинами при разных обстоятельствах — иногда это вызывало отчаяние, иногда оставляло ее равнодушной, но ни один из них не вызывал у нее такой безоглядной животной привязанности. Затем начался принципиально новый этап: Джессика окрестила его ледниковым периодом. Она вспоминала слова Дорис, что обожание мужа подпитывает ее ответную реакцию. Здесь ситуация была прямо противоположной: Джессика словно заледенела и принимала отстраненность Тома с мрачным торжеством. Теперь ей даже хотелось, чтобы он поскорее уехал. Она подолгу сидела на студии, не торопилась домой, уверяя себя, что своим присутствием только надоедает Тому, и испытывала прямо-таки мазохистское удовлетворение, когда он почти не реагировал на ее появление, продолжая изучать разбросанные повсюду сценарные листы. Джессика постоянно повторяла вычитанную где-то фразу холод сковал ее тело и парализовал чувства, все больше убеждаясь, что эти высокопарные слова идеально подходят к ее нынешнему душевному состоянию. Она была просто потрясена, когда вечером, дней за десять до своего отъезда, Том вдруг спросил: — Джесси, я тебе надоел? Джессика даже вздрогнула, настолько этот вопрос резонировал с ее собственными невеселыми размышлениями, — точно Том прочел ее мысли. — С чего ты взял? — Я знаю, ты считаешь меня самодовольным поленом, но все же я не могу не замечать некоторых вещей. — Каких? Том поерзал на диване, словно не решаясь развить тему. — Ну, ты изменилась в последнее время. Раньше заводилась с пол-оборота, а теперь тебя не расшевелишь. И иногда ты так смотришь на меня, будто думаешь: Когда же ты уберешься из моего дома? Вот и спрашиваю: я тебе надоел? Джессика почувствовала, что ей физически становится плохо — до тошноты и головной боли. Она всегда ненавидела выяснение отношений, а сейчас просто не знала, как ответить: то ли обратить все в шутку, то ли предъявить все претензии разом. Она присела рядом с Томом. — А мне кажется, я тебе надоела. — Что за бредовая идея? У меня больше никого нет. — Я не об этом. Мне кажется, ты потихоньку уплываешь — все дальше, дальше. Теперь тебя интересуют только исписанные листочки, которые ты раскидал по всему дому. Эти придуманные ребята стали для тебя уже более живыми, чем я. Ты уделяешь им слишком много времени, а я остаюсь одна. — О господи, ну что за ерунда! Просто я по-настоящему увлекся — хочу блеснуть, хочу выстрелить в этой роли. Там есть где развернуться. Меня должны признать, понимаешь, должны! Признать именно в новом амплуа: героя. И еще я не хочу, чтобы Эдваль, который будет наизнанку выворачиваться в роли Алана Стюарта, перетянул одеяло на себя. Я обязан его переиграть или хотя бы не опуститься ниже его уровня — среднего, но крепко профессионального. Как это касается наших с тобой отношений? — Никак. Том помолчал. — Знаешь, Джесси, а я рассказал папе про тебя, когда ездил к нему на Рождество. — Рассказал что? — Что я уже полгода живу с женщиной, которую люблю. Что она умная и красивая. Что я от нее просто теряю голову. — Правда теряешь? И что ответил твой папа? — Ну... Он как-то сник и сказал, что очень надеялся еще лет пять не беспокоиться по этому поводу. Я ему ответил: Ну и не беспокойся. А он сказал, что я еще слишком молодой. — Это точно. Опять я выступаю в качестве какой-то хищницы. Нет! Папа ничего такого не имел в виду: я описал тебя, и он вроде даже остался доволен. Просто понимаешь... Он всегда старался меня защитить. Когда я был ребенком, он боялся, что я чувствую себя неполноценным, переживаю, что у других детей есть мамы, а у меня нет, и это перерастет в какой-то комплекс, и тогда каждый сможет меня обидеть — просто ткнуть в больную точку. Джессика затаила дыхание: Том в первый раз заговорил на эту тему. — Когда меня утвердили не на роль лорда Фаунтлероя, а на роль его плохого кузена, папа даже пытался объясняться с ассистентом режиссера по работе с детьми. Он твердил ей, что мне обязательно надо сыграть хорошего мальчика — которого все любят, а не плохого, которого все ненавидят. Что это только усугубит мои комплексы. Папа не понимал и не понимает, что нет у меня никаких комплексов, что я с детства закрылся актерством, как щитом, и способен держать любой удар. Конечно, я смертельно завидовал другим детям, которые сидели у своих мамочек на коленях, а те гладили их по головке и запихивали в ротик конфеты. Но это вовсе не значило, что им будет легче меня обидеть — наоборот, если ко мне лезли, я давал такой отпор, что пропадала всякая охота со мной связываться. Вот папа и сейчас переживает, только изменил приоритеты: теперь ему кажется, что я — беспомощный кролик, за которым гоняются с сетями толпы коварных женщин. Джессике показалось, что Том сам себе противоречит: вряд ли его отец остался доволен услышанным, скорее, он и ее отнес к разряду коварных женщин. Потом она вспомнила, как Том заплакал из-за того злополучного интервью, и подумала, что не так уж хорошо он держит удар; возможно, его папа прав, беспокоясь за него. Кто может подсчитать, сколько тепла он недополучил? А она? Придумала очередную теорию о его охлаждении и свято ее придерживается, выдавая ему от щедрот своих какие-то урезанные порции нежных чувств. На что она надеялась? Что он всю оставшуюся жизнь будет плясать вокруг нее фламенко с розой в зубах? Просто эмоции утихают и переходят в более спокойное русло. Ощутив нисходящее на нее, согревающее душу умиротворение, Джессика легла рядом с Томом и подсунула руку ему под голову. — А разве это не так, малыш? Может, ты и хитрый братец кролик, но охота на тебя точно ведется: многочисленных охотниц я видела собственными глазами. — Ну и хорошо, так занятнее... Джесси, ты стопроцентная женщина: стоило мне разделить внимание между тобой и сугубо профессиональными интересами, и ты уже воспринимаешь это как личное оскорбление. — Вот когда ты, Томми, начинаешь изображать умудренного опытом специалиста по женской психологии, то действительно превращаешься в самодовольное полено. Откуда тебе все про нас знать? — Я всегда был любознательным. — Я в твои годы не стала бы утверждать, что знаю про мужчин все. Я и сейчас не устаю вам удивляться. — Может, еще скажешь, что в мои годы была девственницей? — Не наглей. — Поцелуй меня, Джесси... — Кстати, гномик, я давно не говорила, что люблю тебя? — Давно. Во всяком случае, по собственной инициативе. Чаще ты говоришь: И я тоже. А это правда? — Да. Знаешь, почему ты лучше всех? — Почему? Прижавшись губами к уху Тома, Джессика дала ему настолько обстоятельную и восхитительную характеристику, насколько хватило ее фантазии, и сочла, что этим полностью искупила свою вину за период сумрачной бесчувственности. В последний вечер перед его отъездом, когда Джессика вошла в квартиру, ей показалось, что здесь побывали грабители — все было перевернуто вверх дном, а посреди горы разбросанных вещей обретался покрасневший и взмокший Том, лихорадочно собиравший сумки. — Я говорила, не надо оставлять сборы на последний момент, — сдержанно произнесла Джессика, окидывая взглядом разгромленную комнату. — Оставь свои нравоучения при себе, — яростно огрызнулся Том, отбрасывая со лба отросшие волосы. — Лучше помоги! Выразив всем своим видом покорность судьбе, Джессика взяла стопку рубашек и уже собралась уложить их в одну из сумок, но остановилась. На дне сумки покоилась хорошо знакомая ей кожаная куртка — та самая, которую у Тома бессовестно украли в день его первого визита. Джессика попыталась увязать увиденное сейчас с услышанным тогда, но оно как-то не увязывалось. Она вытащила куртку и встряхнула ее у Тома перед носом: — Что это, Том? — Как что?! Моя куртка! Зачем ты ее вытащила? — Ее же у тебя украли, малыш! Банда хулиганов, напавшая на тебя в сквере около моего дома. Помнишь? Том на секунду замер, открыл рот, что-то припоминая, а потом уселся на стул и ударил себя по лбу: — Ах, черт... Совсем забыл. Надо было прикрыть ее чем-то сверху. — Интересно, молодой человек, очень интересно. Я бы не отказалась послушать новую версию тех событий. Так что было на самом деле? — О боже, ничего не было. Никто у меня ничего не крал, никто не кидал меня в лужу. В тот вечер была такая погодка... Неужели ты думаешь, что целой компании кретинов пришло бы в голову поджидать жертву под убийственной грозой с градом? — Ты все придумал, змееныш? — А как еще было тебя разжалобить? Я отдал куртку приятелю, усадил его в такси и отправил домой. А потом немножко помок под дождичком. — Ты и приятеля с собой притащил?! — Вообще-то... Он меня и надоумил — ну, мой сосед-фотограф. Он все смотрел, как я маюсь, а потом сказал: это может тянуться слишком долго, надо форсировать события. Изложил примерный план, а я его доработал. Правда, он еще настаивал, чтобы я явился к тебе избитым — для полноты впечатления, даже предлагал свои услуги. Но я вежливо отказался. — Какой заботливый друг... В лужу тоже он тебя уложил? Или ты сам искупался? — Ты же говорила: ради большой цели надо идти на небольшие жертвы. Ну, не искупался, а слегка перемазался... — Значит, вы, два малолетних негодяя, сочинили такую трагическую историю, а я, дура, поверила... — Сочинить — полдела, Джесси. А вот правдоподобно сыграть... Но в тот вечер у меня был прилив вдохновения. Честно говоря, это неудивительно, я же тогда просто из штанов выпрыгивал... Знаешь, я с первой минуты был убежден, что ты не устоишь. Видел по глазам. Но все, что я говорил тебе про свои чувства, я говорил искренне. — Ты же просил у меня денег на обратную дорогу? — Я блефовал. — Все рассчитал, да? — Видишь ли, Джесс, — Том прокашлялся, заложил руки за голову и откинулся на спинку стула, — я убежден, что любой мужчина может соблазнить любую женщину — это всего лишь вопрос времени и стратегии. Если у него достаточно ума и он достаточно изучил... м-м-м... желаемый объект, то должен повести себя так, чтобы женщина почувствовала себя... как это сказать поточнее... обреченной на связь с ним... Джессика огляделась. На столе лежала связка только что купленных бананов. Принесенные с мороза, они были холодны, как могильные камни. Она очистила один и подошла к Тому сзади, перекидывая липкую мякоть с ладони на ладонь. — ...Разумеется, я не рассматриваю те случаи, когда женщина сама вешается тебе на шею, — продолжал Том тоном профессора, читающего лекцию перед многолюдной аудиторией, — здесь тактика должна быть прямо противоположной... — О боже, что это?! — воскликнула Джессика, указывая пальцем в пол. Том в два счета оторвался от спинки стула и наклонился. В тот же момент она молниеносным движением засунула ледяной банан ему за воротник рубашки и с силой раздавила. Следующие пять минут она стояла, прижавшись к стене, и удовлетворенно наблюдала, как Том беснуется, расшвыривая уже собранные вещи. Когда он стих, Джессика спокойно заметила, поднимая опрокинутый стул: — Сколько ты, оказывается, знаешь ругательств! Где ты им научился — в школе драматического искусства? На твоем месте, малыш, я бы запомнила, как ты сейчас орал. Когда в будущем тебе понадобится сыграть очень сильное чувство, не важно какое, просто издай несколько таких воплей — и все будут сражены силой твоего актерского дарования. — Джесси, ты не просто стерва, ты злобная садистка! Какие же вы мстительные и пакостные существа! — Кто мы? Желаемые объекты? А вы спесивые и упрямые, как ослы. — Если бы не мы, у вас не было бы детей. — Если бы не мы, не было бы вас. Предлагаю закрыть дискуссию. Иди сюда, гномик, я тебя оботру. Не пойду! Могу и сама подойти, маленький упрямец. О, твоя спина пахнет бананом. Потрясающе... И вкусно... М-м-м... Слушай, очень вкусно. Наверное, в прошлой жизни я была кошкой — ты видел, как они слизывают сметану с творога? Не шевелись, вот еще кусочек под лопаткой... — Джесси... Может, в следующий раз... ты всего меня обмажешь бананами?.. — Когда он будет, этот следующий раз? Через четыре месяца? — У нас еще целая ночь впереди... Всего одна, правда. Но бананов должно хватить. Жизнь без Тома сначала оглушила Джессику. Ее словно окунули головой в воду — когда не можешь вдохнуть, перед глазами колышется голубое марево, а в ушах стоит равномерный гул. Она привыкла засыпать, уткнувшись лицом в его спину, и теперь ночью не находила себе места, тупо глядя в темноту и не слыша его дыхания. Но потихоньку все стало возвращаться на круги своя. Том честно звонил ей — хотя и не по три раза в день. Ее лишь удивляло, что он не проявлял обычной для него словоохотливости. Она ждала, что Том засыплет ее подробностями съемочного процесса и уморительными рассказами о партнерах, но он на удивление скупо сообщал основные новости прошедшего дня, интересовался ее состоянием и ловко закруглял беседу, неизменной скороговоркой добавляя в конце, что любит ее, скучает и ждет встречи. Немного обеспокоенной Джессике пришлось уверить себя: Том слишком поглощен работой — как ребенок новой игрушкой! — и попросту не желает тратить времени на пустые описания. Она рассказала о своих умозаключениях Кайли, и ту потрясла ее недальновидность. — Джесси, почему ты раньше молчала? Я знаю о съемках Похищенного, но тот факт, что там снимается твой Том, как-то прошел мимо моего сознания. Ты в курсе, кто у них командует костюмной частью? Моя двоюродная сестра. Давай я позвоню ей? Она станет нашим внедренным агентом под прикрытием и будет хоть каждый день сообщать, что там творится и как себя ведет твой гномик. Джессика замялась: — Я не уверена, что хочу это знать. Мало ли что там происходит... Зачем мне неприятные подробности? Все равно через четыре месяца он вернется, так уж лучше оставаться в неведении. Кайли пожала плечами: — Дело твое. Но я все-таки позвоню ей. Если вдруг ты захочешь узнать что да как, обращайся. У опасений Джессики имелось имя: Виржиния Коул, смазливенькая восходящая звездочка, которой досталась роль Катрионы. Джессика долго взглядом профессионала рассматривала ее крупную фотографию в одном из популярных журналов и пришла к выводу, что вздернутый носик и смеющиеся ореховые глаза Вирджинии способны вдохновить многих. Ее округлая мордочка и выдающиеся скулы напоминали об идеале 30-40-х годов, но с образом наивной, порядочной девушки той поры (непременно платиновой блондинки) диссонировали каштановые локоны с рыжеватым оттенком, настраивающие на игривый лад. Между тем март постепенно сходил на нет: невероятной высоты, буйно расцвеченное закатное небо, еще холодный, но уже дурманящий воздух, в котором ощущалось нервное предчувствие чего-то упоительного, заставляли Джессику чувствовать себя трясущейся кошкой, сходящей с ума от одиночества. Она очень хорошо понимала, что заставляет тех шататься по крышам ночи напролет: дело было не только в зове плоти, но и в какой-то непостижимой первобытной тоске, неотступном стремлении прочувствовать нечто неуловимое. По вечерам у нее тоже появлялось желание бесцельно бродить по улицам и просто вдыхать будоражащую неотвратимость апреля. Но больше всего в эти сине- багровые вечера ее пьянили мысли о Томе. Она сидела на кровати, подтянув колени к подбородку, и корила себя, что все эти месяцы снисходительно принимала его любовь как данность вместо того, чтобы самой окутывать его постоянной нежностью. Вот теперь, когда его не было, ей хотелось бесконечно ласкать и целовать своего ясноглазого малыша — она погружалась в сладкие грезы и выходила из оцепенения, только когда замечала, что уже совсем стемнело, и комната погрузилась во мрак. В начале апреля Джессика поняла: с Томом творится неладное. В его голосе слышались вымученные интонации, словно он принуждал себя звонить ей ценой невероятных усилий и к тому же явно что-то скрывал. После очередного разговора, проходившего вообще в крайне нервозной обстановке (Том через каждые два слова брал длинные паузы, бросал непонятные реплики в сторону, а потом и вовсе скомкал беседу на середине фразы), Джессика решила, что пришло время обратиться к услугам лазутчицы. Кайли с восторгом приняла посредническую миссию, а уже через час перезвонила со свежей информацией. — Джесси, если ты по-прежнему не хочешь узнавать ничего неприятного, то лучше мне и не начинать. Этой фразы было достаточно, чтобы Джессика почувствовала себя близкой к обмороку. — Нет уж, говори. Я готова выслушать. — Ну... Ничего серьезного, насколько я поняла. Просто у твоего Тома появилось увлечение. Только не паникуй. Хочу сразу сказать: вряд ли оно продлится долго. — Милашка Вирджиния? — Разумеется. Слушай, не она играла подружку героини в этой дурацкой комедии Кто украл Бетти?. Ты не помнишь? Джессика помотала головой, не вполне отдавая себе отчет, что Кайли ее не видит. Не дождавшись ответа, та продолжала: — Девочка напористая. Сестра сказала, что инициатива полностью исходит от нее — так, во всяком случае, кажется всем окружающим. Когда он что-то рассказывает, она слушает с горящими глазами, смотрит ему в рот и хохочет как безумная. Где бы он ни появился, она тут как тут. Все время лезет к нему: Том, пойдем туда, Том, пойдем сюда... Это, знаешь, такой тип женщины- паучихи — и обматывает, и обклеивает, и не отпускает... Куда ему, бедняжке, деваться? — Я знала, что все так и будет... — Не бери в голову. Это ненадолго. Уверяю тебя, разрыв тоже произойдет по ее инициативе. Она немножко поиграет с ним и бросит. Характер у нее вздорный, она безумно капризная. Сестра говорит, что все платья ей не нравятся, а из-за одного она вообще истерику закатила. С Томом, конечно, она как шелковая, но вечно сдерживаться просто не сможет. Она вообще заводит интрижки со всеми партнерами... И кстати, не исключено, что она вцепилась в твоего Тома, просто чтобы позлить Эдваля. Говорят, у них был роман и она надеялась на продолжение, но он теперь таскает с собой ревнивую беременную жену и полуторагодовалых близнецов... Ну а на что ты надеялась, Джесси? Это издержки профессии. Они все утверждают, что эти связи ничего не значат, зато помогают в работе. Позволяют поддерживать душевный настрой в режиме слабого, но постоянного кипения. Надо просто перетерпеть и подождать. Перетерпеть и подождать... Джессика лежала неподвижно и смотрела, как изменяется цвет неба за окном. Все естественно — воистину было бы невероятно, если бы Том стал противиться искушению. Это же не просто случайный роман с симпатичной девушкой. Вирджиния уже популярна, чертовски хороша собой, за ней тянется шлейф скандальных слухов — можно только догадываться, как это льстит его самолюбию. А дивная природа вокруг, а шум океанского прибоя, а три месяца на далеком острове? Джессика чувствовала, что буквально разрывается надвое: одна часть ее сознания твердила: все в порядке вещей, не стоит брать в голову, вторая заставляла детально представлять, как ее малыш проводит время с другой. Это было невыносимо, и простить его променад налево она не могла. И все же, коль скоро на кон было поставлено его возвращение, следовало держать себя в руках: разговаривать с Томом как ни в чем не бывало, тщательно скрывать осведомленность и не проявлять лишних эмоций. Джессике удавалось придерживаться правильной линии поведения в течение пары недель, тем более что Том звонил все реже и реже. Все рухнуло в тот день, когда Том (вероятно, ненадолго брошенный подружкой) неожиданно разговорился. Том сетовал на жуткие условия съемок, плохую погоду, непомерные физические нагрузки и постоянное нервное напряжение, которое, по его словам, измотало его донельзя. Наконец он жалобно произнес: — Ты даже не представляешь, до какой степени я выбился из сил. — Ну, в какой-то степени представляю. Джессика не сдержалась и произнесла последнюю фразу слишком многозначительно. Том на секунду сбился с мысли — похоже, он понял ее намек, но не подал виду. — Я все время мерзну, здесь такой ветер... Эти многочасовые походы по холмам просто убивают: костюмы тонкие, продуваются насквозь... Бесконечные дубли под дождем — один за другим, в перерывах не успеваешь ни подсохнуть, ни отогреться. Кошмар... Еще хорошо, что я немного защищен шляпой и шейным платком — мне же надо беречь горло. Вирджинии еще тяжелее в ее легких платьях. И плечи замерзают, и руки... — Будь добр, избавь меня от этих подробностей. — Что? — Том, может, у тебя хватит ума хотя бы не упоминать о ней? — Я не понимаю... — Да все ты понимаешь. Какого дьявола я должна это слушать? — Ты не хочешь меня слушать? Я все-таки не понимаю. Я говорил про погоду, про свой костюм... Почему ты вдруг взбесилась? Мне что, больше не звонить? — Знаешь, а я тоже не понимаю, зачем ты регулярно звонишь мне теперь, когда тебе вполне хватает общества Вирджинии? — Погоди, погоди, Джесси, тебе что-то наболтали, да? Твои мерзостные трепливые подружки? Она классная девушка, она замечательная партнерша, и мы просто... — Остановись, ради бога! Я рада, что у нее столько достоинств. Да, меня просветили на ваш счет, поэтому не надо врать, что вы просто вместе ходите покупать сувениры. Противно, ей-богу. Том, официально нас ничто не связывает — ты волен заниматься чем угодно и спать с кем угодно. Но ты можешь, по крайней мере, не рассказывать мне об этом? — А я и не собирался ничего тебе рассказывать! Ты сама все портишь! Сидишь там в своей теплой квартирке или в комфортной гримерной на студии, а я вкалываю от рассвета до заката на этом богом забытом острове так, как тебе и не снилось. Если в таких условиях вообще не расслабляться, с ума сойдешь. А с ней легко расслабиться, легко перевести дух. Это ничего не значит. Я все ждала, когда ты это скажешь. Ты в самом деле так думаешь? Для меня это, по-твоему, тоже ничего не значит? Сколько раз за последние полгода ты говорил, что, кроме меня, никого на свете нет? А стоило тебе на минуту вырваться, как ты мигом спутался с первой девицей, подвернувшейся под руку. И что в сто раз хуже — не скрываясь, на глазах у всех! Неужели тебе наплевать, что я обо всем узнаю?! — Не ори, у меня ухо отвалится! Интересно, какая тварь не поленилась дотащить эти сплетни на другой конец страны?.. Думаешь, я полгода врал? Ты обо всем берешься судить, а сама ничего не понимаешь, ничего! Только знаешь что? Я действительно могу спать с кем угодно. Черт, ты сама заставила меня это сказать! — Да хоть женись на ней, если тебе так приятно с ней развлекаться! — Вот именно, Джесси, с ней приятно развлекаться! Точно! С ней здорово веселиться! А с тобой не валяешь дурака! С тобой можно вести только правильный образ жизни! Это делай, то не делай... Ты похожа на сборник диетических вегетарианских рецептов. Ты зануда! Мнительная зануда! Это были чудовищно несправедливые слова — с точки зрения Джессики. Предъявлять ей претензии, обвинять ее в какой-то... несостоятельности? Она ощутила такую острую, по-детски незамутненную обиду, такое отчаяние, что уже не могла больше сдерживать слезы. — А-а-а, конечно... Значит, со мной нельзя развлекаться? Надо же, какая новость! Ты позвонил мне, чтобы пожаловаться на погоду и свое горло? Я тебе кто, мамочка?! Ты ничего не перепутал? Значит, ты будешь трахать всех подряд, а я, зануда, должна кормить тебя с ложки, вытирать нос, укрывать одеяльцем и делать вид, что ничего не замечаю? Очень удобно! Легко и приятно! Ты... Ты просто дрянь, Том! Пошел ты к черту вместе со своей потаскухой! Джессика швырнула трубку, прижала к вискам кулаки и тихо заскулила — без всякого выражения, на одной ноте. Слезы стекали по щекам, по носу и капали ей на колени. Но ни ручьи слез, ни этот жалостный вой не приносили никакого облегчения — лучше ей не становилось. Больше ни одного звонка с Кейп-Бретона не последовало. Джессика проклинала себя за то, что полезла к Кайли с расспросами, — уж лучше бы продолжала терзаться подозрениями. Разве стоило оно того, чтобы все разрушить и впасть в беспросветную депрессию? Она просто не могла находиться дома: здесь все напоминало ей о Томе, и избавиться от наваждения было не так-то легко. Натыкаясь на его вещи, Джессика плакала; в ванной по-прежнему обретался его гель для бритья, в шкафу еще висели его рубашки, повсюду валялись дурацкие детективы. Она попыталась хотя-бы убрать подальше его добро. Но и это оказалось нелегким испытанием, особенно когда Джессика обнаружила ботинки с коньками. Она уселась на пол с коньками в руках и в очередной раз залилась слезами, казня себя воспоминаниями, как славно они проводили время на катке. Теперь ей оставалось одно: мужественно дожидаться того момента, когда воспоминания перестанут гореть мучительным огнем и подернутся флером легкой меланхолии. Но это был вопрос не одного месяца, так что следовало набраться терпения. В последнее воскресенье апреля Кайли предложила ей прогуляться по магазинам и обновить весенний гардероб. Джессика отказалась таким похоронным голосом, что Кайли отменила шопинг и примчалась к ней с букетиком фиалок для поднятия настроения. Правда, посидев полчаса за чашкой кофе и выкурив на пару с Джессикой чуть не десяток сигарет, она заявила, что бедные цветочки все равно не выживут в таком дыму. — Что ты наслаждаешься собственным горем? — допытывалась Кайли, — Плаваешь в нем, как маслинка в масле? Переключись на кого-нибудь, соберись с силами, соблазни недоступного парня — знаешь, как тонизирует... И зря ты отказалась от шопинга. Новые тряпки нейтрализуют любое несчастье. Ну почему ты так сникла? Ты же не первый год крутишься среди этой публики. Неужели до сих пор не научилась в них разбираться? Джессика хмыкнула, возя сигаретой по краю пепельницы. — Знаешь, я купила диск с комедией Кто украл Бетти?. Подружку героини действительно играет Вирджиния Коул. Она очень ничего — особенно в бежевой вельветовой кепочке. Прямо светится. Роль маленькая, но, обрати внимание, вся построена на крупных планах. Камера ею просто любуется. — Джесси, что за мазохизм? Какого черта? Шмякни этот диск об стену и спляши нагишом на осколках. Ты уверена, что вы не помиритесь? — Я наговорила ему гадостей... — Почему? — Потому что он наговорил мне гадостей. В общем, побеседовали. Он так меня обидел... — У Джессики задрожали губы. — Я бы пережила все его развлечения на стороне, черт с ним! Не он первый... Но он обвинил меня в таких вещах... Будто я какая-то... холодная рыба! Я за эти дни плакала столько, сколько за всю жизнь не плакала. Я не могу... — Вот поганый мальчишка! Неужели он этого стоит? — Мой дом забит его вещами, — сообщила Джессика, не слыша вопроса Кайли, и залилась слезами так внезапно, словно демонстрировала актерский этюд. Она привычным жестом вытащила из уже заготовленной упаковки бумажный платочек и промокнула щеки. — А у него есть ключ. Он может заявиться, чтобы их забрать. Как я это выдержу? — Выкинь к черту все его барахло и смени замок, — спокойно посоветовала Кайли, затягиваясь. — Прямо сейчас. Пусть ничто не напоминает о том, что он вообще был в твоей жизни. Тебе сразу полегчает, вот увидишь. — Я думала... Я думала, следующей зимой мы опять будем ходить на каток, — проговорила Джессика, давясь очередным приступом рыданий. — С ним было так легко... И он все время рассказывал всякие истории. И сидел там, где сейчас сидишь ты. А как же теперь?.. Как? — Да-а-а, это уже клиника. — Кайли вытащила из пальцев Джессики догоревшую до фильтра сигарету и ткнула в пепельницу. — Где логика? Пропей какой-нибудь антидепрессант. Ох, Джесси, ведь я просила, не связывайся ты с красавчиком! Хотя... Иногда и уроды преподносят неприятные сюрпризы. Бедняжка... Ладно, все уляжется. Так всегда бывает. Когда непроглядная тоска уже засасывала ее с головой, Джессике выпала возможность встряхнуться и снова заняться наводящими ужас монстрами. В создание очередного мистического триллера Серендипити вкладывала большие деньги — ожидалось, что картину обильно приправят спецэффектами, а на роли чертей, ведьм и прочего потустороннего сброда были привлечены актеры если не первого, то уж точно второго эшелона. Джессика порой сама поражалась, почему всякая дьявольщина пользуется таким успехом, однако здравомыслящая Кайли посоветовала ей не удивляться, а радоваться. К тому же, как добавила Кайли, все ее приятельницы просто обожают смотреть подобные фильмы — особенно перед сном. Среди многочисленных приятельниц Кайли имелись особы в интересном положении и молодые матери: Джессика изумилась еще больше, когда выяснила, что именно они и являются самыми страстными потребителями душераздирающих страшилок. Впрочем, это были чужие проблемы: Джессика кинулась в работу, как в омут. Студийная суета немного отвлекла ее от череды минорных мыслей, вернула к привычному режиму жизни, а тот комок слез, который постоянно стоял у нее в горле, не позволяя толком ни есть, ни говорить, немного рассосался из-за вынужденного общения с огромным количеством людей. Правда, у себя Джессике по-прежнему было тяжко, но она старалась возвращаться домой попозже, а уезжать на студию пораньше. Через какое-то время она уже могла спокойно выслушивать свежие сплетни и смеяться над шуточками коллег. Вот уже двадцать минут Джессика трудилась над лицом героини, которую полоснула когтем злобная ведьма-оборотень. Она методично оформляла восковую рану шпателем, разглаживая ее края так, чтобы они слились с кожей. В этот момент в гримерную заглянула одна из гримерш: — Джесси! Ты не можешь отвлечься? — Сейчас нет, — пробормотала Джессика, нанося поверх раны слой фиксатора, — воск высохнет... Что такое? — У нас беда с Патриком. Я пыталась вставить ему линзы, но он орет и брыкается. Говорит, что у него и так проблемы с глазами от яркого света и он не даст пихать в них всякую дрянь. Потом еще Эми подошла — у нее вроде легкая рука, — но опять ничего не получилось. Он просто зажмуривается, мерзавец. Может, ты попробуешь? — Ладно, — отозвалась Джессика, аккуратно проходясь по воску губкой, — а он только прибыл? — Ну да. Сегодня должны снимать его первую сцену. Ты скоро? — Еще пара минут. Видишь, уже крашу. Сейчас обработаю кровью и подойду к вам. Плоским концом кисточки она сделала на затонированной под цвет кожи ране глубокую борозду, припудрила и осторожно выдавила на нее из пакетика с дозатором струю имитированной крови. — Ну вот, — произнесла она удовлетворенно, любуясь жутким кровоточащим разрезом, — эта жидкость не стечет и не соберется каплями, даже если вы встанете на голову. Готово! Шагая к соседней гримерной и на ходу натягивая почти неощутимые перчатки, Джессика восстанавливала в памяти недавний фильм с участием Патрика Леспера, которому сейчас предстояло отметиться в роли черного колдуна. Это была заунывная драма из жизни слуг правосудия. Леспер, игравший импозантного адвоката лет сорока (что соответствовало реальности), произносил патетическую речь в зале суда. Помогло ли его красноречие обвиняемому, Джессика так и не узнала — она заснула от скуки, не досмотрев картину до конца. Правда, если бы она со своей колокольни предъявляла претензии, то уж не сценаристам, а костюмерам: костюм, рубашка и галстук Леспера были полосатыми, причем все полосочки шли в разные стороны и под разным углом, так что адвокат напоминал какой-то геометрический ребус. Когда Джессика вошла, ей хватило одного взгляда, чтобы определить: главный злодей будущего киношедевра близок к истерике. Патрик сидел в кресле, вцепившись в подлокотники, и затравленно смотрел в сторону двери, явно ожидая вооруженного нападения. Он уже был полностью загримирован, и на темном хищном лице с длинным крючковатым носом из пенистого латекса очень странно выделялись глаза цвета некрепкого чая с молоком. Порядочному колдуну следовало иметь агатовые зрачки. — Номер три, — мрачно констатировал Патрик при виде Джессики, — теперь вы будете меня мучить? — Ну что вы, нет, — ответила она улыбаясь. — Хотя, уверена, многие женщины мечтали бы помучить такого мужчину. Он соблаговолил ответить довольно кислой улыбкой. Джессика подошла поближе и уклонилась над его лицом. — Помните Криминальное чтиво, Патрик? Я сейчас выступаю в качестве мистера Вольфа, которого всегда звали, когда надо было решить проблему. Давайте попробуем решить ваши проблемы. Для начала я просто посмотрю, не бойтесь. — Джессика большим и средним пальцами левой руки слегка растянула его веки. — Вы говорили, что ваши глаза страдают от яркого света? Тогда это просто героизм — выходить каждый день на площадку... Не бойтесь! Я только проверю реакцию вашего зрачка. Посмотрите, пожалуйста, в сторону. Хорошо. А теперь прямо в потолок. Оп! Патрик несколько раз моргнул, осторожно потрогал нижнее, а потом верхнее веко. — Эта штука уже там? Как вам это удалось? Я ничего не почувствовал. Джессика засмеялась. — Ловкость рук! Вот одну проблему мы и решили. Если вы полностью мне доверитесь, то и со вторым глазом разберемся. Патрик покачал головой: — Ну хорошо... Давайте попробуем. — Только спокойно. Посмотрите в сторону... А теперь наверх... Все. Конец вашим мучениям. — Поразительно... Я думал, эти девочки меня доконают. Почему вы раньше не приходили? — Ну... Я выполняю работы определенного рода, а первичный грим по готовым эскизам накладывают другие. Просто за каждым из нас закреплены свои обязанности. Вы же понимаете, исполнителей много, мы переделываем лица десятки раз на дню... — Работы определенного рода — это, наверное, самые трудные? — Можно сказать и так. — А если я попрошу, чтобы мной занимались именно вы? Поймите, это не каприз, но ежедневно терпеть такие мытарства... — Я буду вами заниматься в конкретные моменты съемок. Что касается линз... Хорошо. Я попрошу девочек каждый раз звать меня. — Спасибо! Большое спасибо. Как вас зовут? — Джессика. Джессика Блайт. Джессике хватило нескольких дней, чтобы сделать однозначный вывод: скучающий Патрик решил слегка приударить за ней, а степень безобидности этой банальнейшей, давно надоевшей ей игры во многом зависела от ее ответной реакции. Все его уловки и приемы были известны, как семь цветов солнечного спектра, — в конце концов, Кайли верно заметила: Джессика не первый год крутилась в этом мире и уж заведомое притворство могла распознать без труда. Другое дело, что сейчас, наверное, и стоило мобилизовать душевные силы, затеять легкий флирт. Он отвлек бы ее от навязчивых мыслей, приободрил, а возможно — с помощью внедренного агента — и дошел бы до ушей Тома. Интересно, что бы малыш сказал по этому поводу? По большому счету, Патрик был ничем не лучше и не хуже других, и когда он вел себя нормально, то казался вполне симпатичным. Джессику бесила одна его идиотская черта: время от времени он начинал изъясняться в невыносимо- приторной манере, и тогда у нее появлялось желание стукнуть его по голове. Вероятно, опыт подсказывал Патрику, что выспренный слог больше впечатляет девушек из обслуги. Но Джессика знала себе цену и порой даже жалела беднягу, наивно полагавшего, что вызывает у нее благоговейный восторг. Когда она поочередно припудривала и подкрашивала латексный ожог (от раскаленной кочерги) на Щеке Патрика, он шепнул, что хотел бы раствориться в этих сладостных прикосновениях. Джессика сдержанно приняла это к сведению, тогда она, низко склонившись, тонировала его височные впадины, создавая эффект изможденного лица, он заявил, что счастлив наслаждаться созерцанием ее изумительных глаз. Тут Джессика задумалась, где она все Это уже слышала, и вспомнила: подобным образом вещал Том в пресловутом газетном интервью. Впрочем, следовало отдать должное профессионализму Патрика: даже самые витиеватые фразы он произносил прочувствованно и естественно. Коль скоро других явных недостатков — помимо сахарного словоблудия — у него не наблюдалось, этот можно было и простить. В ночь с субботы на воскресенье ее разбудил телефонный звонок. Она несколько раз повторила алло, однако ответа не последовало. Джессика отчетливо слышала очень далекие голоса, смех и приглушенные звуки музыки, но сам позвонивший молчал. Она почувствовала, как ее сердце прыгнуло куда-то в горло. — Том, — сказала она тихо, — это ты? Том! Раздался какой-то шорох, скрип, и связь прервалась — все звуки исчезли. Джессика положила трубку, упала навзничь на подушку и медленно произнесла, глядя в черноту: — Это был ты. Не нашел что сказать? Язык отсох? Ну и черт с тобой. Жаль, твои няньки не прикончили тебя еще в детстве. Воду ему на голову вылили... Лучше бы на твою тупоумную голову прожектор уронили. А еще лучше не на голову, а на другое место. Ненавижу тебя. Спустя пару дней Кайли все же вытащила Джессику за покупками. По дороге она болтала без умолку, перемежая очередные киносплетни информацией о тех восхитительных вещичках, которые она присмотрела. — ...Коротенькая мягчайшая кожаная юбка с широким поясом, а к ней то ли туфельки, то ли ботиночки с перепонкой — нечто среднее, на плоской подошве. Джесси, вот увидишь, словно специально для тебя делали. Эта кожа подчеркнет индейские нюансы твоей внешности — особенно если сверху надеть что-то пестрое, яркое. — Может, еще орлиные перья в волосы воткнуть? — Перестань! Почему ты всегда ходишь в джинсах? Твои ноги надо показывать — они такие стройные. — Они худые, как у цыпленка. — Они именно такие, как надо! Узкие бедра — ух, как я тебе завидую! Взгляни на мои. Согласна, сейчас они пикантные, но, если я когда-нибудь решусь родить — что весьма сомнительно, — меня так раздует, что я не пролезу ни в одну дверь. У меня перед глазами пример моей мамочки. Знаешь, сколько она весит? И потом, я очень люблю сладкое и очень не люблю себя ограничивать... Посмотри на любую фотомодель, у них вообще нет бедер. Примерно как у тебя. — Эти вешалки начисто лишены всякой женственности — какие-то киборги на ходулях. А уж я на фотомодель никак не тяну. — Сколько можно повторять: ты очень оригинальна, Джесси, и зря ленишься это подчеркивать. По мне, так тебе грех не носить крупные украшения из бисера, дерева и кожи. — Ничего я не должна подчеркивать. Я должна быть бесцветной и незаметной, чтобы не бередить самолюбие ребят, с которыми работаю. — Не получится. Посмотри в зеркало! Зачем ты все время себя принижаешь? Разве ты обделена мужским вниманием? — Мужчинам нравится только заурядность. — Не скромничай, бесцветная и незаметная Джесси! Кстати, верные ли слухи до меня дошли? Вроде бы на тебя положил глаз сам Патрик Леспер? Джессика на секунду остановилась. — Надо же... Об этом уже заговорили? — Так это правда? — Ерунда. Он поет мне цветистые дифирамбы — тем и ограничивается. — Ну и отлично! Вот тебе замечательная возможность переключиться. Это знак судьбы. Не теряйся, Дорогая, действуй! — Он не в моем вкусе. — А я и не предлагаю тебе выйти за него замуж и завести десяток детей. Просто развейся. Не привередничай, он очень привлекателен, и у него такой приятный баритон... — Да уж, я наслушалась. Только, Кайли, не надо пока сообщать об этом твоей двоюродной сестре. — Ладно... Между прочим, она звонила на днях. Тебе интересно, что она рассказала? Джессика замялась. Ей было очень интересно, и она панически боялась услышать что-нибудь плохое. Наконец она неуверенно кивнула. — Собственно говоря, этим новостям уже сто лет. Все началось с того, что один из близнецов Эдваля подцепил какую-то инфекцию, и его женушка со своим выводком срочно отбыла в неизвестном направлении. Стоило парню освободиться, как он тотчас стал проявлять интерес к Вирджинии. Девчонка растерялась: то ли броситься в объятия бывшего любовника — безо всякой перспективы на будущее, — то ли продолжать окучивать Тома — уже безо всякого энтузиазма. — Чего же теряться? Надо было прибирать к рукам обоих. Думаю, у этой сучки хватило бы пороху на целый батальон. — Не надо сгущать краски. Она, конечно, прожженная штучка, но не такое уж бесценное сокровище, чтобы за ней исступленно гонялись сразу двое не самых последних мужчин. До Клеопатры ей не дотянуться. Но самое интересное не это, Джесси. Отношения с твоим Томом... — Он уже не мой. ...у нее стали стремительно портиться, а потом произошла неприятная сцена. К сожалению, свидетелей было мало, и сестра могла пересказать ее только с чужих слов. Вирджиния нахамила какой-то молоденькой гримерше, а Том в резких тонах велел ей разговаривать повежливее и сам — сам! — извинился за ее грубость перед безответной девочкой. Народ был в отпаде. Чуешь, откуда ветер дует? После этого они совсем охладели друг к другу, а вскоре Вирджиния вообще уехала — все сцены с ней отсняли. — Погоди... Так ее там уже нет? — Да. Уже недели две. Значит, размышляла Джессика, примеряя хорошенькую, до неприличия короткую юбку, Том уже две недели как свободен, но даже не подумал ей позвонить, объясниться, попросить прощения. Если не считать того ночного звонка, но... Это мог быть и не Том. Конечно, извиняться за чужое хамство легче, чем за свое собственное. А может, он не ограничился словами и до сих пор утешает эту безответную обиженную девочку-гримершу? Если она не одноглазая, хромая и горбатая, то почему бы и нет? Что время зря терять? Вот мерзавец! Какой же мерзавец... Последовал вывод: купить юбочку, ботинки, наложить легкий макияж и держаться поласковее с медоточивым Патриком. В конце концов, он ничем не хуже других. Лето наступило бесславно: погода стояла отвратительная, все время моросили заунывные, почти сентябрьские дожди, настоящего тепла не было и в помине. Джессика выходила на улицу только в осеннем полупальто с капюшоном и никак не могла поверить, что первые дни июня уже миновали. На пятое число были намечены довольно сложные съемки поединка черного колдуна и его вечной соперницы- ведьмы, ведущих борьбу за обладание волшебным золотым браслетом. Собственно, большую часть их баталии с полетами по воздуху, пируэтами на полу, подбрасыванием и последующей ловлей магических артефактов создадут компьютерным путем, но, поскольку лица и тела героев претерпевали значительные изменения (вследствие попадания в них различных предметов и заклятий), Джессике предстояло много работы. Теперь Патрик уже не дергался в конвульсиях и не сжимался, когда она прикасалась к его векам. Однако сегодня линзы следовало менять несколько раз: черные глаза колдуна должны были постепенно приобретать багровый оттенок, а белки — покрываться сетью кровавых жилок. Он воспринял эту информацию с видом мученика, идущего на костер, и Джессике стало его жалко. Обычно она работала молча, но сейчас решила немного развлечь Патрика маленькой познавательной лекцией: — Знаете, Патрик, я на днях пролистала целую пачку дурацких детективов — перед тем, как выбросить их в мусорное ведро. И в каждом мне раз по десять встретились фразы, его глаза блеснули торжеством, яростью, ненавистью, коварством... Как я поняла, конкуренцию этому выражению составляет только Она мертвенно побледнела. Но в жизни не увидишь, чтобы глаза загорались и гасли, как светофор, согласитесь? — Джессика на секунду запнулась, вспомнив вечно сияющие глаза Тома (господи, когда же она их забудет?!). Пожалуй, ее малыш был тем самым исключением, которое только подтверждает правила. — Эти новые линзы — просто спасение. Они без всяких дополнительных затрат — в том числе эмоциональных — и без всякой компьютерной дорисовки создают отличный эффект мерцающих глаз... или наполненных слезами. Вот скажите, Патрик, вам случалось встречать красивых девушек, у которых глаза искрились и переливались, как елочные шарики? — Вообще-то... Да, пару раз. — И вы, конечно, восхитились? — Ну... Так вот, голову даю на отсечение, дело было в таких же цветных линзах, очень своеобразно преломляющих свет. А если еще луч направить под определенным углом... Готовьтесь: через несколько минут ваши глаза сами собой засверкают и блеском торжества, и блеском злобы — уж как подсветят. Я веду к тому, что ваши мучения окупятся. Сегодня наверняка отснимут кучу кадров, которые пойдут на постеры и рекламные фото. Единственный недостаток: не исключено, что вами будут пугать озорных детей. Патрик улыбнулся, вытянул руку из-под накидки и осторожно взял Джессику за запястье. — Ты удивительная девушка. Просто удивительная. — Он начал перебирать ее пальцы. — У тебя редкостная способность успокаивать, повышать настроение. Порой мне кажется, я приезжаю на съемки, только чтобы послушать твой негромкий умиротворяющий голосок, посмотреть на тебя... А гонорар не в счет? — скептически подумала Джессика. Она позволила ему еще немного поиграть ее пальцами и ненавязчиво их высвободила. — Это очень приятно слышать, но я еще не закончила с вашим лицом. И спрячьте руку — мы можем ненароком испортить костюм. Патрик продолжал улыбаться, но чертовы линзы не позволяли Джессике понять истинное выражение его глаз. — Знаешь, Джессика, после того как твои коллеги пару часов обрабатывают мою партнершу Кейт, она и впрямь походит на ведьму. Но это наносное, нарисованное, годится только для экрана. В ней нет той истинной бесовщины, которая должна и пугать, и притягивать. Из тебя получилась бы куда более роскошная ведьма. — Я так страшна? — Ну что ты, это комплимент. Ты всегда так выдержанна, так спокойна, но в тебе ощущается какая-то потусторонняя энергетика... Сам не знаю, почему мне так кажется. Думаю, лет пятьсот назад любой добропорядочный мужчина при встрече с тобой обязательно бы перекрестился. Эта мысль понравилась Джессике, и она не смогла удержать улыбку. — Вставайте, Патрик, готово. Он поднялся, резко раскрутив кресло, и оказался вплотную к ней. Джессика застыла на месте, но Патрик ничего не предпринял. — А ты знаешь, Джессика, что это мой последний съемочный день? — Неужели? — Да. Честно говоря, я уже сыт по горло этим полоумным колдуном, но если бы ты только знала, до какой степени мне не хочется расставаться с тобой... Ты настоящее чудо. Обидно остаться в твоей памяти капризным неженкой, который боялся подпустить к себе прелестную девушку. Сегодня я еще много раз окажусь во власти твоих бархатных ручек? — Достаточно. — Тогда у меня есть шанс изменить представление о себе. Пора проанализировать обстановку, резюмировала Джессика, пока съемочный процесс шел своим чередом. Очевидно, наступил решающий этап: сегодня Патрик перейдет в наступление, и ей пора определиться со своим поведением. Он не вызывал у нее никаких эмоций, ни симпатии, ни отвращения, и каждое его слово было враньем. Тем не менее, она благосклонно принимала его заигрывания. И в тот момент, когда он заявит о своих намерениях, она должна либо сразу согласиться, либо сразу отказать, потому что это не та ситуация, чтобы мычать нечто неопределенное и ломаться. С отказом все ясно — нет, и история закрывается. А если соглашаться, то во имя чего? Отомстить Тому? Глупо, это она уже пережила. Переключить на Патрика свои душевные силы? Еще глупее: он просто удовлетворяет охотничий инстинкт, и их связь наверняка будет одноразовой, хотя ей от этой мысли ни жарко, ни холодно. Попытаться развлечься? Без всяких чувств, надежд, последующих рефлексий... Право слово, она может обойтись без этого. Просто проверить, в состоянии ли она заниматься сексом с другим мужчиной? Пожалуй, это единственный довод в пользу того, чтобы сказать да. Джессика поддела носком туфли один из тянущихся по полу электрокабелей и откинула его в сторону. А-а-а... Она согласится. Не носить же всю оставшуюся жизнь траур по гномику! Пора возвращать чувство уверенности в себе. У Патрика уже не оставалось времени на то, чтобы его терять. Когда после очередной кровавой доработки его лица они вместе вышли из гримерной, он вдруг остановился и ухватил Джессику чуть повыше локтя фиолетовыми когтями. — Джессика, — пробормотал он, предварительно бросив быстрые взгляды направо и налево, — я хочу тебя поцеловать. — Не надо, — ответила она шепотом, — вы испортите нос. Он еще несколько секунд удерживал ее у стенки, не разжимая когтей. Потом круговым движением с силой провел ладонью по ее руке, плечу, груди, кинул еще один прочувствованный взгляд, развернулся и как ни в чем не бывало направился на площадку. Черт тебя возьми! — подумала Джессика. — Вообще-то так оглаживают кобыл. Подзарядился, чтобы войти в тонус и сыграть заключительную сцену поярче? А я своим молчанием фактически уже согласилась. Ладно, доиграем до конца. Интересно, почему он тянул до последнего дня? Вероятно, чтобы уже не сталкиваться со мной. А что, это удобно и для него, и для меня: никаких выяснений отношений, неловкой натянутости в последующие дни совместной работы... Он делает свое дело, а потом просто исчезает. То ли Патрик действительно был в ударе, то ли так складывались обстоятельства, но уже к шести вечера эпизод (на который готовились потратить двое суток) был отснят. Стащив парик, Патрик в последний раз уселся в ее кресло. Пока Джессика удаляла с его лица излишки латекса и соскабливала многочисленные раны, он молча смотрел на нее, покачивая ногой. — Устала? — спросил он наконец участливо. — Немного. А вы? — И я немного. Но все же славно, что мы уложились в один день, верно? — Да, очень хорошо... Ну вот и все. Остальное можно смыть. Джессика отвернулась, чтобы положить шпатель на столик под зеркалом, и почти сразу ощутила руки Патрика на своих плечах. Он развернул ее лицом к себе так стремительно, что она даже взвизгнула. — Джесси... — зашептал он, торопливо целуя ее как и куда придется, — Джесси... Я умоляю тебя, поедем ко мне... Наверное, нельзя так торопить события, мне следовало бы поухаживать за тобой, ты чудесная девушка, ты этого заслуживаешь... Но все закончилось слишком быстро — мы можем больше не увидеться... А завтра я должен уехать... Я умоляю тебя... Джессика не могла вымолвить ни слова и машинально все отпихивала и отпихивала его от себя. — Патрик, ради бога... Вы перемазали меня красками... Я прошу вас, перестаньте, сюда могут войти! — Джесси... Мы поедем ко мне? — Я не... Я... Ну хорошо, поедем. По прошествии получаса Джессика подошла к огороженному выезду с территории студии. Синий форд дважды мигнул ей фарами: Патрик предпочел дожидаться ее уже за рулем. Она уселась рядом с ним и с тоской проводила глазами затерявшийся вдалеке свой миленький зеленый автомобильчик, на котором могла бы сейчас спокойно катить домой, если бы сама не затеяла это идиотское приключение. Патрик проследил за ее взглядом, но истолковал его неверно. — Это твоя машина? Не волнуйся, если хочешь, я сам завтра утром привезу тебя сюда. — Завтра утром? — слабым голосом переспросила Джессика. Сегодняшняя перспектива обрисовывалась все четче и четче. — Нет, спасибо. Я сама доберусь. Да, строить отвлеченные умозаключения в стенах полутемного надежного павильона было просто. А вот теперь, оказавшись с Патриком в автомобиле, она моментально протрезвела от окружающей ее реальности — яркого солнечного света, уличного шума. Зачем только она согласилась, зачем втянула себя в эту авантюру? Впрочем, еще не поздно. Может, попросить его остановиться? Сказать, что ей стало плохо, что она отравилась, и ее сейчас вырвет... — Включить музыку? — вкрадчиво спросил Патрик. Джессика повернулась к нему и... не решилась озвучить мысли об отравлении. — Музыку? — Что ты все время меня переспрашиваешь? Неужели боишься? Ну что ты, Джесси... Поверь, мне вовсе не хочется, чтобы ты считала меня каким-то пошлым волокитой. Я очарован тобой — это чистая правда. Ты похожа на фарфоровую статуэтку — такая же тоненькая, хрупкая, нежная... Я понимаю, все должно было быть по-другому, но жизнь складывается так несуразно, что мы комкаем самые лучшие ее мгновения, которые следовало бы растягивать... Хоть бы ты заткнулся, — тоскливо подумала Джессика, глядя в окно. — Наверное, уверен в своей неотразимости: только свистнул, и я потрусила за тобой... Фарфоровая статуэтка... Кто-то говорил мне про статуэтку... А-а, это Дорис рассказывала, как Алан расколотил ее любимую глиняную статуэтку. Приревновал... А почему я не сделала ничего подобного? Серый костюм Тома — очень дорогой! — надо было облить чернилами, диски с его любимыми фильмами исцарапать ножницами, а коньки... Что же можно сделать с коньками? Распилить? Нет, для этого нужен подходящий инструмент... Может, окунуть их в какую-нибудь отраву, чтобы они заржавели? Но они сделаны из нержавеющей стали. Неужели ее ничего не берет? Надо спросить у папы... — ...Так мне включить музыку? Джессика! — Включи. Только что-нибудь хорошее. Классику. — Я не сомневался в твоем выборе. Такая девушка, как ты, непременно должна слушать классическую музыку. Каждому человеку соответствует определенный тип музыки — невозможно представить, чтобы ты слушала рок... И я еще называла Тома трепачом. Он просто милый разговорчивый мальчик, который рассказывал свои байки так смешно, так виртуозно... А как он здорово меня передразнивал. Вот Патрик настоящий трепач — пустой, легковесный... Мыльный пузырь. А я овца. Тупая овца. Сама себя отправила на заклание. Какое солнце... Наконец-то погода стала улучшаться, вроде бы потеплело. Самые длинные дни, сегодня будет светло еще часа два-три. Надеюсь, у этого пустозвона плотные шторы. Отдаваться ему при ярком свете — сомнительное удовольствие. А в темноте лучше?.. Ну хватит, поздно посыпать голову пеплом. Что сделано, то сделано... — Приехали! — провозгласил Патрик, и Джессика очнулась от своих мыслей. Не говоря ни слова, она выбралась из машины и, прищурившись, окинула взглядом роскошный дом. Наверное, примерно в таком Том собирался снять для них квартиру. Что ж, теперь он сможет комфортно и со вкусом пожить один. Черт, почему именно сейчас ей лезут в голову мысли о Томе? Джессика посмотрела на Патрика и заставила себя улыбнуться. — Здесь очень красиво. — Я рад, что тебе нравится. Идем. Он взял ее за руку и подтащил к себе. — Милая девочка... У тебя глаза как у растерянного олененка. Все будет замечательно, поверь. Ты такая прелесть, тебя просто невозможно обидеть... — Да ну? — спросила Джессика и только потом поняла, что сказала это вслух. К счастью, ее сарказм остался незамеченным. — Конечно... Сюда. Вот сюда. Квартира Патрика соответствовала хозяину: вся обстановка казалась чересчур блестящей и претенциозной. Джессика, осматриваясь, позволила снять с себя пальто. Растерянный олененок... Неужели я действительно выгляжу так беспомощно? Надо держаться поувереннее. В конце концов, я всего лишь снисходительно согласилась. Я абсолютно самодостаточна. А если он сейчас скажет: Ванная здесь, — я залеплю ему по физиономии и уйду. — Проходи сюда. Следовало отдать Патрику должное: пока он держался по-джентльменски. Джессика не смогла точно определить функциональное назначение комнаты, в которую они вошли: вероятно, гостиная. Она скользнула взглядом по изящным ножкам мебели, дико уродливым (наверняка безумно модным и дорогим) картинам на стенах, каким-то подушкам и вазам. Неужели он намерен предаться страсти в этой кунсткамере? Может, прямо на полу, на ковре? Единственный имеющийся здесь диван слишком уж роскошен. Или они переберутся в более подходящее помещение? — Присаживайся, дорогая. Не рискнув приблизиться к дивану, Джессика опустилась в ближайшее кресло, оказавшееся таким мягким и глубоким, что покинуть его можно было только путем долгого выскальзывания. — Хочешь что-нибудь выпить? — Нет, совсем не хочу. — Джессика посмотрела на Патрика и улыбнулась нежно и светло — во всяком случае, так ей показалось. Он радостно ответил на ее улыбку и осторожно примостился рядом. — Ну вот, наконец ты начинаешь оттаивать. Я же все понимаю, девочка... Только не думай обо мне плохо. Право, все это чересчур быстро даже для меня. Но было бы ужасно тяжело, ответь ты мне отказом. Как же ты соблазнительна, Джесси... Хотя кресло и было довольно широким, оно все же предназначалось для одного человека. Когда Патрик придвинулся к Джессике еще ближе и буквально навалился на нее, она почувствовала себя размазанной по спинке. Он снова — теперь уже неспешно — начал ее целовать, одновременно расстегивая пуговицы на ее кофточке, и Джессика прислушалась к себе, пытаясь определить, не отзовется ли на ласки какая-то часть ее существа. Прийти к сколько-нибудь определенному заключению она не успела. — Что здесь происходит?! Если Джессика и не упала от неожиданности, то только потому, что выпасть из кресла-ловушки было невозможно. Патрик в секунду оторвался от нее и буквально взлетел на воздух, освободив Джессике пространство для обзора. В дверях стояла довольно молодая, шикарно одетая женщина с красивым, очень злым лицом. Она так хищно поигрывала краем длинного прозрачного шарфа, словно собиралась передушить им всех присутствующих. Джессика мгновенно осознала: расстегнутая кофточка выносит ей смертный приговор, но не смогла пошевелиться — сновидческая абсурдность создавшейся ситуации заставила ее оцепенеть от ужаса. — Та-а-ак... — выдохнула вошедшая, — стоило мне на пару дней оставить тебя одного, как ты уже приволок домой новую шлюху! — Да откуда ты взялась, черт тебя возьми?! — заревел Патрик с такой яростью, какой позавидовал бы самый могущественный из всех черных колдунов. — Вернулась на день раньше! Решила сделать тебе сюрприз! Ах ты, подлец! У тебя еще хватило наглости привести ее сюда! — Это мой дом! — Да здесь все куплено на деньги моего отца, мерзавец! Проклятый бабник! Где ты выкопал эту уродину? — У тебя нет права мне указывать! Я делаю, что хочу! — Ах, что хочешь? Ну, погоди... Посмотрим, как ты запоешь, если я уйду! — Запугать меня вздумала? Убирайся хоть прямо сейчас! Ты мне не жена! — О-о-о, не волнуйся... Мой адвокат не даром ест свой хлеб. Делать такие заявления после семи совместных лет? Да я обдеру тебя как липку! Я тебя голым оставлю! Боже, боже, боже... — думала Джессика, самоотверженно выползая из кресла. — Бежать, бежать, и как можно быстрее... Но эта Медея торчит прямо в дверях. Она меня убьет... Страшась выпрямиться в полный рост, Джессика боком заскользила вдоль стены, и тут Медея поворотила к ней царственную головку: — Ты еще здесь?! Вон отсюда! Джессика метнулась мимо пламенеющей от гнева дамы, схватила пальто с сумкой, не помня себя вылетела из квартиры, пробежала по каким-то ступенькам и оказалась на улице. Теперь ее затрясло: вот-вот начнется истерика. Джессика широкими шагами двинулась вперед, не понимая, куда и зачем идет. Какой кошмар, какой ужас, какой бред, — повторяла она про себя, чуть не плача и морщась от пережитого унижения. — И ведь сама виновата! А эти вазочки и атласные подушки! Я должна была понять, что в доме обитает женщина! Какая отвратительная сцена, бог мой! Наверное, когда я выясняла отношения с Томом, это было так же отвратительно. Все вернулось ко мне, как бумеранг. Теперь меня обозвали шлюхой. А я и есть шлюха! — Джессика громко всхлипнула, вытерла нос и направилась дальше. — Она назвала меня уродиной... Богатенькая сучка! Теперь понятно, почему он тянул с обольщением: ждал, пока его красотка освободит плацдарм. Ну зачем, зачем я поехала к этому приторному хлыщу? Что я пыталась доказать? Кому? Кретинка! Какая же мерзость... Она притормозила, поймав удивленно-насмешливый взгляд проходившего парня, посмотрела на себя и пришла в еще большее отчаяние. Оказывается, она так и брела по улице, не удосужившись застегнуть пуговицы на груди. Джессика была готова завыть от злости. Еще и это... Сегодняшний день можно было назвать худшим в ее жизни — во всяком случае, самым позорным. Она запахнула пальто, огляделась и призвала себя успокоиться. Куда она идет? Надо возвращаться к себе. Джессика остановила такси, но почему-то назвала не свой адрес, а попросила отвезти ее на Серендипити: ей хотелось поехать домой в собственном автомобильчике и почувствовать, что за последние часы мир не так уж сильно изменился. У нее так дрожали руки, что она с трудом повернула ключ зажигания. Но когда машина тронулась с места, Джессике действительно стало легче: сам процесс вождения успокаивал. Более того, вскоре она почувствовала, что умирает от голода. Она посмотрела на часы: как оказалось, уже перевалило за восемь часов вечера, а она ничего не ела с полудня. Поскольку в этот момент Джессика подъезжала к столь любимому Томом заведению на бульваре, она решила наплевать на все свои правила: если ее малыш так обожал гамбургеры и картошку с беконом, почему она не может разок-другой слопать то же самое? Джессика решила считать это своеобразным — пусть заочным и символическим — актом примирения с Томом. Удивительное дело: вся та мерзость, в которой она сегодня извалялась, почему-то очистила ее отношение к Тому, и она прямо здесь и сейчас, на углу у Бургер-Кинга, простила его полностью и безоговорочно. Горячий гамбургер оказался довольно вкусным. Джессика жевала, заставив себя на время выбросить из головы убийственные воспоминания о пережитых злоключениях. Услышав чириканье телефона, она поднесла трубку к уху и услышала приглушенный расстоянием, но, как всегда, бодрый голос отца: — Джесси! Привет, милая. Как жизнь? — Лучше не бывает, — отозвалась Джессика, откусывая еще кусок гамбургера. — Моя жизнь просто бурлит от всевозможных событий. — Да? Знаешь, хотел тебе сказать: завтра день рождения у Дорис — ну, жены Алана. Ты бы позвонила и поздравила ее. Ей будет приятно. — Непременно, — глухо произнесла Джессика, продолжая жевать, — поздравлю. Она еще не собралась завести ребеночка? — Вроде нет. Делает карьеру. А что с твоим голосом? Ничего не случилось? — Ровным счетом ничего. Просто я немножко выдохлась — много работы в последнее время... Джессика мучительно вспоминала, что она собиралась спросить у отца. Дорис, статуэтка... А-а, чем можно испортить коньки Тома. Нет, больше ее это не интересует. Вдруг Джессику озарило другое воспоминание: — Папа, помнишь, когда я была маленькая, ты показывал фокус со свечками? Подносил их одну к другой, и они сами загорались. Как ты это делал? — Надо фитиль одной свечи обработать марганцем, а другой глицерином. А что? Хочешь повторить этот фокус? Не получится, милая. Технология изготовления свечей за последние годы изменилась — соотношение стеарина и парафина Другое... Так ты не забудешь позвонить Дорис? — Позвоню, позвоню, — устало заверила Джессика, комкая измазанную соусом бумажную упаковку. — Ладно, папа, мне пора. Не получится, — сказала она себе, останавливаясь на перекрестке, — ничего не получится. Свечи больше не зажгутся, как по волшебству. Да и другого волшебства ждать не приходится. Она опустила на глаза темные очки и жестом показала молодому человеку, который сидел за рулем соседнего бьюика, что пропускает его. Как ни странно, позорная история не стала достоянием общественности: про нее вообще никто не узнал, и Джессике оставалось только благодарить небеса за такое чудо. Когда ее душевные переживания немного улеглись, она запоздало поняла, что все закончилось наилучшим для нее образом, если у нее и есть ангел- хранитель, то он в тот вечер не бездельничал. Правда, для спасения своей подопечной он избрал шоковый метод, но, может быть, это было сделано в воспитательных целях. Джессика ничего не рассказала даже Кайли, ограничившись коротким сообщением, что эпизод с участием Патрика Леспера в ее личной жизни можно считать завершенным и ее это нисколько не огорчает. Та в свою очередь сообщила последнюю сводку из вражеского лагеря: съемки на Кейп-Бретоне сворачиваются, вскоре вся группа вернется. Разумеется, Джессика не могла об этом не думать. Однако, наученная горьким опытом, решила ничего больше не планировать. По прошествии двух недель на город обрушилась жара. В пятницу Джессика мечтала лишь об одном: поскорее закончить работу, добраться до дому и устроиться на диване с порцией вишневого мороженого, которое уже дожидалось ее в холодильнике. Предвкушение этой невинной радости и выходных дней заметно повысило ее настроение, когда она наконец вышла из остужаемой кондиционерами сети коридоров в жгучее уличное пекло и направилась к студийной автостоянке. Том стоял, привалившись к ее машине, и похлопывал себя по ноге свежесломанной буйно-зеленой веткой. Он очень загорел, светлые волосы совершенно выцвели: он был вопиюще хорош собой. У Джессики чуть колени не подломились, но она взяла себя в руки и спокойно двинулась к нему, успев, однако, краем сознания отметить тот отрадный факт, что сегодня на ней незнакомая Тому кожаная мини-юбка — малыш успеет ее оценить. Тем временем Том отклеился от машины, перебросил ветку из руки в руку и улыбнулся в четверть обычной силы. — Приветик. Я хотел купить тебе цветы... — ...Но решил, что это банально, — закончила за него Джессика. Том несколько раз кивнул и окинул ее беглым взглядом с головы до пят: — Классно выглядишь. Знаешь, одного моего знакомого спросили: Ваша жена такая же хорошенькая, как и раньше? Он ответил: Да, но теперь у нее это занимает на полтора часа больше. Как живешь? — Твоими молитвами. Ты проявился, чтобы порадовать меня очередным анекдотом? Том потер кончик носа и снова переложил ветку в другую руку. — Джесс... Я тут подумал... Может, сделаем вид, что ничего не произошло? Честно говоря, без тебя мне скверно. Не могу избавиться от ощущения, что мне чего-то не хватает. Все время ловлю себя на одном и том же: надо с тобой что-то обсудить, что-то тебе рассказать — а рассказывать некому. Четыре месяца прошло — я приехал, а куда? В другую жизнь? Где тебя нет? А кто же теперь будет меня шпынять, объяснять мне двадцать четыре часа в сутки, что хорошо, а что плохо, что можно, а что нельзя? Кто будет направлять меня по верному пути? Джессика почувствовала, как ее кольнуло разочарование: конечно, порой ей нравилось читать Тому нотации и поучать, как неразумного младенца, но неужели ему не хватает лишь этого? — Ты уверен, что тебе это необходимо? Живи себе беззаботно и радостно. Зачем тебе и дальше мучиться с мнительной занудой? — Да уж, Джесси, славно мы тогда поговорили... Не знаю, что на меня нашло, все получилось само собой. Я почему-то взбесился оттого, что тебе больно, и захотел сделать еще больнее. Вообще, повел себя как осел. Ты правильно назвала меня дрянью. Я ведь сказал то, чего у меня и в мыслях не было... Ты супер, ты самая классная девочка на свете. Во всяком случае, таково мое мнение. Джессика не могла сурово смотреть на кающегося Тома — это было выше ее сил. — Сейчас ты говоришь правду? А почему ты не позвонил мне... потом? А разве ты выслушала бы меня по телефону? Ведь ты просто швырнула бы трубку. Я ошибался? Ну, извини. Но я и так распсиховался, а мне надо было как-то держать себя в рабочем режиме. Боялся совсем слететь с катушек. Я действительно очень измотался. Ох, если бы только знала, каково это: три месяца просидеть на продуваемом всеми ветрами острове и каждый день вкалывать по двенадцать часов. Живешь как в кошмарном сне. Океан ревет круглосуточно: его не выключишь, звук не убавишь. Ночью лежишь и только слушаешь волны: ш-ш-ш, ш-ш-ш... Ноги болят, спина болит, перед глазами плавают разноцветные огоньки, в голове крутятся реплики... Безостановочно... А утром весь марафон заново. Когда снимали драку с матросами, мне со всего маху залепили доской по локтю — боль такая, что вообще все слова из головы вылетели. Кроме одного. Думаешь, мне дали прийти в себя? Упаковали руку в какой-то прорезиненный бандаж и сказали: Перелома нет, давай, вперед... Господи, а сколько ж раз приходилось падать: то на землю, то на камни, то на какие-то колючки... Я уже стал забывать, как меня зовут: даже Маккрэйн пару раз назвал меня Дэвидом... И потом, однажды я тебе позвонил. У одного парня был день рождения, наши устроили маленькую вечеринку. Я посидел, посидел, через час почему-то стало тошно, и я решился. Услышал только, как ты сняла трубку, и сразу же отключился. Я не знал, что говорить, — все мысли ветром выдуло. — Томми, бедняжка, бедняжка... Я никогда не забуду: тебя зовут Томми... Том коротко вздохнул. — Я столько раз мысленно проигрывал сцену, в которой ты голосом моих вредных нянек заявляла, что говорить нам больше не о чем и я пожизненно могу быть свободен... Уже сам в нее поверил. А теперь эта идея кажется мне бредовой. Джесси, я неправильно начал этот разговор. Не туда поплыл — понес какую-то околесицу. Просто я слишком давно тебя не видел. А сейчас я смотрю, и мне кажется, что мы только вчера расстались. Помнишь, как ты раскрасила мне физиономию своей косметикой, и я разыграл сцену из Молчания ягнят? Как ты смеялась? А бананы помнишь? Джесси, можно к тебе вернуться? Пожалуйста... Знаешь, мне недавно приснилось, что я сижу в кресле у тебя в гримерной, а ты улыбаешься и говоришь мне: Сиди тихо, малыш... И я во сне догадался, что это не наяву. И если я дотронусь до тебя, то проснусь. Я сидел тихо-тихо, но все равно проснулся. И стало так паршиво... Я понял, что скоро начну выть и кусаться. И что я как любил тебя, так и люблю — ничего не изменилось. Никуда мне от тебя не деться. Просто есть ты и есть все остальные. Ты прости меня, если можешь. Я, конечно, этого не заслуживаю, но я так хочу все вернуть, так хочу снова тебя почувствовать... Очень хочу, Джесси... Джессика молча взяла Тома за пуговицу, подтянула к себе и уткнулась в его щеку. Раздуваемые ветерком светлые волосы щекотали ее лицо, и она ощутила, как черная щель во времени сдвинулась и исчезла без следа — просто вернулся прошлый июнь, скрывшийся было за поворотом, а теперь снова вылетевший в порывах теплого ветра и в запахе только что распустившихся листьев. И еще она поняла, что лето не всегда сначала манит, а потом разочаровывает — иногда оно позволяет сорвать банк. — Знаешь, Джесс, — пробормотал Том, гладя ее по спине, — я предлагаю перебраться в машину. И вообще, может, поедем домой? У меня есть подозрение, что мы сейчас похожи на парочку застенчивых идиотов. Обниматься, прикрываясь этой дурацкой веткой, как-то глупо. Джессика слегка отстранилась и посмотрела в его глаза, замечательно гармонировавшие с цветом неба. — Гадкий, гадкий мальчик, — проворковала она, преисполняясь самозабвенным ликующим блаженством, — ну зачем ты ломаешь деревья?

ФЛЕГМАТИК

Эрик всегда верил в магию чисел. Никому об этом не докладывая (чтобы не прослыть абсолютным психом), он тем не менее регулярно пересчитывал количество кнопок на пультах управления, клавиш у компьютера, ступенек на лестницах и машин одного цвета, проехавших за определенный промежуток времени. Потом он эти цифры складывал, умножал и делил, соотносил с календарной датой, числом недель, дней и часов, оставшихся до какого-либо события, и делал определенные выводы — как правило, оптимистические. Он упорно предпочитал верить в лучшее, но в итоге все получалось так, как получалось, и пророчества цифр (им же придуманные) сбывались далеко не так часто, как хотелось. Тем не менее, придя в редакцию газеты Торонто стар одиннадцатого июня и обнаружив по наручным часам, что он пересек порог ровно в одиннадцать, Эрик воодушевился и молчаливо постановил: сегодняшний день его чем-нибудь порадует. Ожидания вновь обманули: первой, кого он увидел, была Лана — шустрая и бойкая малютка-кинокритикесса, недавно бросившая его самым беспардоннымобразом после двух лет периодических свиданий. Впрочем, сама Лана была свято убеждена: разрыв прошел вполне цивилизованно и им просто необходимо оставаться задушевными друзьями. Эрик в этом сомневался, но покорился, ибо задним числом понимал: в течение этих двух лет вел он себя неправильно, навещая Лану исключительно по выходным и изредка выбираясь с ней в театр или в гости. Она была вправе ожидать большего и рассудила здраво — продолжать эти не шаткие, не валкие отношения просто бессмысленно. Если признаться честно, Эрик никогда не испытывал к Лане особо страстных чувств, но привык к их встречам и был уверен: это надолго. Он вообще был человеком привычки. Когда же Лана объявила, что больше не нуждается в его услугах, у нее новый партнер (которого она, кстати, уже несколько месяцев успешно совмещала с Эриком), он не подал виду, но обиделся и в очередной раз задал себе вопрос, почему ему так не везет с женщинами. Дважды, причем с небольшим интервалом, он влюблялся во вполне привлекательных дам, обремененных маленькими сыновьями, но обе расстались с ним, потому что он не был готов стать нежным отцом их милым крошкам. Теперь его бросила Лана. Между тем через месяц Эрик собирался отметить свое тридцатилетие и очень надеялся, что его поздравит хотя бы по телефону хотя бы ласковый женский (мамин не в счет) голос, в котором будут слышаться волнующие многообещающие интонации. — Новые очки? — поинтересовалась Лана вместо приветствия. Она не любила здороваться и прощаться. Эрик автоматически дотронулся до оправы. — И как ты только заметила? — Я наблюдательная. — Лана отвернулась и энергично замолотила по клавишам компьютера. После непродолжительной серии ударов ее пальцы на секунду зависли в воздухе. — А старые ты уронил на пол или случайно уселся на них? Оставив реплику без ответа, Эрик сделал вывод: их расставание с Ланой было обоюдно верным шагом. Вообще-то очки выскользнули у него из мокрых рук и разбились в раковине (а потом он порезал ладонь, собирая осколки), но почему бы не тешить себя мыслью, что он еще встретит женщину, которая будет находить его рассеянность и вопиющую неловкость умилительными? — А ты измышляешь очередной шедевр? — Какой там шедевр. Очередной обзор новинок на DVD. А неделя абсолютно пустая — придется всерьез разбирать даже тупой ужастик. Как тебе такое начало: Слова ночь в названии фильма ужасов зачастую достаточно, чтобы сразу напугать до смерти. К вящей радости любителей потрястись от страха на сон грядущий на свет из тьмы явились Ночь живых мертвецов, Ночь кровавого ужаса, Ночь зомби, Ночь демонов и еще тысяча и одна ночь. Хорошо? — Гениально. Вставь в перечень еще Ночь игуаны и проверь, обратит ли Берт на это внимание, когда будет просматривать твой опус. — Да ну... Берт сегодня не в духе — наверное, опять поскандалил с Джулией. Может закатить истерику. Тридцатисемилетний литературный критик Берт, под началом которого шесть человек упражнялись в остроумии, анализируя различные аспекты культурной жизни, являлся, с точки зрения Эрика, законченным неврастеником, циником и злопыхателем, однако почему-то пользовался невероятным успехом: он трижды успел развестись с законными женами, а всевозможных интрижек (о коих Эрика своевременно оповещала Лана) у него вообще было без счета. Свою роль, разумеется, играли не внешние данные босса (кого могли прельстить практически лысый череп и водянистые глаза?), но его интеллект, блестящий ум и незаурядные ораторские способности. На данный момент официальной спутницей Берта считалась музыкальный критик Джулия — тощая мегера с невероятной по сложности высокой прической, из которой постоянно выбивались длинные пегие пряди. Кроме нее, в шестерку обозревателей-искусствоведов входили Лана — стриженная под мальчика большеротая женщина-воробышек, арт-критик Эндрю — веселый бородатый толстяк с редкостными дефектами дикции, театральный критик Хелен — добродушная пышная дама, умеющая громко и восторженно удивляться всему увиденному и услышанному, стрингер Пол — томный[еруdиноподобный мальчик, в обязанности которого входило любыми способами добывать мелкую информацию, и Эрик — бессменный составитель еженедельных книжных обзоров. Эрик уселся на свое место — справа от Ланы, по другую сторону плексигласовой перегородки, — снял очки, зажмурился и потер лоб. — Голова болит? — спросила она через прозрачную стенку, не поднимаясь с кресла. — Глаза устали. Перевод надо закончить к следующей среде, а у меня еще не готовы пятьдесят две страницы. У Суареса очень сложная лексика — дело движется не так быстро, как я надеялся. В его текст надо полностью погрузиться, проникнуться его мироощущением, точно воспроизвести стиль, а у меня нет такой возможности из-за этих проклятых обзоров. Невозможно столько читать и столько писать. И Берт опять заявит, что я скучен и неостроумен, что через мои сочинения невозможно продраться. А я просто выдохся. — Брось, Эрик. Мы обсуждали это сотни раз. Ты ведь не можешь отказаться от обзоров, они тебя кормят. Одними переводами не проживешь. — Знаю не хуже тебя. Но я устал. Мои мозги досуха выжаты. Их надо окунуть в какой-то питательный раствор. Единственная радость, что через пару недель я переберусь в Лонг-Вуд. Буду до самой осени дышать, гулять, спать, наконец. Пора брать тайм-аут. Старый дом на полуострове Принс-Эдуард-Каунти, бабушкино наследство, формально принадлежал его матери, но родители предпочитали жить там зимой, а летом Эрик становился полноправным владельцем фамильной усадьбы. Полуостров с одной стороны глубоко вдавался в Онтарио, с другой был окружен куда более мелкими озерами, но местечко Лонг-Вуд, рядом с которым в свое время и выстроили дом, находилось в двух милях от большой воды и никак не соприкасалось с оживленными трассами, ведущими прямо в туристическую мекку — знаменитый Кингстон. Это относительное неудобство — невозможность быстро подобраться к озеру — на взгляд Эрика, являлось главным достоинством его жилища: оно гарантировало тишину, покой и отсутствие назойливых путешественников, которые, подобно муравьям, все лето ползли и ползли на восток — в сторону Тысячи островов. — Кстати! — Лана радостно потрясла указательным пальцем и подкатилась на своем кресле поближе к Эрику. — Хорошо, что ты мне напомнил. Лонг-Вуд ведь недалеко от Кингстона? — Порядочно. В шестидесяти трех милях. — Ерунда — всего час на машине. Слушай... Я, конечно, не знаю, как ты к этому отнесешься... Дело вот в чем. У меня есть одна приятельница — Керри ОТрэди, мы с ней вместе учились в Бентли. Потом я подалась в журналистику, а она осталась в университете: аспирантура, стажировка и все такое. Сейчас она пишет научную работу о кельтской мифологии. — Очень интересно. А при чем тут я? — Она говорила, что мечтает провести лето недалеко от Кингстона: снять комнату или плавучий домик, спокойно работать, писать, а в августе посетить знаменитый кельтский фестиваль. Но цены в разгар сезона просто бешеные, а плавучий домик, как выяснилось, надо было зарезервировать еще в феврале. Керри же не миллионерша! А в каком-нибудь паршивеньком кемпинге можно лишь переночевать, но жить там... И мне пришла в голову полубезумная мысль: может, ты сдашь ей комнату? — Я?! — Подожди, дослушай. Керри вроде тебя: заумная девица, больше всего на свете обожающая покой и чтобы ей не мешали работать. Вы бы существовали параллельно, почти не сталкиваясь! Керри на втором этаже ваяет свой эпохальный труд о кельтах, ты переводишь. С другой стороны, можешь заработать: назови цену вдвое-втрое ниже принятых, и все равно выйдет приличная сумма. А Керри будет в восторге. Она спит и видит провести лето у воды. — В том-то и дело, что мой дом не у воды. — Не важно. Если захочет, дойдет. Зато я могу гарантировать ей полную безопасность, в твоей порядочности я не сомневаюсь. Ты попросту не умеешь заводить легкомысленные интрижки. И кстати, Керри классно готовит. Если пробудишь в ней симпатию, она начнет печь пироги — вишневые, яблочные! Отдохнешь даже лучше, чем обычно, нарастишь жирка, а то тебя скоро ветром унесет. Ну как? — Я же не могу так сразу ответить! Твое предложение как снег на голову. Надо подумать... А как она выглядит? — Ну, если образно... Помнишь: Пробираясь до калитки полем вдоль межи, Дженни вымокла до нитки вечером во ржи? Ты представляешь себе эту Дженни? — Да, вполне, — ответил Эрик, перед мысленным взором которого мгновенно нарисовалась миниатюрная, стройная, облаченная в клетчатое приталенное платье чаровница с изумительным бюстом, чуть прикрытым кружевной косынкой, тугими яркорыжими косичками и дразнящими васильковыми глазами. — Керри именно такая и есть. Настоящая Дженни. Идея Ланы, вначале действительно показавшаяся Эрику безумной, становилась все привлекательнее. Может, это и есть тот знак судьбы, на который указали числа? — Честное слово, не знаю... Звучит неплохо. С другой стороны, посторонняя женщина в доме... — Эрик, она приличная, не склонная к насилию, хорошо образованная девушка строгих правил. Такая характеристика внушает тебе доверие? Молчишь? Значит, согласен? — Не дави на меня. — Если на тебя не давить, ты за год не примешь ни единого решения. Я дам ей твой телефон, хорошо? Скажу, чтобы она позвонила сегодня. И вы согласуете детали. И ради бога, не стесняйся говорить о деньгах — это же деловая беседа. Ты такая размазня, Эрик! И как только твоя мама разрешает тебе жить одному! Керри действительно позвонила ближе к вечеру, и Эрика, уже строившего далекоидущие планы, этот разговор сильно разочаровал. Керри общалась с ним хотя и предельно вежливо, но очень сухо и деловито, как с мелким служащим гостиницы или владельцем третьеразрядного мотеля, с которыми незачем церемониться. В первую очередь она поинтересовалась ценой (Эрик, успевший навести справки, назвал запредельно низкую, так что Керри несколько раз переспросила, заподозрив подвох), затем задала ряд вопросов о местоположении дома, условиях проживания, близости крупных населенных пунктов. Эрик, чувствуя себя крайне неуютно, покорно и подробно отвечал, пытаясь по голосу собеседницы, говорившей немного нараспев, растягивая гласные, угадать ее облик. Наконец Керри надменно заявила, что ее все устраивает и, если он — Эрик — не возражает, она готова появиться хоть на следующей неделе. До Лонг-Вуда она доберется, но как ей найти дом? Эрик виновато ответил, что вообще-то он собирается переезжать только двадцать третьего, во вторник, потому что в течение следующей недели должен закончить дела в городе. И если она — Керри — не возражает, он готов довезти ее до места на собственной машине. Керри не возражала. Она уже договорилась с Ланой. Поживет дней десять у нее, пройдется по музеям, возможно, выберется в театр. А потом они условятся, где им встретиться. Положив трубку, Эрик немедленно начал жалеть о скоропалительном решении — поселить в своей святыне какую-то высокомерную и наглую девицу. Но отступать было поздно. Лана и так постоянно издевалась, заявляя, будто Эрик — Рак по гороскопу — только и может, что пятиться назад. Теперь оставалось одно: приспосабливаться к сложившимся обстоятельствам и стараться извлечь из них хоть малейшую пользу для себя. Может, она действительно испечет ему яблочный пирог. Хотя по первому заочному впечатлению Керри трудно было представить на кухне, замешивающей тесто. — Ну что ты! — сказала Лана по телефону, когда он все же поделился с ней сомнениями. — Она совсем не такая! Это, наверное, от смущения. Такая, знаешь ли, превентивная защитная реакция — на случай, если ты вдруг окажешься чересчур фривольным. Вы обязательно найдете общий язык. Может, устроить вам встречу заранее? Чтобы вы немножко привыкли к обществу друг друга? — Раньше надо было думать, — мрачно ответил Эрик, больше для себя самого. — У нас еще два месяца впереди, чтобы привыкнуть к обществу друг друга. А сейчас я почти не выхожу из дому: утром читаю разный хлам для субботнего обзора. а вечерами гоню перевод. Я как заяц, которого травят собаками. — Ты похож не на зайца, — жизнерадостно заявила Лана, — а на Умного Кролика из Винни-Пуха. Точнее, ты нечто среднее между Умным Кроликом и Крошкой Ру. Эрик терпеть не мог этих намеков на свой не слишком высокий рост и субтильное телосложение. С одной стороны, он был слишком умен, чтобы воспринимать эти недостатки всерьез, с другой стороны, его здравомыслия явно не хватало, чтобы полностью абстрагироваться от внешности. И почему только гены распределились таким причудливым образом? Ему достался один интеллект, а двоюродному брату Тому, пустоголовому недоучке-актеру, который за всю свою жизнь так и не уяснил, что такое дроби и почему луна не каждый день круглая, — талант и красота? Двадцать третьего июня около полудня Эрик подкатил к дому Ланы, собираясь забрать новую жиличку. Он так намучился, забивая машину собственными вещами и одновременно пытаясь выкроить место для вещей Керри, что даже перестал гадать, как она выглядит. Эрик позвонил снизу и почти сразу услышал энергичный голос Ланы: — Эрик, ты до неприличия пунктуален! Мы уже готовы. Поднимайся скорее, ты нам поможешь. Преодолевая последние ступеньки, он увидел, как Лана выволакивает из квартиры тяжеленную на вид сумку устрашающих размеров. Эрик замер в растерянности. — Не стой же, заходи. Сумки всего три, но каждая весит тонну. Сейчас я познакомлю тебя с Керри. Керри тянула по полу к входной двери еще одну сумку. Увидев Эрика, она выпрямилась, и он ошарашенно подумал, насколько по-разному люди могут представлять себе Дженни из классического стишка Бернса. Ничего общего с огненноволосой прелестницей у этой девицы не было. Она оказалась крупной (примерно одного роста с Эриком), Ширококостной блондинкой, волосы которой слегка отливали желтизной, а курносый нос густо покрывали веснушки. Слишком светлые глаза, выжидающе глядевшие из-под желтых ресниц, казались выцветшими на солнце, контуры пухлых губ — размытыми. Вообще представлялось, что Господь изначально намеревался сделать Керри рыжей и синеокой, но потом пожалел на нее красок и щедро разбавил их водой — эта девушка была выдержана в мегапастельных тонах. И упрекать Лану не имело смысла: нечто сельско- пасторальное в Керри несомненно присутствовало. — Обойдемся без официальных церемоний? — бодро спросила Лана. — Эрик. Керри. Ну что, вы сразу поедете или сначала выпьем кофе? Керри молчала, пристально изучая Эрика белесыми глазами. Эрик почувствовал себя игроком, поставившим всю имеющуюся наличность на лошадь, вообще не умеющую бегать. Он захотел побыстрее развязаться с этой жалкой сумятицей и решительно взял инициативу в свои руки. — Никакого кофе. Нам ехать почти три часа. Керри, какая сумка самая тяжелая? Я ее возьму. Ого, что вы туда нагрузили? — Там книги, — наконец открыла рот Керри. Слова она выпевала неторопливо — так же, как и двигалась. Это могло либо умилять, либо не на шутку раздражать — в зависимости от обстоятельств. — А в тех двух мои вещи. Вы сможете донести ее до машины? Постараюсь, — пробурчал Эрик и с трудом потащил сумку вниз. По дороге он со злостью думал, что эта бесцветная корова, без малейших зазрений совести взвалившая на него неподъемный тюк, уж наверное, посильнее его. Ему всегда нравились карманные женщины, рядом с которыми он казался себе высоким и сильным, а такую Керри на руках не очень-то поносишь. Ко всему прочему Эрик предпочитал авантажных секретарш — пользующихся косметикой, модно одетых, стучащих каблучками, а этой девице (на босых ногах которой — как он успел заметить — были нацеплены какие-то плетеные шлепанцы) самое место сидеть на лужку и плести венок из ромашек. С другой стороны, сейчас он ее и повезет туда, где ей самое место, — на природу. Все логично. Эрик открыл багажник и тяжело вздохнул, размышляя, разместится ли тут филиал книжного шкафа. Дамы остановились рядом. — Как же нам сейчас не хватает Кевина! — неожиданно произнесла Керри и швырнула свою ношу на асфальт. — Да, он один донес бы все твое барахло левой рукой, — подхватила Лана, внимательно следя за неловкими действиями Эрика. Хотя он и не знал, о ком идет речь, эти две фразы, брошенные в пустоту, его отнюдь не вдохновили. — Carajo, — яростно пробормотал Эрик, пытаясь затолкать сумку в багажник. — Что-что? — с любопытством спросила Керри. — Привыкай! — ответила за Эрика Лана, заливаясь радостным смехом. — Он ругается только по-испански! Чертовски красиво и выразительно! Две другие сумки заняли все заднее сиденье, и Керри, вначале попытавшаяся уместиться рядом с ними, была вынуждена сесть с Эриком (Она боится, что я буду щипать ее за ляжки по дороге? — не очень доброжелательно подумал тот). Он уже собирался тронуться, но тут Лана завизжала, что они забыли самое главное, и опрометью бросилась назад. Керри тоже засуетилась, не вылезая из салона. — Как же я могла забыть! Мой ноутбук! Лана вторично вылетела из дома, на ходу теряя туфли. Негромко воркуя, как над младенцем, она распахнула заднюю дверцу и принялась осторожно устраивать новенький лэптоп на огромных сумках, а Керри вся извертелась, проверяя надежность его расположения. Эрик не принимал участия в этом безумстве и отрешенно смотрел вперед, положив руки на руль. Когда процесс погрузки закончился, он нарочито спокойным голосом спросил: — Мы уже можем ехать? — А он не слетит на пол? — Откровенно говоря, я не собираюсь закладывать виражи, как на Формуле- 1. А что, в недрах вашего лэптопа прячутся банковские шифры и имена секретных агентов? Керри смерила его саркастическим взглядом: — В него действительно втиснуто немало данных. Не хочется потерять ни нужные мне базы, ни диссертацию, которую я очень надеюсь закончить за лето. — Будем вместе молиться, чтобы ваша диссертация не пострадала. Солнце уже стояло в зените, поэтому Эрик поменял очки на дорожные — со слегка затонированными стеклами. — У вас проблемы со зрением? Эрик про себя сосчитал до пяти и с нескрываемым удовольствием соврал: — Я практически слепой. А машину вожу, руководствуясь внутренними ощущениями. Но не волнуйтесь: мое чутье еще никогда не подводило. Выражение тревоги на лице Керри Эрика вполне удовлетворило, и он тронулся с места. Минут через пять Керри, вероятно желая как-то разрядить нервозную обстановку, вытащила из кармана огромную заколку, скрутила длинные волосы жгутом и скрепила на затылке. Эрик воспринял ее действия как выброшенный белый флаг и осторожно приступил к светской беседе. — Вам удалось за эти дни выбраться в театр? Да. Посмотрела Дома вдовца Бернарда Шоу. Но мне не понравилось. Шоу современен и ироничен до зубоскальства, а эта пропахшая нафталином патриархальная постановка являла собой чуть ли не трагедию. Анахронизм... Меня не покидало чувство, что я смотрю черно-белый фильм тридцатых годов. Ставить так Шоу сегодня, по меньшей мере, бессмысленно. Эрик впервые посмотрел на Керри с интересом и мысленно сделал ряд поправок. Может, этой девице место и на идиллическом лужку, но в руках у нее должен быть не венок из ромашек, а книга по искусству или... ноутбук. — Вы никогда не пробовали писать рецензии или критические статьи? — Пару раз. В университетскую газету. Но журналистика меня не привлекает, я человек науки. А вы, как я поняла, работаете в одном отделе с Ланой? — Верно. Строго говоря, меня тоже нельзя назвать журналистом: я не беру интервью, не хожу на пресс-конференции. Мои обязанности — делать обзоры новинок книжного рынка, а дополнительно к этому, примерно раз в месяц — в очередь с коллегами, — выдавать замысловатую колонку о культурном либо литературном событии недели. Хотя и это для меня не главное. В первую очередь я переводчик. — С испанского? — Да. Я переводил Артуро Переса-Реверте, перуанца Марио Варгаса Льосу, мексиканку Лауру Эскивель... — Эрик, взглянув на Керри, понял, что эти имена ей ничего не говорят, — и даже испаноязычных классиков — Борхеса, Гарсиа Маркеса... Керри кивнула, но ничего не ответила. Эрик решил не развивать тему и тоже умолк. Ему вспомнился рассказ Ланы (поведанный под глубочайшим секретом), как однажды Берт решил заменить его какой-то юной особой, бодро владеющей пером, поклевавшей тут и там разнообразной литературы, выучившей с десяток актуальных фамилий и возомнившей себя виртуозом критического жанра. Берт прочел пару ее текстов и постановил, что они бойки и забавны — этого хватило, чтобы он заказал ей очередной книжный обзор на пару с Эриком. Кто лучше напишет, того он и подрядит заниматься этим дальше, а второго попросит удалиться. Шансы девицы были высоки, но ее погубил всего один вопрос: когда речь зашла о Маркесе, она спросила: Это тот, который написал Капитал? Берт взвился, и выбор был сделан мгновенно. Эрика, разумеется, велели не просвещать на сей счет, но разве Лана могла удержаться? С тех пор Эрик заметно охладел к боссу, хотя и делал вид, будто не в курсе его инсинуаций. Долгая часть пути прошла в молчании; Керри немного оживилась почти по прошествии часа, когда они проезжали Порт-Хоуп, а затем Кобург. — Как красиво! Эти красные домики с черепичными крышами словно сбежали из Англии викторианских времен. А там вдалеке — вы видите? — островерхая церковь... Англиканская, да? Просто страна Оз — не хватает только дороги из желтого кирпича... Абсолютно сказочное место. Кажется, время здесь остановилось. — Насколько я знаю, здесь действительно снимают исторические фильмы. Сведения, можно сказать, из первых рук. Мой двоюродный брат — довольно популярный актер Том Андерсон. Видели фильм Похищенный, или Катриона? Он вышел совсем недавно, в марте. Том сыграл в нем главную роль. Эрик довольно часто прибегал к этому постыдному, но безотказному трюку: упоминал кузена-актера, чтобы подогреть интерес к собственной персоне. Однако Керри, вопреки ожиданиям, не уделила сенсации особого внимания. — Видела. Не шедевр. Хотя ваш кузен смотрелся неплохо... Вы совсем не похожи. Эрик про себя чертыхнулся. Сообщение возымело обратное действие. Его сопоставили с Томом, причем в пользу последнего. — Он похож на свою покойную мать. Она была красавицей. А я похож на своего отца. Между прочим, Эрик, вы не обидитесь, если я задам один вопрос? Нет? Откуда у вас такая удивительная фамилия — Тонгерен? Каково ее происхождение? Простите, если я кажусь вам бестактной, но меня это интересует исключительно как филолога. — Особого секрета нет. Это голландская фамилия, мой отец — голландец по происхождению, а у мамы шведские корни. Отсюда и мой склад характера — я классический флегматик... А хотите узнать мое настоящее имя? — Настоящее? — Эриком меня звали с детства, я и сам себя так называю. Но мое подлинное имя, данное при рождении и проставленное во всех документах, — Эрлаф. Представляете? Меня так окрестили в честь дедушки- шведа. И почему только никто не подумал о будущих страданиях ребенка, нареченного Эрлафом? Керри засмеялась. Смех у нее был приятный — негромкий и мелодичный. А манеру постоянно прищуриваться и морщить нос, пожалуй, можно было отнести к числу недурственных. Определенно, со второго и третьего взгляда Керри воспринималась лучше, чем с первого. И не такая уж она мощная — если, конечно, не сравнивать ее с мотыльком Ланой. Зато Лана плоская, а у Керри всего хватает с избытком. — А мне имя выбрал старший брат. Мама была беременна, когда пошла с десятилетним Кевином на первую часть Звездных войн. Он сразу же влюбился в принцессу Лею с ее косичками-ватрушками, да и мамочку фильм привел в совершеннейший восторг. Поэтому, когда я родилась, Кевин уговорил родителей назвать меня в честь Керри Фишер. О том, что она алкоголичка и наркоманка, им стало известно гораздо позднее. Эрику пришло в голову, что стремление называть детей именами актеров и актрис не делает чести никому — даже родственникам Керри. Впрочем, с десятилетнего мальчишки взятки гладки. — Так это ваш брат — тот самый силач Кевин, который одной левой перетаскивает тяжести? — Да, — лицо Керри засветилось гордостью и обожанием, — он действительно силач. Знаете, согласно теории древнего историка Гальфрида Монмутского, история английского Стоунхенджа связана с ирландскими великанами. Якобы это они, по совету великого Мерлина, перетащили туда гигантские камни и побросали как попало. Когда я смотрю на Кевина, мне кажется, что в этом предании говорится о нем. Кевин высоченный, рыжеволосый и очень красивый. А какой он умница! Он ведь тоже преподает у нас, в Бентли. — Он филолог или историк? — О нет, он химик-органик, его специализация — биополимеры. И кстати, это он подарил мне ноутбук на двадцатипятилетие. Кевин — просто чудо. Самый замечательный брат на свете. Теперь понятно, подумал Эрик, что может вывести ее из состояния спячки: упоминание о брате. Надо же, как возбудилась! Не приведи бог сказать о нем что-нибудь негативное — с кулаками бросится. И еще: поскольку подарок Кевина явно свеженький, можно сделать определенный вывод о возрасте Керри. Она младше Ланы, хотя они и учились вместе. — А вы, Керри, уже начали преподавать? — Веду семинары на втором и третьем курсах. Эрик покивал. — Мне однажды предложили прочитать цикл лекций о латиноамериканской литературе в университете Оттавы. — И что же? — Отказался... Меня это не привлекает — так же как вас журналистика. Видите ли, я по своей природе не публичный человек. Мне нравится сидеть дома и копаться в книгах, а разглагольствовать перед аудиторией я просто не умею. Лекции же нельзя сначала записать, а потом зачитать вслух. Тут надо импровизировать по некоей канве, не теряя нити повествования, увлекать своей речью слушателей... Я так не смогу. Да и что нового я сообщу об испаноязычной литературе? О ней уже все сказано и написано — причем людьми куда более умными и сведущими, нежели я. Керри смотрела на Эрика с любопытством: — Вы самокритичны. Раз вас пригласили, значит, полагали, вы все-таки можете сообщить нечто новое. Потом, вы же постоянно пишете. И говорите очень легко и свободно. Не знаю, не знаю... По-моему, человек, обладающий такими качествами, способен читать лекции. Зря вы отказались. У нее обо всем собственное мнение, заключил Эрик, причем весьма категоричное. — А какова тема вашей диссертации? — Тема сама по себе вам ничего не скажет, но там говорится обо всем на свете: персонажах кельтской мифологии, руническом алфавите, институте друидов — и все это увязано в один узел. — Занятно... Видите этот красный знак слева? — Вижу. Что он означает? — Что мы уже въехали на Принс-Эдуард-Каунти. Минут через двадцать будем на месте. Правда, не стану обещать, что сразу после разгрузки вещей вы сможете начать полноценный отдых: вначале надо расконсервировать дом. Там два месяца никто не жил. — Ничего, Эрик, я вам помогу. Если вы сориентируете меня на кухне и покажете, где что лежит, я быстренько приготовлю что-нибудь на скорую руку. Думаю, мы оба в равной степени проголодались. Родовое гнездо Эрика произвело на Керри сильное впечатление. Она, в отличие от Ланы, не выражала свои эмоции визгом, прыжками и хлопаньем в ладоши, но на ее лице отразился неподдельный восторг. — О-о-о... — только и сказала она. — Провести здесь лето — предел моих мечтаний. Старый трехцветный дом действительно был хорош: он походил одновременно и на рождественскую игрушку, в которую вставляется лампочка, и на модель, собранную из конструктора Лего. Снизу его окаймляла полутораметровая полоса из белого узкого кирпича. Со стороны фасада она выдавалась вперед и превращалась в подножие открытой веранды. Четыре тонких столба, между которыми вились узорные перильца, удерживали над ней легкую жестяную крышу. Изящное крыльцо из пяти ступенек было пристроено к веранде сбоку; белая дверь вела непосредственно в дом, сложенный из темно-коричневого неровного и крупного кирпича. Квадратные окна на первом этаже были несколько больше по размеру, окна второго этажа по форме напоминали морских звезд. Сверху все это великолепие накрывала двухскатная крыша, покрытая ярко-красной черепицей. Эрик, отдуваясь, втащил в гостиную сразу две сумки, Керри вошла за ним и замерла на пороге. — Какая прелесть! — Вы о чем? — Об этом кресле. Оно восхитительно! Старинное плетеное кресло-качалка было знакомо Эрику с детства. Прожившее на белом свете лет восемьдесят, оно могло считаться подлинным раритетом. — Из ротанга? — Берите выше, Керри. Это сейчас все делают из ротанга, а наша качалка сделана из настоящего бамбука и привезена то ли из Лаоса, то ли из Камбоджи. В ясные дни можно вытаскивать кресло на веранду и качаться себе на солнышке. Или любоваться на закат. Удивительно приятное времяпрепровождение. — Вы разрешите мне в нем покачаться? Все женщины как дети, — снисходительно подумал Эрик. — Разумеется. Идемте, Керри, я покажу вам вашу комнату. Она на втором этаже. Когда первая суета немного улеглась, Керри решительно потребовала, чтобы ее отвели на кухню. Она действительно с жаром взялась задело и из купленных по дороге продуктов быстро приготовила пышный омлет с беконом, помидорами и зеленью, а затем еще поджарила несколько кусочков хлеба с сыром. — Que bueno, — пробормотал Эрик, переминаясь около двери с ноги на ногу и жадно втягивая аромат мелко нарезанной петрушки. — Что это значит? — требовательно спросила Керри, расставляя на столе тарелки и чашки. — Это значит — как хорошо. Только, ради бога, не думайте, будто я намекаю, что неплохо бы вам взять на себя роль кухарки. Я вовсе не прошу, чтобы вы... — В данный момент я взяла на себя эту роль добровольно. Я хочу есть, и мне нравится готовить. В дальнейшем посмотрим, буду ли я этим заниматься. Садитесь. Это прозвучало как приказ. Эрик поймал себя на том, что чуть было не закричал: Слушаюсь!, и мысленно обозвал спесивицу diablilla — чертовкой. Настроение немного испортилось, но ненадолго: еда оказалась очень вкусной, и Эрик пришел в состояние умиротворения и абсолютной гармонии с окружающим миром. После чашки кофе он поинтересовался, не хочет ли Керри осмотреть сад. Она коротко кивнула. Зеленый прямоугольник был обсажен по периметру высокими массивными буками весьма преклонного возраста. В глубине сада их немного вытесняли куда более изящные и молодые ясени. На идеально ровной лужайке, пересеченной двумя мощенными кирпичом дорожками, нашлось место всего для трех круглых клумб, густо засаженных красными и желтыми тюльпанами и еще какими-то фиолетовыми мелкими цветами, соцветия которых напоминали ананасы: их названия Эрик никогда не знал. Одна клумба прижималась к дому, вторая находилась точно в центре лужайки, третья — самая крупная — у ее наружного края. Оценив строго одинаковое расстояние между буками и четкую диагональ, на которой располагались клумбы, Керри, не сумев подавить смешок, спросила: — А ваши предки, шведы и голландцы, никогда не нанимали садовника- немца? Эрик тоже улыбнулся: — В вопросах аккуратности и педантичности мы немцам не уступаем. Долгие годы садом занималась бабушка, а теперь — по мере сил — мама... Мы с Томом в детстве проводили здесь все лето. Я очень любил залезать вон на тот бук: видите, там ветки переплелись, и получилось креслице. Можно было спокойно посидеть и почитать книжку, пока Том с гиканьем носился внизу. Он младше меня на семь лет и вечно крутился как веретено. — Дело не в возрасте, а в характере. Вас трудно представить носящимся с гиканьем. Вы наверняка были круглым отличником, ходили в школу в белой рубашке, застегнутой на все пуговички до самого горла, и всегда позволяли маме себя причесать. И все-таки diablilla, — подумал Эрик. Керри подошла к одной клумбе и в нерешительности замерла, уставившись на тюльпаны. — Вам нравятся эти цветы, Керри? Если хотите набрать букет — пожалуйста. Мама летом не приезжает, так что сейчас я полноправный хозяин здешних угодий. Все равно тюльпаны скоро отцветут — июнь проходит. — Если не возражаете, я бы хотела немножко украсить свою комнату... — Рвите, не стесняйтесь. А заодно наберите и этих, фиолетовых, — поставим их в гостиной, там как раз есть подходящий керамический кувшин. Керри торопливо нарвала две охапки, поднесла к носу сначала одну, потом другую и разочарованно произнесла: — Ни те ни другие совсем не пахнут. Эрик потер подбородок. — Видите ли... Дело в том, что у нас никогда не сажали цветы с резким запахом. Я аллергик. Сейчас, с годами, стало получше, а раньше я был страдальцем из страдальцев. У меня проявлялась аллергия буквально на все запахи: скошенной травы, сырой рыбы, сладкого перца, жидкости для мытья посуды. А уж когда начиналось весеннее цветение... Я просто умирал. Моя мама — врач-педиатр, она перепробовала на мне все известные ей лекарства, но ничего не помогало. Однажды, лет в шестнадцать, я пригласил знакомую девушку в кино. Честно говоря, намеревался усесться с ней в последнем ряду и два часа целоваться. Она, кстати, не возражала. И все бы хорошо, но эта дурочка надушилась какой-то невероятно едкой дрянью. Стоило мне к ней потянуться, как на глаза навернулись слезы и я стал так чихать и кашлять, что мне пришлось выскочить из зала и минут двадцать приходить в себя на свежем воздухе. — А она осталась смотреть фильм или последовала за вами? — Да я теперь и не помню... Кажется, она тоже вышла. Впрочем, это не важна. Керри помолчала, переводя взгляд с цветов на Эрика и обратно. Он увидел, как она изо всех сил пытается скрыть улыбку, и пожалел, что сообщил ей много лишнего. — Да, Эрик... За сегодняшний день я узнала о вас массу интересных вещей. Вы поистине трагическая фигура. И такой худенький! Поэтому с моей стороны будет просто преступлением, если я немного вас не подкормлю. — Да ну что вы... — растерянно пробормотал Эрик. — Моей работе это не помешает, я прекрасно совмещу ее с приготовлением завтраков и обедов. Где вы покупаете продукты? — В соседней деревне — она совсем недалеко, пять минут на машине. Я обычно езжу туда почти каждый день. — Чудно. Я буду иногда сопровождать вас и выбирать что-нибудь по своему вкусу. Эрик пожал плечами: — Как вам угодно. — Слушайте... Большая вода очень далеко, это я поняла. А поблизости нет всяких речушек или прудов? В общем, где я могу просто погулять? — О-о, красивых мест здесь хватает. Сегодня уже поздно, и мы устали, а начиная с завтрашнего дня можно регулярно устраивать экскурсии по окрестностям. Я вам все покажу. Если вы, конечно, не предпочитаете гулять в одиночку. Я вовсе не навязываюсь. — Вы на редкость предупредительны, Эрик. Но я не стану возражать, если вы составите мне компанию — хотя бы на первых порах. Я боюсь заблудиться: никогда не запоминаю дорогу. Не кидать же камешки, как Мальчик-с-пальчик. А побродить по солнышку хочется. Невозможно целый день сидеть за компьютером, верно? — Совершенно с вами согласен. Керри ушла к себе не очень поздно: она заявила, что хотела бы немного поработать перед сном. А Эрик еще долго качался в кресле, слушал шаги наверху и размышлял, правильно ли он поступил и понравилась ему все же Керри или нет. Наконец он заключил, что ни к какому определенному выводу в данный момент прийти не может. Пожалуй, присутствие Керри в доме можно счесть положительным фактором. Что касается второй части вопроса... Проанализировав ее и так и эдак, Эрик решил не копаться дальше в собственных противоречивых оценках этой девушки, а позволить себе плыть по воле волн и спокойно ждать, к какому берегу его вынесет течением. Через пару дней Эрик предложил Керри прогуляться по его любимому маршруту к маленькому пруду, расположенному неподалеку. Уже на веранде Керри нацепила соломенную шляпу с широкими полями: этот головной убор окончательно убил в ней всякие внешние признаки университетского образования, зато придал буколическое очарование. Дорога шла по чрезвычайно живописным местам; первую остановку они сделали у старинного домика в немецком стиле, который непременно стоило осмотреть. — Действительно, в немецком, — резюмировала Керри, оглядев издали опрятный, белый, расчерченный на квадраты домик, окошки которого были убраны решетчатыми ставнями, опутанными вьюнком. — А какая немыслимая крыша: эти полукружия свисают на стены, словно уши спаниеля! Но мне больше нравятся вон те пурпурные цветы, растущие под окнами. С удовольствием набрала бы букет — ваши тюльпаны уже начали вянуть... Боюсь только, эти цветочки слишком сильно благоухают, — она метнула на Эрика быстрый взгляд, и он с изумлением обнаружил, что в ее прозрачных глазах время от времени появляются синие крапинки, — так что не стоит рисковать... А здесь кто- нибудь живет? — Во времена моего детства жил одинокий старик, он наверняка уже умер. Но за домом явно ухаживают — клумбы в полном порядке. — Да, все очень мило. И все же таким домиком лучше любоваться зимой, когда он утопает в сугробах, крыша посыпана искристым снежком, а над трубой висит месяц... Будет похоже на старинную рождественскую открытку, на которой нарисованный снег присыпают серебром из мелко нарезанной фольги. Они пустились дальше. — Как продвигается ваша работа? — Понемногу. Вчера мне почему-то не работалось, я вместо этого написала пару писем: Кевину и одной своей факультетской приятельнице. — Согласитесь, Керри, всеобщая компьютеризация убивает в нас романтические чувства. Вот вы сейчас живете на природе, в сельском доме — вам бы следовало вечерами, при колеблющемся пламени свечи, аккуратно водить пером по глянцевому листу бумаги, сочиняя свои письма. Можно даже ручкой при свете лампочки. Потом заклеивать конверты и в этой самой соломенной шляпке отправляться на почту, куда-нибудь за тридевять земель. Потом недели две трепетно ждать ответной весточки. А мы за пять минут бодро настукиваем отчет о последних событиях, нажимаем на клавишу — и готово. А еще через пять минут приходит ответ. Керри смотрела на Эрика с нескрываемым интересом: — Это совершенно невероятно. Современный, живущий в огромном мегаполисе молодой человек вдруг оказывается старомодным романтиком! — Да не такой уж я романтик. Просто обидно: слишком многое исчезает бесследно. Больше нет черновиков — в компьютере остается только окончательный вариант. А как интересно было изучать факсимильные страницы великих авторов, на которых зачеркнуты строки, исправлены слова, на полях нарисованы чертики или женские головки... И кстати, еще о любовных письмах: в них рисовали сердечки, проткнутые стрелой, слова навеки твой в самом конце подчеркивали двумя линиями. Наивно, конечно, но все равно приятно. А что теперь? Выделять их цветом? Или курсивом? Керри, по-прежнему восхищенно глядевшая на Эрика во все глаза, засмеялась. — Впервые слышу такие интересные рассуждения. Но вы правы. И знаете, вы навели меня на одну мысль: раньше ведь девушки перевязывали любовные письма ленточкой и хранили под подушкой. Я представила, как девушка кладет под подушку дискету, на которую методично, день за днем, переписывает приходящие ей по Сети письма. Теперь уже засмеялся Эрик. — Наверное, скоро так и будет. Vamos a ver. — То есть? — То есть посмотрим. — Чем больше я вас слушаю, тем больше мне нравится испанский язык. Он удивительно благозвучен. Хотя, говорят, итальянский гораздо нежнее и мелодичнее. — Но ему не хватает мужественности и емкой остроты... Приготовьтесь, Керри, сейчас мы выберемся из-за этих елей, и вы увидите изумительную картину. Открывшийся через минуту вид действительно был изумителен: над небольшим, кристально чистым прудом, обрамленным гигантскими елями и миниатюрными туями, протянулся деревянный мостик на сваях, три пролета которого были изогнуты дугами и окаймлены резными перилами, выполненными с невероятным вкусом и изяществом. Керри, ахнув, уставилась на мост, а затем повернулась к Эрику: — Не жалею ни минуты, что сюда приехала. Спасибо за разрешение здесь пожить. Я в жизни не видела такой красоты. Эрик смутился и уже открыл рот, чтобы выдавить ответную любезность, но Керри, успевшая понять, что проявила слишком много эмоций за чересчур короткий период времени, его опередила: — Зачем было строить мост над небольшим прудом, который легко обогнуть? — Он чисто декоративный. Но ведь смотрится здорово, а? Он тоже старый? — Да, лет ему немало. — Почему же деревянные опоры не гниют в стоячей воде? — Он из каменного дуба — это на века. Фундаменты многих домов в Венеции сделаны из того же материала. — Между прочим, вы знаете, Эрик, что слово друид на кельтском языке означает знаток дуба? — Откуда же мне это знать? — Дуб в Британии и Галлии считался священным деревом, а друиды — самыми просвещенными людьми... А можно подойти поближе? — Да, давайте спустимся. Только осторожно: на берегу навалены камни, они скользкие и неровные. Лучше дайте мне руку. Керри секунду помедлила, затем сама взяла Эрика за запястье и, опасливо двигаясь по камням, подобралась к самому краю пруда. Здесь она присела на корточки и погрузила пальцы в воду, пытаясь подцепить одну из разбросанных по поверхности зеркальной глади маленьких кувшинок. Эрик смотрел на нее сверху: надо было заметить, вид открывался замечательный — ничем не хуже того, который так восхитил Керри. Очень удачно, что она выбрала для прогулки легкий сарафан с открытыми плечами и глубоким вырезом. Поправив небрежным движением сползающую шляпу и случайно поймав направленный на нее исследующий взгляд, Керри недовольно поерзала — одна ее нога соскользнула с камня. — Осторожнее, Керри! Вы свалитесь в воду — а здесь глубоко. — Ничего, я умею плавать. В крайнем случае, вы меня спасете. — Непременно. Но лучше не рисковать. — А что, в этом пруду водятся келпи? — Кто такие келпи? — Водяные духи. Выглядят как лошади с гривой из зеленого тростника. Они заманивают людей к себе на спину и утаскивают в воду. Может, и водятся — если специально ради вас перебрались сюда из Британии. Они умеют бегать по суше?.. Вы все равно не подцепите эту кувшинку — она слишком далеко. Вставайте, ну же, у вас ноги затекут! Керри снова уцепилась за руку Эрика, попыталась подняться, но вместо этого мягко шлепнулась на камни и расхохоталась. — Я же говорил: у вас затекут ноги! — проговорил он, стараясь придать словам укоризненные интонации. Но ему это плохо удалось: Эрик и сам развеселился, к тому же ему очень нравилось смотреть на хохочущую Керри, сидящую прямо у его ног и старательно одергивающую платье. — Дело не в этом... — Тогда que pasa? В смысле, что случилось? — У меня больное колено... Помогите мне встать и пойдем потихоньку домой. Я вам расскажу. Не все недуги выпали на вашу долю, Эрик, другим тоже кое-что перепало. Когда они углубились в ельник, Керри спросила: — Вы когда-нибудь занимались спортом? — С моей-то аллергией и слабым зрением? Нет, я всегда отличался хлипкостью. Единственное, на что я способен, так это играть в настольный теннис. — А Кевин очень хорошо играет в большой теннис... Но это так, к слову. Когда мне было лет десять-одиннадцать, родители почему-то решили, что я должна заниматься горными лыжами — я всегда была очень крупной девочкой, поэтому о занятиях гимнастикой или фигурным катанием речь не шла. Они купили лыжи, экипировку. Сначала мне понравилось, но эти развлечения продолжались недолго: буквально через месяц занятий я на полной скорости так удачно упала, что разорвала мениск — хрящ в коленной чашечке. Пришлось делать операцию. С тех пор одна нога у меня неполноценная. Я могу ходить, бегать, прыгать — но если долго сидеть на корточках или, например, стоять на коленях, в ней что-то заклинивает, и она перестает разгибаться. — Вывод простой, Керри: не стойте на коленях. Сейчас вам не больно? — Нет, это вообще ничуть не больно. Просто нога некоторое время не разгибается — и все. Потом проходит. — Надо же... Правда, говорят, что самый опасный вид спорта — шахматы. Можно заснуть над доской и выколоть себе ферзем глаз. — А вы, Эрик, не играете в шахматы? Вы похожи на шахматиста. — Нет, не умею. Предпочитаю покер. Вот в этом деле я ас... Придя домой, Керри бросилась в кресло и, усиленно раскачиваясь, заявила, что прогулка оказалась просто великолепной. — Сейчас я немного отдохну, а потом займусь обедом. — Ну что вы, сколько можно! Я просто сгораю со стыда: пригласил вас отдохнуть, а вместо этого эксплуатирую на кухне. — Никакой эксплуатации! Я правда привязана к кастрюлькам и сковородкам. Это у меня в крови — от мамы. Знаете, как она готовит? Ее коронное блюдо, вы бы от него в экстаз пришли, — цесарка, запеченная в черносмородиновом соусе. Эрик невольно сглотнул. Керри, заметив это, улыбнулась и выбралась из качалки. — Похоже, хватит отдыхать. Да? А после обеда я планирую подняться к себе и не спускаться до завтра. Не хочу вам надоедать. Пора уже мне привести мысли в порядок и написать хотя бы пять новых страничек. Теория Ланы о возможности параллельного существования, при котором они не должны были даже сталкиваться, оказалась в корне ошибочной. Керри, вовсе не докучая Эрику своим обществом, постепенно обживала дом, вечерами бродила по саду, готовила умопомрачительно вкусную еду и подолгу качалась в кресле на веранде, надвинув на лицо широкополую соломенную шляпу и мурлыча что-то себе под нос. Она попыталась позагорать, но моментально обгорела и теперь, выходя на прогулку, набрасывала на покрасневшие плечи тонкую косынку. Довольно быстро Эрик осознал, что Керри, нисколько не покушаясь на его мир, просто позволяет обстоятельствам исподволь и ненавязчиво способствовать их сближению — но по-прежнему не знал, как к этому относиться. Впрочем, его радовало, что она легко вписалась в атмосферу его жилища и бытия, не став чужеродным элементом. Они еще несколько раз ходили гулять, и Эрик наговорился на год вперед — ему очень нравилось, как Керри слушает: слегка наклонив голову набок и приоткрыв рот. Лана предпочитала говорить сама и не терпела, если ее перебивали. Через неделю Эрик предложил Керри посмотреть вместе фильм; телевизор проживал в комнате, служившей Эрику спальней. Керри кивнула, явилась вечером с клубком и спицами и полтора часа молча просидела на диване, глядя больше на свое вязанье, чем на экран. Впрочем, зажатыми чувствовали себя оба. Иногда Эрик косился в ее сторону. Но, поймав ответный взгляд, тушевался и чересчур откровенно отворачивался. Когда во время рекламной паузы он поинтересовался, что она вяжет, Керри осмотрела уже готовый кусок и, пожав облупившимися плечами, смущенно ответила: Кажется, салфетку. Или шарф. Единственным местом, где Керри чувствовала себя абсолютно в своей стихии, была кухня. Здесь она царила безраздельно. На следующей день Керри, взбивая венчиком в миске ярко-желтую густую смесь, наставительно рассказывала Эрику про рунический алфавит. Он сидел рядом и, подперев подбородок, слушал ее вполуха, одновременно пытаясь определить, что за чудо создается у него на глазах. — ...Рунический алфавит вообще был в ходу больше тысячи лет, но использовался чаще для прорицаний и в магических ритуалах. Run — ведь на гэльском языке означает тайна, a helrun — и есть прорицание. Про руны говорили, что они даны самими богами... Керри отвернулась и потянулась к полке, на которой стояли баночки со специями. Эрик украдкой сунул палец в миску и торопливо его облизал. Вкусно! Но из каких же ингредиентов это состоит? — ...Между прочим, рунами пользовались не только в Британии, но и в Скандинавии. Вам, Эрик, поскольку вы по происхождению швед, следовало бы знать... — Теперь буду, — перебил ее Эрик, решив остановить затянувшуюся лекцию. — И швед я только наполовину. А что это такое? — Картофельный суп-пюре с тертым сыром. Он уже почти готов. — Его надо есть ложкой? — спросил Эрик с восторгом. Керри хмыкнула: — А чем же еще? Палочками? Это французское блюдо, а не китайское. Но я могу приготовить и что-нибудь восточное. Если хотите, завтра сделаю лапшу с соусом или... — К огромному сожалению, завтра я не обедаю дома. — А где? — спросила Керри заледеневшим голосом, моментально напрягшись и сжав губы. — Четверг — тяжелый день. Мне нужно в редакцию. Утром уеду, вечером вернусь. — Но в прошлый четверг вы никуда не ездили. — Да, один раз мне позволили увильнуть, но только один. Сегодня я отошлю им очередной книжный обзор, а завтра мне целый день придется провести в обществе дорогих коллег. Я буду уезжать каждый четверг. — Вы не боитесь оставлять меня одну? — Чего я должен бояться? Что вы подожжете дом? Не верится. Ваше присутствие этим стенам только во благо. Знаете, я всегда любил проводить здесь лето, и все же меня не покидало чувство, что я гощу... в фамильном склепе, уж простите меня за кощунственное сравнение. А теперь я снова живу как в детстве, когда повсюду звучали шаги и голоса, на кухне бабушка гремела посудой, а в саду орал Том. Вы, Керри, наполнили дом собой, он ожил, помолодел. И даже солнце теперь такое же, как тогда. Честно говоря, Эрик вовсе не собирался произносить этот монолог. Но, начав, уже не мог остановиться, тем более что Керри на глазах зарумянилась, засветилась и совершенно растаяла. — Бог мой, как приятно слышать... Могу ответить лишь тем, что мне здесь очень по душе. С вами... В котором часу вы планируете вернуться? Я приготовлю на ужин что-нибудь вкусненькое. Жизнь в Торонто стар шла своим суетливым чередом: среди серого пластика, серых ковровых покрытий и серых компьютеров Эрику особенно отрадно было представить, что всего за сто шестьдесят миль на темно-синем пруду плавают розовые кувшинки, а рядом с бело-коричневым домом на сочно-зеленой траве разбросаны фиолетовые островки клумб (красные и желтые тюльпаны уже отцвели). Затем он приплюсовал к яркой цветовой палитре еще веснушчатую девушку в нежно-матовых тонах и улыбнулся. Лана обнаружилась на обычном месте: она, как всегда, с пулеметной скоростью колотила по клавишам, время от времени заглядывая в записи, которые делала прямо в кинозале во время просмотра фильма. Эрик, пребывающий в радужном настроении, подкрался поближе, неожиданно высунулся из-за перегородки и пропел гнусным голосом: — Ночью мертвецы встали из могил... Лана так подпрыгнула, что ее кресло опасно затрещало. — Эрик?! Ты что, с ума сошел? — Ojala no — надеюсь, нет. Что у нас новенького? — Последняя новость: ей всего полчаса. Берт попросил очаровашку Пола написать о какой-то модной певице. Наш милый мальчик раскопал в Сети информацию, что у нее пропал голос от повышенной желудочной кислотности, и быстренько состряпал сенсационный материал. Совершенно потрясенный, Берт позвонил знакомому врачу и спросил, возможно ли такое. Тот покатился со смеху. Берт закатил грандиозный скандал. Чувствую, скоро он избавится от Пола... А как тебе совместная жизнь с Керри? — Что за намеки? — Никаких намеков. Просто вопрос. Она по-прежнему ходит задрав нос и разговаривает с тобой через губу? Уж если кого и не стоит оповещать обо всех подробностях моей личной жизни, подумал Эрик, так это Лану. Категорически не стоит. — Мы мало общаемся. Она сидит у себя, я у себя. Работаем, работаем... Но в целом отношения терпимые. — Вот и славно. Ты рад, что я сосватала тебе квартирантку? Не раскаиваешься? — Ни секунды. О чем пишешь на сей раз? О наитупейшей комедии, герой которой после долгих мытарств — падений в помойку, кишечных расстройств, бегства от бешеной собаки — становится популярным певцом и находит свою любовь. Омерзительный образец отвратительного жанра! Вот возьму и выдам, что это не музыкальная комедия, а триллер. Герой — маньяк-психопат, его возлюбленная — ночная бабочка- наркоманка, а путь на сцену — путь отчаяния и безысходности, когда дороги назад нет, а впереди лишь мрак, адские всполохи и ужас неизведанного... А еще детально опишу, как герой пытал продюсера при помощи ножичка для разрезания бумаг. В каком-то фильме я подобное видела... Обратная дорога, как всегда, показалась намного короче. Подъезжая к дому, Эрик был вынужден признать, что ему чертовски приятно увидеть Керри на веранде в кресле-качалке. Это умиротворяло и позволяло ласковому теплу разлиться где-то в области желудка. Керри поднялась ему навстречу, кутаясь в нелепую вязаную кофту. Она улыбалась — вроде бы радостно. — Мерзнете, Керри? — Вечереет, становится свежо. Меня немного знобит из-за обожженной кожи. Как съездили? — Нормально. Хотя, конечно, утомительно: за день прокатиться туда и обратно. Но ничего не поделаешь... — Солнце садится, скоро станет совсем сыро, надо внести кресло в дом. Давайте втащим его вдвоем, а то оно ужасно тяжелое. — Конечно, конечно... Уже через двадцать минут Эрик, урча от наслаждения, стоя пожирал очередной кулинарный шедевр, приготовленный Керри в припадке энтузиазма, спровоцированного вчерашним разговором. — Керри, это божественно. Es divino. Никогда не ел такой вкусноты. Я, наверное, за лето поправлюсь фунтов на двадцать. — Вы хоть сядьте! — Так больше влезет... Слушайте, я окончательно обнаглел, но не могли бы вы приготовить такое же блюдо на мой день рождения? Если, конечно, не сложно. — А когда у вас день рождения? — Семнадцатого июля — через две недели. Как-никак круглая дата. — Да ну? Тридцать? — К сожалению, да. Как изрек однажды мой велеречивый босс, двадцать девять — это последний шанс ухватиться за улетающую юность. — Бросьте! Для мужчины в тридцать жизнь только начинается. Зачем вам юность? Зрелость предпочтительнее... А вы не хотите собрать друзей? Если ограничиться десятком приглашенных, я бы все с легкостью организовала. Уик- энд на природе, закуски на свежем воздухе... Как вы на это смотрите? Все- таки юбилей. Эрик задумался. Почему бы и нет? Обычно он не отмечал день рождения, но сейчас случай особенный. Да он и позвал бы всего пятерых: Берта с Джулией, Лану, Эндрю (которому всегда симпатизировал) и кузена Тома. Присутствие двоих последних уж точно гарантирует веселье. Если только они поедут в такую даль ради него. — А почему бы и нет? — произнес он уже вслух. — Давайте позовем гостей. Но только в том случае, если вы, Керри, не станете перенапрягаться и просто поможете мне по мере сил. — Я лучше умру, чем перенапрягусь. Лучше считайте так: моя безвозмездная помощь станет моим же подарком на ваш день рождения. Ни один из приглашенных не отказался приехать в Лонг-Вуд — скорее, все воспылали энтузиазмом. Том даже выразил готовность провести в родимом доме и следующий день. Эрик и обрадовался, и изумился: он всегда полагал, что до его скромной персоны никому дела нет. В течение ближайших двух недель они с Керри готовились к предстоящему торжеству, хотя их личные отношения не продвинулись ни на йоту, застыв на стадии получувственного благорасположения. Эрику очень льстило, что Керри явно им увлеклась, но ему хотелось получше разобраться в собственном восприятии этой непостижимой девушки и немного продлить этап пленительнотрепетного общения, когда каждый взгляд и каждое случайное прикосновение смущают и будоражат; растянуть удовольствие от предвкушения большего — в конце концов, впереди их ждали еще полтора месяца наедине. И все же в один прекрасный момент Эрику показалось, что из-за его чрезмерной сдержанности Керри может обидеться и резко отдалиться. Это напугало Эрика, и он, верный своим принципам действовать методично, решил форсировать события на следующий день после намеченной на субботу вечеринки — число 19 он всегда считал счастливым. Берт с Джулией, Лана и Эндрю прикатили первыми, всучили имениннику подарки и, практически не обращая больше внимания ни на него, ни на прихорошившуюся Керри, которой очень шло светло-розовое полупрозрачное платье, принялись откровенно наслаждаться: есть, пить, хохотать и забавлять друг друга бородатыми анекдотами. Эрику закралась в голову печальная мысль, что они приехали не столько ради него, сколько ради возможности провести уик-энд в таком дивном месте. Всеми забытая Керри снова внутренне зажалась — Эрик понял это практически сразу — и стала такой же, как в день их знакомства: надменной молчуньей, которая гуляет сама по себе. При виде последних прибывших гостей Эрик пессимистично заключил: если на фоне Берта и Эндрю он еще смотрелся, то теперь его акции упали сразу на десяток пунктов. Соперничать с входившим в моду кузеном Томом он явно не мог — к тому же этот самоуверенный красавец появился в сопровождении остроносой смуглой брюнетки по имени Джессика. Она сразу не очень благосклонно, но очень цепко осмотрела присутствующих дам (те в свою очередь с жадным любопытством взирали на Тома) и лишь затем, не обнаружив достойных конкуренток, немного расслабилась. Эрик с сожалением отметил, что над ним женщины никогда так не тряслись. У него до сих пор стояли в ушах крики всей родни: Том, не лезь туда!, Том, сейчас же прекрати!, Том, немедленно выкинь эту дрянь!. А теперь младший братец — шумное, вечно чумазое существо, которое всячески отравляло ему жизнь и которое Эрик одной рукой с легкостью вышвыривал из собственной комнаты, — был на целую голову выше его и неизвестно на сколько голов впереди по части востребованности противоположным полом. Выслушав очередную порцию поздравлений и приняв подарок, Эрик не смог удержаться от шпильки: — Да... Последние годы я видел тебя только на экране. Каким ты, оказывается, стал длинным. — Брось, Эрик, я уже давно такой. Можно подумать, ты не видел меня лет десять. Эрик повернулся к спутнице Тома: — Вот так всегда. Стоит нам увидеться, как мы начинаем пререкаться. Может, это нормальные отношения между кузенами? Как вы думаете? — Возможно. Мой отец и мой дядя тоже постоянно пикируются. Правда, они родные братья, — весело ответила Джессика. (Обаятельная девица, — отметил Эрик.) — А у меня есть кузина Алисия, но мы с ней еще ни разу в жизни не ссорились. — Как вам это удалось?! — Ей всего три месяца — вероятно, поэтому. Веселье между тем шло своим чередом. Лана, на повышенно-визгливых тонах обрушившая на Тома лавину восторженных похвал, с ходу попыталась раскрутить его на более тесное общение, но Джессика глянула на нее так, что Эрик подумал: Сейчас укусит. В крайнем случае, зарычит. Лана отступила, однако ненадолго. — Слушайте, Том, все актеры — великолепные рассказчики. Я уже много раз в этом убеждалась. Расскажите нам что-нибудь веселенькое, у вас же наверняка неограниченный запас всевозможных историй. — Нет проблем, — покладисто ответил Том. — Мне недавно на съемках рассказали классную байку про актера Кина. Слышали про такого? — Слышали, — ласково произнесла Лана. — Эдмунд Кин, великий английский актер начала девятнадцатого века, играл в пьесах Шекспира. Том посмотрел на нее с видимым интересом. — Так вот. В него до жути влюбилась одна дама. Зазвала его к себе и сказала: Мистер Кин, о силе вашего таланта ходят легенды. Я хочу, чтобы эту ночь мы провели вместе, но только будьте не самим собой, а Наполеоном. — О'кей, леди, — ответил Кин и любил ее всю ночь, как Наполеон. На следующий вечер она сказала: Я потрясена событиями прошлой ночи, но сегодня мне хочется чего-то новенького. Могли бы вы любить меня, как... Назовите мне, пожалуйста, какую-нибудь знаменитость. — Александр Великий, — посоветовал Эрик. — Он был геем, — мгновенно возразил Берт, — лучше Гай Юлий Цезарь. — Тогда уж Калигула! — воскликнула Джулия. — Супер. Кин всю ночь любил ее, как Калигула. О деталях предоставляю догадываться — фильм мы все видели... На третью ночь она попросила, чтобы он перевоплотился в... — Раджива Ганди, — хихикнул Эндрю. — Дэвида Уорка Гриффита, хоть он и жил на сто лет позже, — так же весело предложила Лана. — Допустим. И Кин опять не облажался. Наконец дама сказала: Эти три ночи были восхитительны — вы гений перевоплощения. Однако сегодня я бы хотела, чтобы вы занялись со мной сексом, как актер Кин. — Сожалею, леди, — скромно ответил Кин, — но я импотент. Слушатели захохотали и зааплодировали. Том выглядел очень довольным. — А теперь, — снова заверещала Лана, добровольно взявшая на себя роль главного распорядителя праздника, — пусть Эндрю расскажет какой- нибудь анекдот про американцев. Он так потрясающе их рассказывает! Анекдоты в исполнении Эндрю всегда казались вдвойне смешными: он говорил не произнося половины букв, очень быстро, захлебываясь словами. — Два туриста из Техаса приехали в Париж. Один другому говорит: Неудобно признаваться, но я здесь уже третий день и еще ни разу не был в Лувре. Второй отвечает: Я тоже. Может, это от здешней пищи? Переждав взрыв хохота, Эндрю продолжил: — Потом они идут осматривать Нотр-Дам. Один говорит: Да... Крупное здание. Давай так — ты осматривай снаружи, а я изнутри. Так мы быстрее управимся. Эрик поискал глазами Керри. На лужайке ее не было. Он нашел Керри на кухне: поджав губы, она сосредоточенно кромсала большой ломоть окорока. — Почему вы ушли? — Это же ваши гости, Эрик. Эрик неуверенно потоптался в дверях. Керри явно была обижена, но он не мог понять чем. Попытался зайти с другой стороны: — Не стоило вам брать на себя обязанности кухарки — я ведь просил... Получилось только хуже, эти слова задели Керри уже всерьез. — Я не думала, что взяла на себя обязанности кухарки! Мне казалось, я вам всего лишь помогаю. Оказывается, вот как обстоит дело! Ну что ж... С другой стороны, кто же все приготовит и накроет на стол, как не кухарка? Она отвернулась и вновь набросилась на окорок с ножом. Ох уж эти женщины, — тоскливо подумал Эрик. — Любую фразу препарируют и найдут в ней десять скрытых смыслов. — Керри... Я не хотел вас обижать, просто неточно выразился. Пожалуйста, бросьте вы это дело, идемте со мной. — Эрик секунду помедлил, а потом неожиданно нашел нужные слова: — Мне скучно без вас. Эта компания так угнетает. И вам очень идет розовый цвет. Такое дивное платье... Торжество легкомысленной эротичности. Лицо Керри мгновенно просветлело. Она продолжала всем своим видом выражать обиду, но немедленно положила нож и стала вытирать руки салфеткой. — Красивая вещь и должна быть немножко эротичной... Ладно, идите, Эрик. Я вас догоню. И все же удивительно, почему женщины придают такое значение пустым словам, размышлял Эрик, вновь приближаясь к слегка притихшей компании и пытаясь понять, чем сейчас забавляют себя его гости. Берт, Джулия и Эндрю немного поостыли и, похоже, устали веселиться — они вели какой-то негромкий разговор. Лана, вцепившаяся в Тома мертвой хваткой, общалась исключительно с ним. Джессика походила на сжатую до предела пружину, но было видно, что она контролирует ситуацию. — Том, вы помните момент, когда впервые почувствовали в себе актерские способности? — Это что, интервью? — Нет, — Лана засмеялась, продемонстрировав мелкие, но белоснежные зубы, — это просто вопрос. А если я когда-нибудь буду о вас писать, то непременно согласую все детали и не перевру ни словечка — клянусь! Так помните или нет? Помню, — медленно ответил Том. — Мне тогда было шесть лет, и я находился на попечении отвратительной старухи, которая тяжко страдала из-за того, что отец запретил воспитывать меня ее методами. Однажды я что-то натворил — сломал, испортил, не важно. И старуха решила добиться от отца хоть какого-то наказания. А он, как назло, в тот день купил песочные пирожные с шоколадной глазурью — я их просто обожал... — ...И обожаешь до сих пор, — вставила Джессика. — Ага. Я уж не знаю как, но она убедила папу, чтобы мне эти пирожные не давали. А сама целый вечер тарахтела, что ей и папе полакомиться можно, а мне нельзя, потому что я плохой. — Вот стерва! — искренне возмутилась Лана. — Разве можно было так мучить ребенка! — Этого ребенка, может, и стоило... — невнятно пробормотала Джессика, разглядывая складки собственного платья. Том выразительно проигнорировал ее слова. — Вечером она ушла, а я лег на кровать и начал реветь. Сначала тихо, потом все громче и громче. Честно говоря, больше всего меня обидело то, что папа пошел на поводу у старой бульдожихи. Я ревел, а папа стоял под дверью и слушал. — И сердце у него, наверное, разрывалось на части, — заметила Лана. — Наверняка, — не без ехидства подтвердил подошедший поближе Эрик, который всегда воспринимал дядюшкины отцовские восторги с известным скептицизмом. — Вдруг дверь открывается, входит папа и несет блюдце с пирожным. И очень строго говорит: он не для того покупал сладости, чтобы они зачерствели или испортились, а ему их есть совершенно не хочется. Так что уж придется мне. Вот. А пока я жевал, он немного помялся, а потом сказал: Пожалуйста, не говори завтра, что я разрешил тебе это съесть. Уж постарайся, изображай страдание. То есть он, конечно, сформулировал это как-то иначе, но я понял. Весь следующий день я так убедительно страдал — моя мучительница была в восторге! И я был в восторге: мне очень понравилось изображать одно, а думать и чувствовать в этот момент совершенно другое. Так все и началось. — Какая трогательная история! — умилительно пропела Лана, округлив глаза. — Да, история дивная, — согласилась Джессика. Она поднялась, потрепала Тома по плечу и поцеловала в висок, открыто демонстрируя Лане, кто законный владелец этой игрушки. — Как раз для печати. Когда лет через двадцать кто-нибудь возьмется писать твою биографию, Томми, попросишь вынести это в предисловие. А она молодец, — подумал Эрик, — уже не первый раз поощряет его увесистыми комплиментами, вуалируя их откровенность язвительной иронией. В этот момент в дверях дома появилась Керри. Разочарованная Лана, понявшая, что здесь ей ничего не обломится, отправилась к приятельнице. Джессика тоже ушла — оставлять Тома наедине с Эриком она не боялась. Том, не выпускавший из руки стакан, немного захмелел, но держался с завидной самоуверенностью, старательно удерживая улыбку. — Что-то ты, Эрик, выглядишь довольно кисло. Примерно так. Том проиллюстрировал слова позой и выражением лица. Перевоплощение длилось буквально мгновение, но Эрик снова почувствовал острую зависть: с таким блестяще непосредственным артистизмом достаточно щелкнуть пальцами, чтобы любая девушка свалилась от восторга у твоих ног. — Очень похоже. Мама говорила, ты сейчас снимаешься в каком-то новом фильме? И вроде снова в одной из главных ролей? — Уже отснялся — премьера в октябре. Да, Эрик, похоже, я попал в обойму. Дело пошло. Картина называется На свету — в таком жанре я еще не работал. Эдакая психосексуальная драма о запутанных любовных отношениях преподавательницы колледжа, ее пожилого супруга-профессора и молодого студента. Студент — это я. — Спасибо за пояснение, сам бы я не догадался. А с кем у тебя любовь — с преподавательницей или с ее мужем-профессором? Том подавился очередным глотком и зафыркал. — Актуальный вопрос. С ней, с ней. Сначала я произвожу впечатление чистого и непорочного ангела, а в итоге оказываюсь редкостной мразью. Там ближе к концу есть одна жуткая сцена, я даже боялся играть ее на полном накале — вдруг не смогу выйти из образа? Вот приду после съемок домой и тресну Джесси вазочкой по голове или изнасилую ее каким-нибудь извращенным способом... Правда, эту сцену снимали буквально по секундам шесть часов подряд: когда я добрался до дому, то уже был не в состоянии кого-либо насиловать... Я обязательно приглашу тебя на премьеру, Эрик. Ты же любишь развлечения для интеллектуалов. Эрик уже собирался съязвить в ответ, но запнулся, увидев Керри. Она подошла к ним вплотную и остановилась, сжимая стакан с апельсиновым соком как распятие — обеими руками перед грудью. — Вы знаете, Том, вообще я редко хожу в кино, но Похищенного все же посмотрела. — Да? — Улыбка Тома стала несколько настороженной: безапелляционный тон Керри всех слегка напрягал. — И что же? — В фильме очень много фактических ошибок. Поверьте, я разбираюсь в этой теме. Некоторые детали абсолютно неправдоподобны. Том вздохнул с явным облегчением — похоже, он с ужасом ждал жесткой критики в свой адрес. — Ну, это претензии не ко мне. Я всего лишь играл свою роль. Керри покатала стакан в ладонях и милостиво кивнула с видом судьи, разрешающего адвокату задать несколько вопросов свидетелю: — Разумеется. Просто мне кажется, вам следует это знать. А сыграли вы очень хорошо. Она еще несколько секунд изучающе смотрела на Тома, потом как ни в чем не бывало развернулась и побрела по лужайке в сторону дома. Том проводил ее недоумевающим взглядом. — Что это за критикесса, Эрик? — Специалист по кельтской мифологии. — Боже. Она твоя подружка? Эрик замялся. Он не мог объяснять Тому всю историю. — Нет... В смысле, пока еще нет. Том скорчил очень выразительную рожу и отпил еще глоток. — Она тебе нравится? — Да... Но я не тороплю события. — Отчего же? Посмотри вокруг: лето, солнце, бабочки. Чем сейчас еще заниматься, как не любовью? — Это ты, Том, решаешь подобные вопросы с элементарной легкостью. А я не собираюсь заваливать ее где-нибудь в кустах у озера. Мы едва знакомы. Том закатил глаза: — Тебе тридцать или восемьдесят? Чем тебя не устраивает секс у озера? — Слушай, к стремительно развивающимся отношениям я всегда относился настороженно. — Поймав насмешливый взгляд Тома, Эрик решил выразить мысль понятнее и проще: — Если действовать нахрапом, все только испортишь. — Полная ерунда, старичок. Я знаю такой тип девиц: они плавятся от красивых слов. Принцип элементарен: заболтать ее до полуобморочного состояния, а потом не дать опомниться. Да она наверняка сама этого ждет. Просто, по-моему, чем они умнее и образованнее, тем больше им нравится играть в неприступность. Когда-то, давным-давно, моя Джесси тоже напоминала мексиканский кактус. Хотя на самом деле ее влекло ко мне с первого дня. Эрик с трудом проглотил эту мудрую тираду. — Вы давно вместе? — Второй год. Я говорил, что она гримерша? Я влюбился в нее, пока она раскрашивала мою морду. Она классная, моя чудо-Джесси. Кстати, твоя ровесница. Слегка повернув голову, Эрик посмотрел на стоявшую в отдалении спутницу Тома, которая с усталым, слегка снисходительным видом давала какие-то советы окружавшим ее дамам, легонько тыча пальцем то в свое, то в их лица. В этой Джесси действительно присутствовало нечто неизъяснимо притягательное: тоненькая, обтянутая легким платьем, она даже не двигаясь умудрялась держаться с несказанной грацией. В общем, заключил Эрик, Тома можно понять. — Знаешь, что она сейчас говорит твоим приятельницам? Наверняка объясняет, как при помощи макияжа скрыть все дефекты своей физиономии. Вон той, длинной, уж точно есть что скрывать... А ты, Эрик, значит, считаешь меня тупоголовым мартовским котом, который только и валяет кошечек в кустах? Думаешь, я не способен любить? Тома развозило все больше и больше. Похоже, ему очень хотелось пооткровенничать. — Когда я в прошлом году снимался в Похищенном, мою возлюбленную играла такая девочка... Конфетка. Хотя и порядочная сучка. Ну в общем, ты понимаешь. Съемки длинные, Джесси далеко... Но она все разнюхала и закатила мне скандал по телефону. И тогда я в первый и последний раз в своей жизни поступил как полный идиот — с ходу все подтвердил. Признался. У меня был замечательный партнер Алекс Эдваль — Алана Стюарта играл. Он вообще умел давать ценные советы. Так вот, когда я психанул, Алекс сказал мне: Ты что, парень?! В жизни не сознавайся. Сколько бы тебя ни припирали к стенке, тверди только нет, нет и нет. Ничего между нами не было, ничего не знаю. Ты смотрел фильм Ленни, Эрик? Там заглавную роль играл Дастин Хоффман, так он говорил то же самое: Даже если вас застали в постели, скажите, что ее бил озноб, и вы решили согреть ее собственным телом. Я это запомнил. Понимаешь, я действительно люблю Джесси, мне с ней здорово. Потом мы, правда, помирились, но Джесси так измучилась, бедняжка. Оказывается, она думала, что я вообще к ней не вернусь. Ты не представляешь: я ее обнимаю, а она начинает плакать... Так что теперь я не искушаю судьбу: все увеселения на стороне должны проходить тихо, без лишнего шума. И никаких признаний! Том придвинулся поближе к Эрику и доверительно понизил голос: — Я никому это не говорил, даже отцу, но ты мой брат — тебе скажу. Понимаешь... Когда ей очень хорошо, она кусает свои пальчики. И так сильно, что остаются следы. И когда я вижу эти следы, я чувствую себя таким счастливым: ведь это я, я заставил ее кусать собственные пальцы! Это окрыляет... Ты понимаешь меня, Эрик? Эрик кивнул, подумал и кивнул еще раз. В этот момент Джессика собственной персоной оказалась прямо у Тома за спиной. — Малыш, — сказала она негромко, но твердо, — по-моему, тебе хватит. Поставь стакан. Том беспрекословно послушался и посмотрел на нее затуманенными глазами: — Джесси, кажется, я засыпаю. — Это неудивительно. Такая жара. Пил бы ты лучше сок. Она повернулась к Эрику: — Я отведу его наверх, в нашу комнату. Пусть поспит. К вечеру он придет в себя. — Вам помочь? — Нет, спасибо. Вставай, Томми, идем. Эрик задумчиво смотрел им вслед. Ну и хватка! И как ей только удается держать этого самодовольного мальчишку на коротком поводке... Ведь она намного старше. А может, потому и удается. Трудно представить эту непроницаемую Джесси кусающей пальцы. Хотя... Почему бы и нет: в тихом омуте черти водятся. — Ну, Эрик, мы тебя еще не утомили? Обернувшись к Лане, которая подошла сзади и положила руки ему на плечи, Эрик почувствовал себя героем пьесы: он весь вечер на сцене, а прочие персонажи появляются лишь для того, чтобы пообщаться с ним, а затем удалиться, уступив место следующим. — Нисколько. По-моему, вы сами притомились. — Верно замечено. Мы как дети: слишком рьяно веселились, а теперь всех тянет прилечь или покапризничать. — Лана прыснула смешком и уселась рядом с Эриком на деревянной садовой скамейке. — Лучше приляг. Дом большой, всем места хватит. Может, вы останетесь ночевать? — Нет. Вы с Керри должны отдохнуть: так все организовали! А Керри вылитая хозяйка дома... — Перестань! — Уже перестала. Платье у нее смешное. Она в нем похожа на подтаявшее мороженое. Такая миленькая провинциалочка... — Черт возьми, она же твоя подруга! Почему вы не можете не говорить друг про друга гадости? — Все женщины — змеи, Эрик, к тридцати годам ты должен был это усвоить. Ладно, не дуйся, вскоре мы все отправимся восвояси. Эндрю нас привез, он же нас и увезет. — Как хотите. А вот Том останется до завтра. Он, кстати, уже спит. — Эрик, твой брат обворожителен. Я и раньше была от него в восторге, но всю степень его обаяния можно ощутить только при личном общении. Том так располагает к себе... И что только он нашел в этой злобной сушеной креветке с длинным носом? Как же он хорош собой! Какие глаза! Вы совершенно не похожи. Ой, извини, не хотела тебя обидеть. Даже смешно. Всегда не могла уследить за собственным языком — он опережает мысли. Ты не обиделся, Умный Кролик? — Я не кролик, — раздраженно ответил Эрик, опасаясь, что визгливый голос Ланы разносится слишком далеко. — Хорошо, не кролик... А знаешь, иногда мне тебя не хватает. — Да ну?! — Чем больше времени проходит, тем приятнее вспоминать отдельные эпизоды. И я скучаю по твоим испанским словечкам... Увы, обратного хода нет — я не из тех, кто пытается склеить разбитую чашку. Но возможно, мы совершили ошибку. Внезапно Лана обвила его шею рукой и впилась ему в губы поспешным поцелуем. От неожиданности Эрик чуть не свалился на траву и успел только подхватить очки, которые слетели с его носа при этом стремительном порыве. Впрочем, даже невооруженными глазами он углядел поблизости расплывчатое розовое пятно на зеленом фоне. Когда же он вернул очки на место, мысленно проклиная абсолютно ненужную сейчас, непредусмотренную страстность Ланы, пятно трансформировалось в Керри: стоя возле ближайшей к дому клумбы, она смотрела в их сторону, и негодование на ее лице замечательно сочеталось с разочарованием. Стоило признать: Керри прекрасно держала себя в руках — до того момента, пока Том с Джессикой не укатили. Едва она осталась с Эриком наедине, как тут же заявила: — Я пойду работать. Скорее всего, до вечера не спущусь. У меня единственная просьба, Эрик: не могли бы вы немного приглушить громкость вашего телевизора? У вас ведь проблемы со зрением а не со слухом. Я, конечно, понимаю — это ваш дом, но мне очень трудно писать о многочисленных ипостасях жрицы друидов Клиодны, когда прямо подо мной истошный голос орет, что спасти команду могут только два трехочковых броска за десять секунд. И закрыть окна при такой жаре невозможно. Вы окажете мне эту маленькую любезность? — Конечно. Почему вы раньше не сказали? Я не думал, что телевизор вам мешает... Керри уже открыла рот, явно собираясь изречь какую-то гадость, но в последний момент передумала и с величественным видом удалилась. Сбылись худшие опасения Эрика: Керри все видела, а возможно, кое-что еще и слышала. Теперь ни о каком форсировании событий не могло быть и речи — сначала надо было реабилитироваться за вчерашнюю псевдолюбовную сцену. Впрочем, поскольку за истекший месяц они привыкли к совместным трапезам, к ужину Керри явилась одновременно с Эриком. Отметив, что ее поджатые губы и студеный взгляд не сулят ничего доброго, он решил начать с нейтральной темы. — Как продвигается перечисление ипостасей Клиодны? — Прекрасно. Их у нее множество: она богиня красоты, она же богиня моря, она же покровительница загробного царства... Впрочем, какая вам разница, кто она... Так, подумал Эрик, этот путь ведет нас в тупик. Попробуем лучше подольститься. — А вы еще будете надевать свое розовое платье? Оно вам так идет. — Неужели? Странно: как же вы, не обращая на меня вчера никакого внимания, заметили, что мне идет это платье? — Неправда, я обращал на вас внимание. Я же сказал — там, на кухне, — что оно очень эротично. Керри ожесточенно хмыкнула: — Это дивно: говорить об эротике на кухне... Кстати. Вы попросили меня выйти с вами в сад, потому что якобы скучали. И я вышла. Но к этому моменту вы уже забыли о своей просьбе. А потом забыли и о своей скуке — по-моему, ее очень успешно развеяла моя маленькая приятельница. Эрик захотел переложить вилку в другую руку, но вместо этого со звоном уронил ее на тарелку. — Эрик, почему вы постоянно все роняете?! Вы вообще можете держать что- либо крепко, не выпуская? С вами кто угодно станет неврастеником. Эрик еще никогда не видел Керри в таком состоянии. Он почувствовал, что тоже начинает заводиться, однако усилием воли сдержался. — Извините. А ваша маленькая приятельница элементарно перебрала. То, что вы видели, было приступом ностальгии. Заметьте, с ее стороны. Какое-то время Керри жевала молча, ведя напряженную внутреннюю борьбу с самой собой. Наконец одна из сторон одержала победу большинством голосов. — Вам добавить подливки, Эрик? — Да, пожалуйста... В его спальне зазвонил телефон. В ответ на вопросительный взгляд Керри, замершей с ложкой в руке, Эрик отмахнулся: — Пусть звонит. Потом послушаю автоответчик. Ужин закончился относительно мирно. Керри немного успокоилась, но явно не до конца. Скорее всего, — размышлял Эрик, — ее куда больше взбесило мое нежелание за ней поухаживать, нежели поведение Ланы. Но это поправимо. Сейчас позову ее смотреть телевизор, сяду рядом и... Там видно будет. Как пойдет. — Керри, вы смотрите сериал про инспектора Белла? — Иногда. — Через десять минут начнется очередная серия. Хотите посмотреть? Ну вот и отлично. Кстати, в одной серии снимался Том. — В роли убийцы? — Какой из него убийца... Они вошли в спальню, и Эрик ненавязчивым движением указал на диван: — Садитесь, а я пока послушаю, кто звонил. Он включил автоответчик, и тишину разорвал звонкий голос Ланы: — Эрик, сообщаю: добрались мы замечательно и выслушали по дороге еще десяток анекдотов от Эндрю. Поэтому сегодня у меня чудесное настроение — надеюсь, у тебя тоже. Ты молодец, что устроил этот праздник. Мы дивно провели время! Ты не сердишься? Все получилось случайно, забудь. Просто иногда мне кажется, что ты тяжело переживаешь наш разрыв. Но я хочу, чтобы ты знал: хоть мы и перевернули эту страницу, я по-прежнему считаю тебя очень- очень хорошим! Собственно, больше мне сказать нечего, я лишь хотела тебя поблагодарить. День рождения оказался супер, как говорит твой кузен Том. Кстати, будешь с ним разговаривать, передай: я восхищена им до сумасшествия и непременно напишу о нем большую статью. Ну вот и все. Кролик, беги! По лицу Керри Эрик понял: совместный просмотр сериала отменяется. Она снова начала входить в клинч, однако теперь не бесновалась, а цедила фразы с ледяным спокойствием: — По крайней мере, в одном наши с Ланой вкусы совпадают: ваш кузен мне тоже очень понравился. Других совпадений не наблюдается. — Да, Том просто душка, — свирепо отозвался Эрик, глубоко уязвленный ядовитым намеком, что сам он не подпадает под общность вышеупомянутых вкусов. — Как же я сочувствую его девушке. Он, наверное, изменяет ей с каждой юбкой! Вы находите это недостатком? У Кевина подружек было без счета, он главный университетский Казанова. Но его все равно все обожают. Если привлекательный мужчина не игнорирует женщин, это хорошо: он их осчастливливает. На мой взгляд, любвеобильность можно поставить мужчине в плюс — особенно тому, который пользуется успехом. — Да?! — взвился Эрик. — Такие речи хороши, пока дело касается кого-то другого! Когда изменяют лично вам, вы не рассуждаете о пользе любвеобильности, а принимаетесь кричать и рыдать! Ответа не последовало. Что, заткнулась? — с торжеством подумал Эрик. Но Керри готовила новый удар. — Кстати, и ваша назойливая Лана прошла через Кевина. Я точно знаю. — А вы зарегистрировали ее приход, сидя у изголовья кровати? — Не зарегистрировала. Но Кевин ее не пропустил. Правда, расстался с ней молниеносно. Вероятно, по-настоящему взыскательных мужчин, знающих истинную цену женским прелестям, она не очень-то устраивает. Эрик на время лишился дара речи. На каком основании она позволяет себе сопоставлять его со своим братцем, намекая на его некомпетентность в определенных вопросах? Только на том, что он за целый месяц не удосужился схватить ее за задницу? Уж не этой женщине — кухонному комбайну с ее соломенной копной и великанскими ножками, вечно обутыми в идиотские тапочки, судить о женских прелестях! Ему захотелось схватить Керри за желтые волосы, отволочь обратно к столу и окунуть лицом в овощную подливку, которую она десять минут назад с такой щедростью накладывала ему на тарелку. — Послушайте, мне не доставляет ни малейшего удовольствия... — Я пришла сюда не затем, чтобы доставлять вам удовольствие в какой бы то ни было форме. Если вы на это рассчитывали, то ошиблись. — Хватит, Керри! Если я выйду из себя... — То уже не вернетесь обратно, как королева из Алисы в Стране чудес? Сейчас произойдет катастрофа, понял Эрик и принялся считать — на сей раз до десяти. Закончив счет, он отвернулся от Керри, плюхнулся на диван, включил телевизор и невидящим взглядом уставился в экран, полностью игнорируя Керри, все еще стоявшую у него за спиной. Помедлив немного, она вышла — Эрик услышал удаляющиеся шаги и подумал, что она пошла к себе, на второй этаж. Но через минуту шаги раздались вновь: оказывается, Керри всего лишь сделала вылазку на кухню, чтобы налить себе стакан морковного сока. Встретившись с Эриком глазами, она невозмутимо (правда, непривычно высоким голосом) заявила: сериал уже начался, и не мешало бы переключить на нужный канал. Шоу продолжалось. Bruja, vil, que me maten! — мысленно выругался разъяренный Эрик, добавив к этим словам еще пару фраз покрепче. — Непременно переключу. А вы пейте, Керри, пейте. Мне кажется, вам морковный сок полезен как никому другому. — Почему? — Возможно, он придаст вашим волосам недостающую рыжину, и тогда взыскательные мужчины, знающие цену женским прелестям, будут складываться у ваших ног штабелями. Керри вскочила. Эрик напружинился, заподозрив, что сейчас она плеснет сок ему в лицо. Но на такое Керри не решилась. Проворно осмотревшись, она вылила содержимое стакана в кувшин с фиолетовыми цветами, стоявший на низком столике, вылетела из комнаты и, громко топая, умчалась наверх. Эрик остался сидеть у телевизора. Он чувствовал, как у него горят щеки. Причиной была не только накопившаяся злость, но и неподдельная досада — его тщательно вынашиваемые планы перейти к новому этапу в их отношениях так глупо сорвались! В последующие дни на первом этаже и в саду шла позиционная война, заключавшаяся в молчаливом яростном противостоянии, перемежающемся кратковременными стычками. Недоступный для Эрика второй этаж Керри считала своим тылом и удалялась наверх всякий раз, когда считала возможным изобразить обиду. Она перестала готовить изысканные блюда и старалась не садиться за стол вместе с Эриком. Оставшись без кулинарных разносолов и приятных перспектив, Эрик вознегодовал, однако решил больше не подлизываться к этой diablilla loca, теряя собственное достоинство. Можно было, конечно, адекватно мстить, отравляя ей жизнь постоянными колкостями, но, удивительное дело, к этой новой Керри — с колючими глазами в синюю крапинку, то и дело выступающими пунцовыми пятнами на скулах и неожиданно порывистыми движениями — его тянуло куда сильнее, чем к прежней. Тихий Эрик с таким же изумлением ощущал пробуждение неведомого прежде охотничьего азарта, с каким конфузливый оркестрант-флейтист замечает у себя непреодолимое желание собственноручно задушить тирана-дирижера. К четвергу погода испортилась, резко похолодало. Пожалуй, это был первый четверг, когда Эрик оставлял Керри одну в доме с некоторой опаской. Конечно, трудно было ждать от нее чересчур решительных вредительских деяний, и все же... Вылила же ему однажды некая обиженная девушка в ботинок сырое яйцо (а он потом сослепу вставил ногу в этот проклятый ботинок)! Когда Эрик уезжал из Лонг-Вуда, небо было затянуто свинцовыми тучами до самого горизонта. Они преследовали Эрика всю дорогу: то и дело принимался мелкий косой дождь; над маленькими озерками парил абсолютно колдовской туман, и Эрик кстати и некстати вспоминал про зеленогривых келпи — встретить их в такую погоду представлялось вполне реальным. Пока он сидел в редакции, позвонила мама и с ходу обрушила на него гневный монолог. Смысл длинной речи сводился к следующему: если уж единственный сын и не пригласил собственных родителей на юбилей, то он может появиться у них — как минимум, ради вежливости — и отметить день рождения: все же самим фактом своего существования он немного им обязан. И его ждет подарок! Обреченно выслушав, Эрик договорился на сегодня: он не хотел уезжать из города в такую слякотную сырость, не хотел вновь пререкаться с Керри. Уж лучше провести долгий вечер в тепле и покое — он знал, что мама непременно оставит его ночевать. Хотя, конечно, ждать от нее роскошного ужина не стоило: будучи врачом, она отчего-то убедила себя, что Эрика следует держать на строгой диете, так как он склонен к всевозможным желудочно-кишечным и сердечно- сосудистым заболеваниям. Около десяти часов, когда засыпающий Эрик в третий раз терпеливо выслушивал мамины инструкции по уходу за ананасоподобными фиолетовыми цветами (названия он опять не уловил), зазвонил его телефон. — Эрик, это Керри, — произнесла трубка глуховатым низким голосом. — Вы... С вами ничего не случилось? Эрик внутренне возликовал и вышел на балкон, чтобы продолжить разговор без слушателей. — Ах да... — Он постарался выговаривать слова максимально безучастно, лишив речь любой эмоциональной окраски. — Я виноват, Керри, совершенно забыл вас предупредить. Я сегодня не приеду — появлюсь завтра, к полудню. Вы не боитесь ночевать одна? — Не боюсь, — эхом отозвалась Керри настолько потерянно, что у сострадательного Эрика сразу пропало желание продолжать в том же духе. — Я заехал к родителям — они хотели поздравить меня с днем рождения. Мама меня до утра не выпустит. — А-а-а... — Керри моментально оживилась, хотя изо всех сил попыталась это скрыть. — Просто я подумала: шоссе скользкое, уже темно... Мало ли что... Ну, тогда до завтра. Спокойной ночи. Торжествующий Эрик потряс в воздухе сжатым кулаком и вернулся в освещенную комнату. В пятницу Керри встретила его не очень радушно — похоже, она все еще считала себя обиженной, — но, когда Эрик выгрузил на кухонный стол накупленные продукты, в том числе обожаемого ею копченого лосося, она немного смягчилась и даже заулыбалась. До вечера в доме царила тишина: каждый сидел у себя. Но когда Эрик услышал шаги на лестнице, а вслед за ними знакомый скрип качалки, он решил присоединиться к Керри, явно перебравшейся в гостиную. Едва он вышел из спальни, как чуть не упал, с грохотом налетев на передвинутый к двери стул. Керри оторвалась от вязания и бросила на Эрика уничтожающий взгляд: — Вы верны себе! Когда-нибудь смотрите, куда идете? Но и мне следует признать свою вину: я забыла, что в доме плохо видящих людей ничего нельзя переставлять. Вы ведь ориентируетесь больше по памяти, верно? Эрик перетащил стул на обычное место и уселся. — Абсолютно верно. Зато у меня хотя бы конечности целы. Если я встану на колени, то мне не придется потом скакать полдня на одной ноге, тщетно пытаясь выпрямить другую. Керри облизала губы и принялась быстрее двигать спицами. — Ну, Эрик... Согласитесь, вы все равно куда более трагический персонаж, нежели я. Пожалуй, даже трагикомический — в стиле Гарри Ллойда, только канотье не хватает. Я так хорошо представляю вас висящим на стрелке башенных часов... А если копнуть поглубже... Про вас можно написать целую пьесу в мольеровском стиле. Есть же у него Тартюф, или Обманщик, Дон Жуан, или Каменный гость. А эта пьеса называлась бы Эрлаф, или Аллергик. Вы согласны? — Вполне, я польщен. Надо же, как вам удалось запомнить мое имя? А вы, скорее, фольклорный персонаж в лирико-поэтическом стиле. Погодите-ка... Вот послушайте стишок, героиней которого я вас представляю. Приди, любимая моя! С тобой вкушу блаженство я. Открыты нам полей простор, Леса, долины, кручи гор. Для нас весною у реки Споют и спляшут пастушки. Волненье сердца не тая, Приди, любимая моя! Керри открыла рот и невольно выпустила из рук спицы. — Что это за стишок? — Его четыреста лет назад сочинил друг Шекспира Кристофер Марлоу. Называется то ли Влюбленный пастушок, то ли Пастушок и его подружка — не помню. Я очень отчетливо вижу такую картину: леса, долины, кручи гор, полей простор — а в центре этого пейзажа вы в ваших плетеных тапочках и шляпе. Волосы распущены... Плечи открыты... Эрик собирался продолжить вдохновенное описание, но в этот момент на втором этаже что-то загрохотало, стекла зазвенели и дом накрыл гулкий грохот неожиданно начавшегося ливня. Керри бросила свое вязанье и ринулась наверх с воплем: Эрик тоже встал, но не решился последовать за Керри и неуверенно остановился у подножия лестницы. Сверху раздался требовательный окрик: — Да помогите же мне! Чего вы ждете? Эрик скачками понесся на второй этаж, умудрившись ни разу не споткнуться по дороге. Керри воевала с открытой створкой, пытаясь втянуть ее в комнату, уже заливаемую косыми дождевыми потоками, но отчего-то это не удавалось. Эрик первым заметил камешек на подоконнике, не позволявший окну закрыться. Он швырнул камешек вниз и, как только окно с хлюпающим звуком затворилось, мгновенно повернул задвижку. Затем взглянул на Керри: по ее рукам и лицу текли прозрачные ручьи — в полутьме она походила на одну из многочисленных сказочных героинь, сумевших наплакать озеро, реку или целый океан. Возможно, такие имели место и в кельтской мифологии. Эрик придвинулся к Керри поближе: — Ух, Керри, какая вы красивая с мокрыми глазами... А вы умеете плакать по-настоящему? Керри огляделась по сторонам, сняла со спинки стула косынку, которую обычно накидывала на плечи, и стала вытирать лицо. — Не знаю, что должно произойти, чтобы я заплакала. Последний раз я рыдала восемь лет назад в дамском туалете колледжа, когда мне не поставили высший балл на экзамене по истории. Почему-то она говорила шепотом, и это воодушевило Эрика. Он медленно завел руки ей за, спину, прижал к себе и поцеловал в мокрую шею прямо под мочкой уха. Обнимать Керри оказалось ошеломляюще прекрасно — он сразу вспомнил слова университетского приятеля: глазеть лучше на тощих, а тискать упитанных. К тому же за два года общения с Ланой он почти забыл, что женщинам полагается иметь бюст. А сейчас через практически неосязаемое платье он ощущал волнующую, восхитительно округлую, натуральную упругость, превосходящую по своим достоинствам силиконовые арбузы какой-нибудь Анны- Николь Смит. С трудом заставив себя оторвать от нежных изгибов одну руку, Эрик стащил очки, положил на подоконник и поцеловал размякшую, не сопротивляющуюся Керри уже по-настоящему. Пока он соображал, в какую сторону ее теперь потянуть, чтобы поскорее устроиться с комфортом, она вдруг подала голос: — Этот камешек на подоконнике... Он лежал здесь целый месяц... Не стоило его выбрасывать... Он был такой удобный... Я закрепляла окно с его помощью, и оно не захлопывалось... Даже если дул сильный ветер... Я завтра поищу его в саду... Эрик не очень понимал, что Керри лепечет, но он понял, что она явно начала противиться его натиску: слабо, вяло — но методично. Она отталкивала его руки, отворачивалась — Эрик не мог взять в толк, что стряслось. Ладно, он не будет искать удобное место, а расставит точки над i прямо здесь! И тут Керри вдруг громко и четко сказала: — Нет! — Нет?! Почему? — Нет... Не сейчас... Не надо, пожалуйста, не надо. — Не надо? — Нет же, нет! Эрик отпустил ее. Керри моментально нырнула куда-то в сгустившуюся темноту и затаилась в глубине комнаты. Он пошарил пальцами по мокрому подоконнику, обнаружил наконец в дождевой луже очки, кое-как вытер их о футболку и нацепил на нос. По крайней мере, теперь он видел дверь. Напоследок хотел еще раз спросить, почему все же нет, но махнул рукой. Diablilla loca. Ну ее к черту. Эрик вышел и медленно поплелся по лестнице, придерживаясь за перила, чтобы не полететь вниз. Не хватало еще сломать себе шею. Это стало бы, пожалуй, чересчур пафосной концовкой его неудачного визита. Эрик просидел перед включенным телевизором почти до полуночи, исступленно грызя, как в детстве, ноготь на большом пальце (какими только ядовитыми снадобьями его мама — женщина весьма решительная! — не смазывала этот многострадальный палец, чтобы отучить сына от дурной привычки). Он не мог докопаться до причин поведения Керри. Казалось бы, события развивались вполне последовательно, они дошли до логической точки — с какой стати ей вдруг вздумалось взбрыкнуть? Он же давно видел, что нравится Керри! А ее вчерашний звонок? Она волновалась, она ревновала, она сама набрала его номер! Может, она еще девица? В двадцать пять лет?.. Не исключено: возможно, ее милый братец всю жизнь отпугивал от нее потенциальных ухажеров. Эрик слышал, что порой братья ревнуют куда острее, нежели законные мужья. Да нет, они же нормальные цивилизованные люди... Стоп, это Керри-то нормальная? Иногда у нее бывает такой тяжелый, потусторонний взгляд... Но когда она стояла у окна с мокрыми, слипшимися ресницами и каждая дождевая капелька светилась на ее лице... Черт, она действительно была хороша. Эрик вздохнул, подоткнул подушку и улегся на диван с ногами, машинально повернувшись к экрану. Не сейчас! — она точно произнесла эти слова, он отчетливо помнит. Не сейчас — то есть позже. Значит, в принципе она не возражает? А может, хотела, чтобы он проявил больше настойчивости? Ах, вот еще, он совсем забыл: она ведь десять дней прожила у Ланы. Эта болтливая пигалица просто не могла не предоставить всеобъемлющую информацию об их связи. Неужели Лана сообщила о нем нечто нелицеприятное? Но вроде бы за те два года он себя ничем не скомпрометировал... Он очнулся, когда красноволосая татуированная девица из телевизора принялась уговаривать его попробовать забойные чипсы со вкусом чеснока и красного перца. Эрик содрогнулся. — Боже, какая гадость... — пробормотал он. — Но ведь жрут же эту отраву. А лапшу по-китайски она так и не приготовила... Не сейчас. И все- таки какие-то винтики у нее в голове недокручены. Или перекручены. В субботу из-за поредевших туч выглянуло бледное, болезненного вида солнце, и Эрик решил вытащить на веранду кресло, не покидавшее гостиную почти неделю. Около самой стены дома он увидел Керри, сосредоточенно шарившую что- то в высокой траве. Эрик не стал желать ей доброго утра и ограничился полуиздевательским кивком головы. — А я видела ежика! — заискивающе произнесла Керри, выпрямляясь. — Похоже, их тут целая семейка. Наверное, они живут вон под тем буком, в крохотной норке. Керри сделала небольшую паузу, но Эрик молчал, и она продолжила: — Он такой хорошенький. Выбежал на кирпичную дорожку и стал так смешно топать ножками... Ежики — это прелесть. И все-таки, как отметил Эрик со злорадным удовлетворением, Керри явно не хватало его общества. Он удобно устроился в наконец-то установленном кресле, качнулся, спокойно глядя на Керри и продолжая хранить молчание. Она предприняла еще одну попытку: — Когда я была маленькой, у нас жил кролик. Знаете, как забавно кролики шевелят носиком?.. Мне очень нравилось гладить его по ушкам. Он был совсем как плюшевая игрушка, только теплый... А вам в детстве не дарили кролика, кошку или собаку? Эрик положил ногу на ногу. — Вы, наверное, забыли, Керри: я — Эрлаф-аллергик. Какой кролик? Да погладь я разок его по шерстке, меня пришлось бы спасать целой бригаде врачей. Но против ежика я ничего не имею. Если он наведается еще раз, можете меня позвать. Кстати, что вы ищете? Грибы? Керри немного смешалась. — Камешек... Который лежал у меня на подоконнике. Вы его выкинули. Я же сказала: он очень удобной формы — его обязательно надо найти. — Вы мне это сказали? Когда? — Ну... Тогда, когда... Эрик позволил ей окончательно утонуть в собственном замешательстве. — Обнимая полураздетую женщину, трудно одновременно всерьез прислушиваться к ее словам. Керри вспыхнула. — Мне кажется, Эрик, с вашей стороны не очень умно напоминать мне об этом. — Ас вашей стороны глупо делать вид, что вы забыли об этом. Вы не возражали, чтобы я к вам... приблизился. — Приблизиться — еще не значит получить. — Какая глубокая мысль! Надо будет записать... Ну, ищите ваш камешек и передавайте привет ежику. А я займусь обзором. Эрик настолько погрузился в чтение нового романа, что забыл про обед и пришел в себя, только наткнувшись на подробное описание какого-то фантастического паштета, поедаемого героями. Почувствовав дикий голод, он посмотрел на часы: шесть вечера. Не выпуская книги из рук, Эрик направился на кухню и обнаружил Керри, помешивающую очередной деликатес в маленькой кастрюльке, из которой валил душистый пар. Вероятно, на лице у него отразилось такое страдание, что Керри сжалилась. — Хотите? Этой порции хватит на двоих. Да не изображайте вы гордость нищего идальго: мне теперь кусок в горло не полезет, если я с вами не поделюсь. Слушайте, Эрик, я вернусь через пять минут. Возьмите лопаточку и безостановочно мешайте эту массу круговыми движениями, чтобы она не подгорела. Ясно? Эрик пододвинул стул к плите, уселся и, с трудом удерживая книгу в левой руке, принялся помешивать содержимое кастрюльки, продолжая чтение. Когда Керри вернулась, она с порога завопила: — Эрик! Я же просила! Эрик вздрогнул и поднял глаза. Оказывается, он давно уже перестал мешать загустевшую массу, а изъятую из нее деревянную лопаточку держал на весу наподобие дирижерской палочки. — Простите. Я зачитался. — Неужели нельзя одновременно читать и мешать?! Это ведь элементарно просто! Отойдите, Эрик, я попробую спасти наш ужин... Получив тарелку со своей порцией и положив в рот первую ложку, Эрик пожал плечами. — Ничего я не испортил. По-моему, вкусно. — Могло бы получиться и получше. А знаете, почему так вышло? У мужчин, в отличие от женщин, не работают одновременно оба полушария мозга. Поэтому вы делаете либо одно, либо другое. Женщина может вязать, считая петли, смотреть телевизор и в то же время диктовать подруге по телефону рецепт пирога. А если мужчина, к примеру, чинит газонокосилку, он уже не может ответить на вопрос жены, кто придет к ним в гости в воскресенье. Либо он отвечает — тогда не работают его руки, либо чинит — тогда парализован его язык. — Es sano. Потрясающая теория. — Это не теория, а научный факт — доказано медиками. — Видите ли, Керри... Вы, женщины, потому и можете вершить десять дел сразу, что все эти дела яйца выеденного не стоят. — Эрик произносил слова раздельно, с наслаждением смакуя каждое. — Для того чтобы смотреть телевизор и одновременно трепаться по телефону, большого ума не надо, согласитесь. При этом еще можно орать на детей, красить губы или ногти, вставлять серьги в уши, упоенно обсуждать с подружкой недостатки вашей общей знакомой... На это вы действительно мастера. А чтобы починить газонокосилку, нужны знания и умелые руки. — Вы так говорите, словно всю жизнь чините газонокосилки. Сами, наверное, даже сломанный карандаш не почините. — Не надо переходить на личности! История прогресса, история искусства — это история мужчин. Разве нет? Пока вы трещите, как сороки, и считаете петли в дурацких салфеточках, мужчины при помощи своего одного полушария мозга делают такие открытия, какие вам и не снились, будь у вас хоть целых четыре полушария! Керри смотрела на него с бешенством, постукивая ложкой по столу. — Вкусно, Эрик? — Да. А что? — Это приготовила женщина. — Так я об этом и говорю. Вам нельзя отказать в определенных достоинствах. Вы воспитываете детей, готовите еду. Вы такие мягонькие, теплые — как ваш кролик, Керри, и даже намного лучше... Да, от вас много пользы. — Вы отказываете нам в интеллекте? По какому праву? Да вы просто тупой потребитель! Вы сексист! Звучит почти как расист. Нет, вы ошибаетесь. Но имейте смелость признать: слабый пол неадекватно воспринимает информацию, ведет себя вопреки всем законам логики. По сути своей женщины — весьма консервативные и ограниченные существа. Я бы даже сказал, декоративные существа. — Ну вот что... Я хочу, чтобы вы передо мной извинились. Немедленно. Эрик положил ложку на тарелку и поправил очки. — Я извинюсь, если вы докажете ошибочность моей теории. — Каким образом? — У меня в компьютере есть одна игра. Ничего особенного — но выиграть можно, только если мыслить логически и очень быстро считать в уме. Это типично мужская игра. Попробуйте. Если выиграете, я извинюсь. Керри решительно поднялась. — Идемте! Приведя Керри в свою комнату, Эрик усадил ее за компьютером, объяснил правила и стратегию игры и несколько раз продемонстрировал, как следует действовать. Внимательно выслушав, Керри отпихнула его в сторону, стартовала и принялась довольно резво щелкать мышкой. И ей все отлично удавалось, сплоховала она только в самом конце: попав в цейтнот, заторопилась, сделала неверный ход и немедленно погибла, когда до победы оставалось всего несколько шагов. Эрик, про себя восхищенный ее уверенной игрой, комически развел руки. Керри пристально посмотрела на него и медленно накрутила на палец длинную прядь. — Что ж... Но мы не обсудили, что придется сделать мне в случае поражения. — Ничего. No hase falta. — Нет, Эрик, так нечестно. Я поспорила, и я проиграла. Вы в случае проигрыша выполнили бы свою часть обещания? — Ну конечно. — Тогда... Моя участь такова: эту ночь я проведу с вами. Эрик перестал улыбаться. — Я не приму такого условия. — Почему же? — Керри движением плеч стряхнула вязаную кофту и потянула вверх облегающую майку. — Прекратите! — заорал Эрик, топнув ногой. — Вы что, не понимаете? Это не может быть условием для спора! Это не должно быть так! — Какая разница? — Огромная! Мне не нужно, чтобы это было так! Я не собираюсь участвовать в каком-то пошлом спектакле! Керри, сверкнув глазами, моментально одернула майку и выпрямила спину. — Пошлом спектакле?! Вчера я вас еще привлекала, а сегодня уже нет? Как быстро. А впрочем, вы же сами называли себя классическим флегматиком... Вам надо было учить не испанский язык, а исландский. Знаете, Эрик, есть такой замечательный фильм Йоса Стеллинга — называется Стрелочник. Герой- голландец прожил с героиней в одном доме целый год, но даже не притронулся к ней. Только пялился из-за угла. Вероятно, таков ваш национальный темперамент? Эрик считал себя хорошо воспитанным и вежливым молодым человеком. Но даже его терпение не было беспредельным. — И вы еще защищаете женщин! Только вы с вашей вывернутой наизнанку логикой умеете так передергивать факты! Это не я, это вы вчера отчего-то в последний момент передумали! Это не я, это вы вопили: Не надо, не надо! И я подчинился, потому что помимо всего прочего уважаю вас! А раз уж мы приступили к обмену культурологическими сведениями, то и я вам кое-что скажу про национальны! темперамент. У О'Генри есть рассказ Бабье лето Джонсона Сухого Лога. Соседка фермера Джонсона — юная мисс О'Брайан — тоже была особой непредсказуемой и своенравной. И когда он дошел до белого каления и от души огрел ее, вот только тогда она и бросилась ему на шею. Может, вы хотели, чтобы я залепил вам рот скотчем и применил силу? Так надо было попросить. Керри встала, подхватила свою кофту и, задрав кверху и без того вздернутый веснушчатый нос, гордо прошествовала к двери. У порога она обернулась и театрально произнесла: — Я не хочу с вами разговаривать. Вы для меня больше не существуете. Ей пришлось закрыть за собой дверь, хотя в идеале на этих словах должен был опуститься занавес. Вот теперь слова Ланы о параллельном существовании претворились в жизнь! Керри было не видно и не слышно. Она целыми днями тихо, как мышь, сидела наверху, а спускалась, только чтобы приготовить себе еду или, проскользнув мимо Эрика бесшумной тенью, пойти на прогулку. Гуляла она теперь, разумеется, тоже одна. Эрик уже не пытался анализировать ситуацию — вероятно, эту девушку следовало принимать такой, какова она есть. А она находится в постоянном конфликте сама с собой, склонна гипертрофировать происходящие события, раздувая их до вселенских размеров, и сама не знает, чего хочет в конкретный момент и чего захочет через минуту. В общем, замечательный экземпляр. Его мама пришла бы от Керри в ужас. Ему же самому, честно говоря, стало как-то все равно. Когда в очередной четверг Эрик прибыл в редакцию, Берт немедленно вызвал его к себе. Эрик приготовился к стандартному разносу, но Берт и не собирался обсуждать его творчество. Начал он издалека: — Окажи любезность: мне срочно нужно узнать содержание одной испанской картины, но вся информация о ней на языке оригинала. Можешь быстро перевести? Там буквально несколько строк. — Ну конечно. Эрик подсел к компьютеру и медленно прочел: — Четырех страстных красавиц объединила общность интересов: их любовь к одному мужчине постепенно переросла в ненависть и желание отомстить за поруганные чувства. А когда красивые женщины выходят на тропу войны, они становятся просто великолепны. Отметив про себя справедливость последней фразы, Эрик повернулся к Берту. Тот выглядел разочарованным. — Так это мелодрама? А я решил, что боевик — понял только про ненависть и войну. Четыре страстные красавицы... И все, наверное, похожи на Пенелопу Крус, разве что немножко пострашнее. Знаешь, однажды на шекспировском фестивале я познакомился с какой-то полубезумной испанкой: тощей, черной. Смахивала на галку с переломанными крыльями. Со мной был приятель, и он сказал: Ты ничего не понимаешь, в этой женщине главное — ее испанская кровь. А я видел одни испанские кости, пригодные лишь для изготовления испанских кастаньет... Слушай, а что за девочка была на твоем дне рождения? На всякий случай Эрик решил притвориться дураком. — Худенькая с чернильными волосами? Подружка моего брата. — При чем тут она?! Я говорю про пухленькую рыжеватую блондинку, которая за весь вечер слова не вымолвила. Кажется, Келли? Эрик лихорадочно соображал, как ему ответить. Объясняться с Бертом было куда хуже, нежели с Томом. — Керри. Ну... Это знакомая моих знакомых. Проводит лето в нашем доме. — С тобой? — Нет, она просто у нас гостит. Берт пощипал себя за нижнюю губу. — То есть между вами ничего нет? — А какое это имеет значение? — Такое. Я от нее в восторге. Словно с картины Ренуара — только свет и воздух. Движения мягкие, струящиеся... Вся из полутонов, из нюансов... Я бы взял ее в оборот сразу же, но Джулия все время была рядом. Ты не возражаешь, если я ей позвоню? Эрик растерялся. Меньше всего ему хотелось, чтобы этот неврастеничный селадон тянул к Керри свои лапы. — Какой смысл, Берт? Она приехала из маленького университетского городка всего на месяц. Скоро опять уедет. Ты ведь не собираешься заводить телефонный роман. И не поедешь к ней на свидание за двести миль. А потом, она интересуется не мужчинами, а кельтской мифологией. — А-а-а... Провинциальная интеллектуалка. Это занятно. Она аспирантка? — Уже преподает. — Ей лет двадцать пять? — Вроде того. — Я ей все же позвоню. Кто знает, как все повернется. — Она не подходит к моему телефону. Номер ее мобильника я не знаю. — Но снять трубку и передать ей ты можешь? Эрик молча кивнул. — Готовность — все, как обронил некий классический герой... Больше вопросов нет. Кстати, последний обзор вполне: я даже два раза улыбнулся. Эрик ехал домой в отвратительном настроении. Он уже забыл, что еще сегодня утром ему было наплевать на Керри вместе со всеми ее выходками. То он начинал беситься от необъяснимого странного чувства, подозрительно похожего на ревность, то мрачно торжествовал, представляя, каким подарочком Керри окажется для Берта, если тот все же сумеет о чем-либо с ней договориться. Только подъезжая к Лонг-Буду, он наконец определился с дальнейшим поведением и принял решение — любым способом добиться примирения. И опередить босса. В доме было тихо. Эрик бросил сумку около двери, прошел к себе и остолбенел, увидев Керри, которая неподвижно сидела на диване перед выключенным телевизором, уставившись в одну точку. Эрик не на шутку перепугался. — Керри! Она подняла голову. Ее веки распухли, а щеки были залиты слезами — на сей раз самыми настоящими. — Что случилось?! — А... Это вы. Простите, я включила ваш телевизор без разрешения. — Что случилось?! — Я посмотрела фильм... — Какой фильм?! — С очень плохим концом. Я не думала, что все так ужасно кончится... Она порывисто закрыла лицо руками и вновь застыла в позе воплощенной скорби. Эрик, протяжно выдохнув, привалился к двери. — Так вы плачете из-за фильма? Она покивала, не убирая рук от лица. Эрик присел рядом с ней на корточки и осторожно дотронулся до ее колена. — Керри... Какой же вы ребенок. Знаете, как вы меня напугали? Перестаньте. Зачем было смотреть всякие ужасы? Ну, успокойтесь. Пойдемте на кухню — разгрузим покупки, и вы расскажете, что случилось в этой безрадостной истории. Сидя за кухонным столом и без конца вытирая нос, Керри вела свое печальное повествование: — Он погибает в автомобильной катастрофе в самом начале... А она продолжает безумно его любить... Это положите в холодильник. Он был секретный агент. После его смерти ее необходимо спрятать... Другой агент, который ее охраняет, в нее влюбляется. Но она все равно любит только мужа... А это в морозильную камеру, наверх. Потом ее похищают, и выясняется, что похититель — брат ее покойного мужа. Тот агент, который в нее влюбился, ее разыскивает. Но брат мужа ее убивает и застреливается сам. А вот это не надо класть в холодильник, вкус испортится. Влюбленный агент остается жив. А она, ее муж и его брат снова встречаются — уже на том свете... Это было ужасно. Она так его любила... Эрика разрывало на части от сдерживаемого хохота. Он уткнулся лбом в дверцу холодильника и попытался вспомнить самое удручающее событие в своей жизни, чтобы придать лицу соответствующее выражение. Но встреча секретного агента с родственниками на том свете затмевала все остальное... Наконец он повернулся к Керри: — Да, грустная история. В конце никто не говорил: Уберите трупы и не давал пушечный залп? Керри страдальчески улыбнулась: — Я понимаю, это глупо. Но смерть героини меня так расстроила... — Керри, теперь я ни за что не поверю, что вы восемь лет не плакали. Признайтесь, вы соврали. — Ну хорошо, соврала... Иногда я плачу — от книги или от фильма. Когда я читала Сагу о Форсайтах и дошла до смерти Сомса, у меня началась настоящая истерика. Никого никогда я не жалела так, как этого несчастного человека. Такая трагическая жизнь — без счастья, без надежды. А его Ирен просто подлая тварь... — Керри, успокойтесь, а то вы снова начнете рыдать. Конечно, произведения искусства должны будить в нас эмоции, но не до такой же степени. — Да, да... Я сейчас в совершенно растрепанных чувствах. — Посмотрите лучше, что я вам привез. Купил в книжном магазине несколько рекламных буклетов. Это Кингстон, это Тысяча островов... А когда, кстати, вы собираетесь на фестиваль? — В субботу, первого августа. — То есть послезавтра? — Действительно послезавтра... Когда отдыхаешь, перестаешь ориентироваться во времени. А во вторник к вечеру я вернусь. — Замечательно. Здесь есть все, что нужно осмотреть. Я бы посоветовал сходить в Морской музей — куча занятных экспонатов, посвященных истории контрабанды. Ну и бар Тукан — классное заведение. А в экскурсию на Тысячу островов вы поедете? — Обязательно. — Там потрясающие места. Вот, например... Вилла Болдт-Кастл. Керри взглянула на глянцевую картинку. — Похоже на средневековый рыцарский замок. Жалко, что, по сути, он бутафорский. Будь он настоящим старинным замком, там непременно водились бы Кровавые колпаки. — Это еще кто такие? — Они селятся в темных закоулках древних замков и на полях былых сражений — всюду, где пролилась кровь. И собирают эту кровь в свои колпаки. Мрачные персонажи, жестокие — куда хуже вампиров или оборотней. Они с незапамятных времен упоминаются в легендах Англии и Шотландии, которые постоянно вели кровопролитные войны... — А на чьей они были стороне? Керри захихикала: — Да, Эрик, чувство возвышенного вам чуждо. Но все равно: огромное спасибо за буклеты. Вы не сердитесь, что я без спроса смотрела ваш телевизор? — Еще как сержусь. Придется вам в порядке компенсации снова начать меня подкармливать. А то я не наберу за лето обещанные двадцать фунтов. — Хорошо. Хотя пока вы и одного не набрали. Перемирие? — Перемирие. Половину пятницы Керри провела наверху: она с грохотом двигала какие-то предметы, без конца хлопала дверцей шкафа и то и дело вела интенсивные телефонные переговоры. Когда она ненадолго спустилась, Эрик поинтересовался, чем она так громозвучно занимается. Керри с раздражением бросила: — Собираю вещи! Эрик закатил глаза: — Вы ведь едете всего на три дня! — На четыре. И я хочу выглядеть сногсшибательно, если вечером отправлюсь развлекаться. — Удивительно не свойственное для вас желание. — Откуда вам знать мои желания? Не исключено, что я окажусь в каком- нибудь заведении, где танцуют... Так что мне необходим гардероб на все случаи жизни. Когда Керри ускакала к себе, Эрик задумался над ее словами. Откуда вам знать мои желания... Заведение, где танцуют... Похоже, он опять может прохлопать ушами многообещающие намеки. Эрик решился. Вечером, когда они сели ужинать, Эрик вдохнул поглубже и безо всяких предисловий спросил: — Керри, можно мне поехать с вами? Я бы очень этого хотел. Керри широко открыла глаза, на ее лице отразилась искренняя жалость. — Ох, Эрик... Ну почему вы не предложили раньше? Мне страшно жаль вас расстраивать — особенно теперь, когда мы наконец зарыли топор войны. Но я уже договорилась с другим человеком. Простите... Эрик не знал, что испытывали книжные герои, которых, по словам авторов, словно сразил удар грома. Про себя он мог с определенностью сказать следующее: во-первых, он сразу же категорически расхотел ужинать, во-вторых, почувствовал дикую ненависть к самому себе — невзрачному неудачнику с волосами и глазами цвета пыли, над которым боги даже не смеялись, а глумливо хихикали. Он положил вилку. — Эрик, вы сами виноваты. Мне и в голову не приходило, что вы захотите составить мне компанию... — Никто ни в чем не виноват. — Сказать вам, с кем я поеду? — Нет. Я не желаю это знать. Мне нет до этого никакого дела. Эрик поднялся. Чертов Берт! Как всегда, успел первым. А в этом соревновании серебряная медаль не присуждается. — Эрик, не обижайтесь, я вас прошу. Сядьте. Что вы вообразили? Я поеду... с одной девушкой. Клянусь! — Не надо клясться. Хоть с тремя девушками. Желаю приятно провести время. Особенно в заведении, где танцуют. Войдя в свою комнату, Эрик так хлопнул дверью, что в окнах зазвенели стекла. Вот с кем она полдня болтала по телефону! Значит, Берт прекрасно обошелся без его помощи и сам раздобыл ее номер. Но она-то, она! Надутая недотрога! Полтора месяца разыгрывала в его доме любовный водевиль, в каждом действии неизменно оставляя его, простака, с носом, а стоило появиться настоящему романтическому герою, как тут же согласилась пуститься во все тяжкие! И что самое гадкое, еще сочиняет сказки про какую-то девушку — вероятно, чтобы не отрезать себе пути к отступлению и оставить его, Эрика, про запас. На всякий случай. Эрик снял очки и зажал двумя пальцами переносицу. Неужели в течение этих трех суток они с Бертом будут ночевать вместе? Мерзость. Сплошная мерзость. В субботу ранним утром он слышал, как Керри стаскивает по лестнице свою сумку и возится у входной двери, но не вышел из комнаты. Нечего строить из себя джентльмена и провожать ее до автобусной остановки. Ничего, сил у Керри достаточно, сама дотащит свое барахло. В последующие дни Эрик не читал книги, заготовленные для очередного обзора, а занимался исключительно переводом: чужой язык подавлял, успокаивал и позволял отвлечься от нежелательных мыслей, погрузившись в мощный поток чужих размышлений и чувственных переживаний. Эрик не хотел устраивать дискуссию с самим собой на тему: Моя новая влюбленность. Реальность или вымысел?, но он отчаянно — до дрожи в пальцах — ревновал: спорить с этим очевидным фактом не приходилось. Вторник уже подходил к концу, но Керри не появлялась. Эрик, валяясь на диване и грызя уже обглоданный до основания ноготь, представлял волнующие картины: вот она с Бертом сидит в полутемном баре и, приоткрыв рот, слушает в его исполнении стихи модных поэтов; вот они вдвоем совершают экскурсию по Тысяче островов, и Берт, приобняв ее за плечи, тычет длинным пальцем в какую- нибудь достопримечательность; вот они в гостиничном холле, и Берт шепчет ей на ушко: Давай останемся здесь еще на одну ночь... Зачем тебе торопиться обратно к этому Калибану? Эрик яростно вздохнул и потянулся к зазвонившему телефону. — Эрик, это Керри, добрый вечер. — Добрый, добрый. Как поживают острова, все ли на месте? — Вроде бы все. Знаете, мы замечательно проводим время, побывали всюду, где только можно. Фестиваль просто чудо — фантастическое зрелище. Я обязательно вам расскажу. Вообще мне безумно понравился Кингстон. Моей... подруге тоже. Эрик, мы решили задержаться еще на день, так что не ждите меня сегодня. Я приеду завтра утром. — Вот досада. А я уеду завтра утром. — Как? Завтра же среда. Придется два дня подряд поработать в редакции: на этой неделе выйдет моя колонка. Но не волнуйтесь, на улице я вас не оставлю. Ключ найдете на веранде в керамическом кувшине — том самом, в который вылили морковный сок. Помните? — Да... А вам обязательно уезжать завтра? — Обязательно. Увидимся вечером в четверг. Всего хорошего, Керри, передавайте привет подруге. Вранье Эрика стало неожиданным для него самого экспромтом. Просто, слушая слова Керри, как замечательно они с подругой проводят время, и чувствуя, как вместе с ними уплывают последние надежды, Эрик понял — он категорически не желает ее видеть и внимать ее небылицам. Очередная иллюзия рассыпалась во прах, думал он уже утром, опуская ключик в кувшин... Ну что ж, он с этим справится. Разумеется, он и не собирался отправляться в Торонто стар. Неожиданно образовавшийся свободный (от личных проблем) день надо было использовать с толком, и Эрик посвятил его вполне успешным деловым переговорам, связанным с переводческой деятельностью. Хоть что-то наконец удалось — исходя из опыта последних недель, этому следовало не просто радоваться, а неистовствовать от счастья. Придя на следующий день в редакцию, Эрик сразу проследовал к столу босса и с порога выстрелил в его спину первым вопросом: — Как съездил в Кингстон? Удачно? — Что? — спросил Берт, не отрываясь от экрана компьютера. — Я говорю, как съездил в Кингстон? Кельтский фестиваль понравился? Берт развернулся вместе с креслом и уставился на Эрика выпуклыми водянистыми глазами: — Ты о чем? — О твоей поездке вместе с Керрц — девушкой с картины Ренуара. Берт смотрел на Эрика как на душевнобольного. — Эрик, ты что, перегрелся у себя на озерах? Какой фестиваль? Какой Кингстон? Никуда я не ездил. Я всегда говорил: не увлекайся Борхесом, его наращивающие бесконечность фантасмагории сводят с ума, усиливают нереальность окружающего. Это вполне объективная психология увлеченности, и тебе, например... Эрик остановил Берта нетерпеливым движением руки: — То есть как никуда не ездил? — Так. А в чем суть события? — Но ты хоть звонил Керри на прошлой неделе? — Один раз. Номер ее мобильника нашелся у нашей Ланы. Эта девица говорила таким тоном, словно зубы мне сверлила. Я не настолько вдохновился, чтобы продолжать авантюру. В конечном счете ты прав: зачем тратить силы на ожесточенную провинциалку, которая все равно обитает за тридевять земель? И потом, как мне показалось по нашей беседе, твоя Керри относится к отряду 2Ф — фригидных феминисток... А кто тебе сказал, что я ездил с ней в Кингстон? Эрик покачал головой: — Никто. — Самовнушение-мистификация? — Извини. Вероятно, я неправильно ее понял. Или что-то напутал. Бредя по коридору на свое место, Эрик столкнулся с летевшим куда-то Полом и ухватил его за рукав: — Слушай, последние три дня Берт отсутствовал или нет? — Во вторник его не было — кажется, ездил на какую-то выставку. А вчера и в понедельник сидел здесь безвылазно. Эрик кивнул, выпустил рукав Пола, моментально унесшегося в неизвестном направлении, медленно вытащил из кармана телефон и набрал номер. — Керри... Это я. У вас все нормально? — Пожар и потоп, во всяком случае, миновали сию мирную обитель. Можете считать, что все в порядке. Ну конечно, она в сто двадцать пятый раз была обижена. Но на сей раз вполне обоснованно: ему следовало бы позвонить еще вчера. — Керри, я вас заклинаю всеми святыми, скажите: с кем вы ездили в Кингстон? Прежде чем откликнуться, трубка продолжительное время молчала. — Значит, вы по-прежнему не верите, что я была там с подругой? — Верю, верю — каждому слову. Просто объясните, откуда вдруг взялась какая-то подруга? — Прямо сейчас объяснить? — Пожалуйста... — Честно говоря, никакая она мне не подруга, а новая пассия Кевина. Но на фоне всех предыдущих, которых я на дух не выносила, она ничего. Похоже, у нее далекоидущие планы — во всяком случае, она ищет моего расположения. А узнав от Кевина о моей поездке, навязалась мне в спутницы. Но это оказалось не так уж плохо, мы очень мило пообщались: она не дура, с ней весело. — Почему вы не сказали все это раньше? — Вы не спрашивали. И мало того, не хотели слушать! И потом, я хотела немного поинтриговать — не думала, что вы так заведетесь. — Поинтриговать?! Керри, как вам не стыдно? Я такое подумал... — Это как вам не стыдно думать всякие гадости? Я ведь говорила: моей спутницей будет девушка, но вы уже ничего не воспринимали — аж глаза кровью налились от злости. Я бы предпочла ваше общество, но мы с ней уже договорились... Ничего. Кингстон стоит на месте триста сорок лет — в следующий раз я поеду туда только с вами. — Честно? — Разумеется... А что вы подумали? Я просто хочу знать, насколько извращенным был ход ваших мыслей. — Перестаньте. Мне и так паршиво. За сегодняшний день я несколько раз выставил себя круглым дураком. — Главное — честно расписаться в собственных недостатках. Вы это сделали. Умница, Эрик. Когда вы приедете? Скоро? — Неужели вы соскучились? — Не скажу. Так скоро? — Постараюсь. Я очень хочу побыстрее вас увидеть. Остаток четверга и всю пятницу Керри была настоящим ангелом — ласковым и предупредительным, хотя и чересчур словоохотливым. Не отпуская Эрика ни на секунду, она упоенно делилась впечатлениями — а поскольку за истекшие дни она не утратила привычку выпевать и растягивать слова, каждая история удлинялась во времени раза в полтора. Тем не менее рассказывала она замечательно остроумно и увлекательно: возбуждаясь от собственной речи, сияя глазами, то и дело нежно розовея. Наэлектризованный Эрик, которому все более передавалось ее лихорадочно-радостное состояние, уже прикидывал, как побыстрее перевести его в несколько другую плоскость (сейчас обстановка, как никогда, благоприятствовала проявлению активности), но около восьми часов вечера Керри вдруг заявила, что пойдет к себе — писать письма. Она чувствует, что должна заняться этим немедленно, потому что через несколько дней воспоминания поблекнут, а переживания забудутся. Она бросила на столик свое вязание, пожелала Эрику спокойной ночи и умчалась наверх. Завтра, — сказал он себе, — завтра и ни днем позже. Эрик упустил из виду лишь ту крошечную деталь, что сам он предполагает, а располагает некто, склонный к насмешливому экспериментаторству. Субботним утром Эрику позвонила мама и тоном, не терпящим возражений, велела немедленно заняться отцветшими клумбами — луковицы тюльпанов следовало изъять из земли и просушить. Эрик вяло отбивался, но мама категорически заявила: немного физического труда ему не повредит. Она объяснила, что дает практические рекомендации только для первого этапа работы. Завтра она позвонит снова и втолкует, как обрабатывать клумбы дальше. Предоставив Керри возиться с обедом (это было куда разумнее, чем просить ее о помощи), Эрик двинулся разбираться с проклятыми луковицами. Примерно через час он столкнулся со следующей проблемой: постоянно нагибаться не позволяла разнывшаяся спина, бесконечно сидеть на корточках не позволяли ноги, а ползать по траве на коленях не позволяла гордость. К тому же очки все время сползали со вспотевшего носа. То и дело поправляя их измазанными в земле руками, он перепачкался и измучился так, что бросил к черту это занятие. С трудом выпрямился, произнес несколько длинных и витиеватых испанских ругательств и отправился отмываться. Когда еще через час Керри вошла в гостиную, чтобы позвать его обедать, Эрик полулежал в качалке, всем своим видом выражая нечеловеческое страдание. — Эрик, вы смотритесь так, будто в одиночку таскали камни для строительства египетской пирамиды. — Смейтесь, смейтесь. Сначала я всего лишь устал. Потом у меня заныли ноги. А теперь к ним добавилась шея. Я уже не знаю, как повернуть голову, чтобы не было так больно. Керри задумчиво покачалась на пятках, потом подошла к большому круглому столу занимавшему центр комнаты, сняла кувшин с цветами и одним движением сдернула скатерть. Отставив кувшин в сторону, она бесцеремонно прошла в спальню Эрика, через несколько секунд вернулась с диванной подушкой в руках и водрузила ее на краю стола. — А ну, идите сюда. — Зачем? — спросил Эрик испуганно. — Я сделаю вам массаж. Не волнуйтесь, я умею. Снимайте футболку, устраивайтесь. Голову можете положить на подушку, а руки вытяните вдоль тела. Давайте, давайте, ничего плохого с вами не случится. Эрик снял очки и послушно улегся на живот. — Эрик, вы совершенно не приспособлены к физической работе. Разве так можно? Вы бы хоть бегали по утрам... Сейчас я немножко уйму боль, но она вернется — все мышцы потянуты. Слушайте, у вас настоящий сколиоз: позвоночник так перекошен... А когда я провожу пальцем по позвонкам, то чувствую: каждый выпирает. И чем ближе к пояснице, тем сильнее. Это же плохо. — Может, вы ошибаетесь? Проведите еще пару раз, проверьте себя. — Перестаньте. С шеей то же самое. Слева мышцы более расслаблены, справа напряжены — определяется даже на ощупь. Знаете почему? Из-за работы на компьютере. Правая рука постоянно лежит на мышке, тело искривляется, а сказывается это в первую очередь на шее. Давайте я справа помассирую сильнее... — А вы и слева помассируйте сильнее. На всякий случай... Такое блаженство... Admirablemente... — Что вы там бормочете? Впрочем, не важно. Учтите, шея — это только начало. Знаете, в последнее время появился еще один компьютерный недуг — медики назвали его запястный синдром. Сначала появляются боли в запястье правой руки, потом начинает сводить мышцы, локтевой сустав функционирует все хуже... — Как хорошо вы разбираетесь в медицине! Ничем не хуже моей мамы. Думаю, шея у меня искривлена из-за того, что я пользуюсь только одним полушарием мозга. Мыслил бы, как вы, сразу двумя — и шея была бы прямая... — Эрик, вы рискуете. Вы так удобно лежите: я ведь могу вас отшлепать! — На это я даже не смел надеяться. Эрик резким движением перевернулся и уселся на столе, свесив ноги. Керри, неотчетливая и слегка расплывчатая, оказалась совсем близко — как в тот вечер, у окна. Он взял ее руку и поцеловал в ладонь. — Этой рукой ты хочешь меня отшлепать? Или этой? Он поцеловал другую ладонь. Керри молчала, на глазах заливаясь сочным миндальным румянцем. Он соскользнул со стола и притянул ее к себе. Так, теперь ямочка около ключицы — тоже явственно порозовевшая... Потом шея — сбоку, где пульсирует тонкая голубая ниточка. Затем уголок полуоткрытых губ. Через пару минут, когда по всем его расчетам уже можно было переходить от демонстрации намерений к их претворению в жизнь, история повторилась с роковой неизбежностью. — Не надо... — Ну почему?! Что опять не так? — Все так... Просто я не могу сегодня... Понимаешь? — Мне все равно... — Мне не все равно. — А когда? — Послезавтра, наверное... Не сердись, Эрик, пожалуйста... Я не виновата. Эрик отвернулся и несколько раз глубоко втянул носом воздух. Это дыхательное упражнение совершенно неожиданно перевело его мысли в другое русло. — Керри... По-моему, пахнетдымом. Чувствуешь? Керри истерически взвизгнула и бросилась на кухню, откуда немедленно донеслись ее отчаянные причитания по сгоревшему обеду и грохот посуды. Судя по всему, она успела вовремя: пожар дому теперь не угрожал. Но Эрик, обреченно натягивающий футболку, не мог не отметить: любые действия, связанные с банальным кухарничанием, волновали ее куда сильнее, нежели всякие другие. Первую половину воскресенья оба старательно делали вид, что ничего не произошло — честно говоря, по сути, так оно и было. Эрик повез Керри в магазин, где она набрала гору разнообразной снеди, а после обеда еще часа четыре без перерыва читал всякую макулатуру, которую ему следовало громобойно сокрушить в очередном обзоре. К вечеру, как показалось Эрику, его голова вдвое увеличилась в объеме от количества прочитанных страниц, и он вновь предложил Керри посмотреть Инспектора Белла — этот неспешный старомодный сериал, без сомнения, благотворно влиял на психику. Едва они устроились на диване, вновь — как и в прошлый раз! — затрезвонил телефон. — Дежа вю, — пробормотал Эрик и, повернувшись к Керри, уже громче добавил: — Это мама — она обещала сегодня позвонить. Впрочем, он решил не повторять былых ошибок и торопливо схватил трубку. — Мой маленький chico, — сладкозвучно проворковала Лана, — как у тебя дела? Эрик хотел задать Лане всего два вопроса: почему она всегда звонит воскресными вечерами и что ей вообще от него нужно, — но сделать это в присутствии Керри, к сожалению, не мог. Он ограничился тем, что пробурчал: — Все прекрасно... — Ну и замечательно. Слушай, не могу с тобой не поделиться: ты обязательно оценишь. Мне сегодня прислали перечень старых фильмов, которые я должна отсмотреть с определенными целями — Не буду морочить тебе голову подробностями. Так вот не сочти меня испорченной девушкой, но как тебе этот список в такой жизнеутверждающей последовательности: мелодрама Простые девушки, драма Третье чудо, эротический триллер Между ног, драма Потеря сексуальной невинности? Потрясающе, да? Будто специально подбирали. — Угу, — отозвался Эрик, мысленно посылая Лану со всеми ее фильмами очень и очень далеко. — А почему ты такой немногословный? Керри рядом? Эрик, неужели из этого совместного отдыха что-то вышло?! Скажи только да или нет. — Я бы с удовольствием с тобой поговорил, но мне хочется посмотреть детектив. Если я пропущу начало, то потом ничего не пойму. Давай в другой раз? — Какой нейтральный тон! Положишь трубку и начнешь врать, что звонил твой постоянный партнер по покеру? Ну-ну. Не ожидала от тебя такой прыти. Сколько времени мы были знакомы, прежде чем ты позвал меня на тот дурацкий джазовый концерт? Год? Полтора? Хорошо еще, после концерта я сразу затащила тебя к себе домой — а то бы ты еще год не раскачался... Ладно, Эрик. Не буду мешать. Вдруг это судьба? Есть только одно но: носить туфли на высоком каблуке бедной Керри не придется. Когда она босая, вы примерно одного роста, но если ее немного приподнять... А впрочем, это мелочи, верно? Зато у нее роскошная задница, особенно в обтягивающих джинсах. Может, эта королевская задница и заставила тебя действовать невиданными доселе темпами? — Ты, кажется, сказала, что не будешь мне мешать. — Да, да, извини. Продолжай заниматься тем, чем занимался до моего звонка. Желаю всяческих успехов. Кстати, ты знаешь, что у нее увечное колено? Поэтому некоторые варианты любовных утех исключаются. — Фильм уже начался. — Хорошо... Передавай Керри привет. Пока, мой мальчик. На экране инспектор Белл уже приступал к очередному расследованию: засев у себя в кабинете, он внимательно и доброжелательно выслушивал отчеты коллег. Эрик отпихнул телефон и покосился на Керри. — Мама снова терроризировала меня цветочными луковицами. — Это была не твоя мама. Я не идиотка. Звонила Лана. Ее имя отпечаталось крупными буквами в твоих бегающих глазках. — Нет... — Да. Не надо врать. Я даже не исключаю, что среду ты провел у нее. — Откуда такое бредовое предположение?! — Сказала же: я не идиотка. Я купила сегодня в магазине свежую Торонто стар. Там нет твоей колонки — на этой неделе ее писал Эндрю. Спрашивается: почему ты уехал на день раньше и как ты его провел? Наверное, неплохо. Я никогда не забуду, как Лана набросилась на тебя с поцелуями на том злополучном дне рождения. Тошнотворная была картина... — Керри! Какого черта она мне сдалась? Послушай, я действительно соврал про колонку. Я уехал, потому что был зол на тебя. Но всю среду я общался с издателями: вел переговоры, связанные с моими переводами. Могу еще добавить, что ночевал я у себя дома. Эрик обнял Керри за плечи и потянулся к ней. Она сидела недвижно, как каменная статуя. Эрик начал беситься. — Ну почему я постоянно должен оправдываться?! Почему я должен уподобиться твоему кролику? Поманишь — прибегаю и жду, когда погладишь по ушкам. Прогонишь — тихо сижу в уголке и жую морковку. Осталось только бантик повязать... — Нет, Эрик, это недоразумение. Кроликом, если не ошибаюсь, тебя называет все та же Лана. Гладит ли она твои ушки своими тощими когтистыми пальцами, я не знаю. На мой взгляд, в тебе нет ничего общего с моим мягким пушистиком. И бантики кроликам не завязывают — это не кошки. — Керри, напомнить тебе одну дивную испанскую пьесу? Она называется Собака на сене. Ты не видишь никакого сходства между Дианой и собой, а? Диана тоже занималась исключительно тем, что ревновала и артачилась, артачилась и ревновала. — Я не ревную. Вот еще! В конце концов, у меня просто нет такого права — я всего лишь твоя квартирантка. А вот ты ревновал, когда я сообщила, что поеду в Кингстон с другим человеком. У тебя даже лицо перекосилось и почернело от злости — видел бы себя со стороны. Хотя, между прочим, у тебя тоже нет на это никакого права. — А я и не спорю — я ревновал. Как будто для переживаний нужны какие-то права! Почернело лицо? Верно. Да я все четыре дня горел в адском пламени. — Эрик, слово горел тебе не подходит. Знаешь, бешеные всполохи огня — не твоя стихия. Тебя скорее можно представить медленно поджаривающимся на гриле. — Давай не будем снова обсуждать национальные темпераменты! Эти бесконечные дрязги — сомнительное развлечение. Неужели ты не понимаешь? Я только о тебе и думаю последнее время — и днем и ночью. А тебе, по-моему, нравится надо мной измываться. Проверяешь, насколько меня хватит? Я не измываюсь! Я сужу здраво. Мы замкнуты друг на друга уже полтора месяца. Естественно, со временем во мне обнаруживается все больше и больше достоинств — поначалу ты смотрел на меня довольно кисло. А живи мы на необитаемом острове, я бы вообще показалась тебе королевой красоты. Но разве ты испытываешь ко мне хоть какие-то чувства? Ты ведь ни разу не сказал мне ни одного нежного слова! И... что потом? Я уеду в Бентли, а ты выкинешь меня из головы, как свои прочитанные книжки, — обзор готов, больше они не понадобятся. Скажешь, я не права? Эрик вздохнул, обнял Керри, преодолев ее безвольно-слабое сопротивление, и слегка прикоснулся губами к традиционно вспыхнувшей скуле. — Скажу. Просто я так и не научился произносить любовные слова: сам себе не верю. Будь моя воля, я бы растянул этот август лет на пять — пересчитывал твои веснушки, а в свободное время читал вслух сонеты Гарсиа Лорки по-испански... Но только если я тебе не очень противен. — Не противен. Совсем. С первого дня. Ах, ты не понимаешь! — Керри крепко сжала кулачки и несколько раз ударила себя по ноге. — Я сама себя боюсь... — Почему?.. — Эрик продолжал водить пересохшими губами по ее лицу, не очень уразумевая, к чему она клонит. — Ты так хороша... Так обольстительна... Кельтская воительница в тапочках... Ты всех мужчин так мучаешь или у меня особые привилегии? Закрыв глаза, Керри резким движением запрокинула голову на спинку дивана, на ощупь отыскала руку Эрика и стиснула ее в ладонях. — Да он и был у меня всего один... И я с ним никогда ничего не чувствовала... Я, наверное, какая-то ущербная... Господи, мой родной брат — такой жизнелюб, такой бабник, а я... Я делала вид, притворялась... Но это не самое страшное. У него не всегда получалось. То есть сначала вроде бы худо- бедно получалось, а потом вообще никак. И он обвинял меня. Это было ужасно... Мы пытались — раз за разом. И с каждым разом мне становилось все жутче, все тоскливее... Я сидела на кровати и рыдала, а он кричал, что не может довести дело до конца из-за меня. Что с другими у него все нормально. А я не так себя веду, не так смотрю, не пытаюсь его каждый раз заново соблазнить или что-нибудь эдакое придумать... — Как же после этого ты могла что-то почувствовать? Да он просто подонок. Больной подонок. Обвинять женщину подло. И про других он врал — даю стопроцентную гарантию. Ты не ущербная, ты дивная, сексуальная, волнующая... Все еще будет иначе, поверь, — и эта мерзость сотрется из памяти. А ему надо было лечиться. У моей мамы есть один приятель — он очень удачно лечит импотентов, — так, по его словам, они все или по-звериному озлоблены, или сдвинуты по фазе. А иногда и то и другое сразу. Пастушка моя... Сколько же ты с ним мучилась? — Два с половиной года с незначительными перерывами. — Зачем?! — Долго объяснять. — Ну хорошо, не надо. И этот опыт совсем отвратил тебя от нашего брата? Керри молча пожала плечами. Эрик начал гладить ее распущенные волосы. — Хорошо, давай посидим просто так. Я не стану приставать. В испанском языке есть слово guapa — у него сразу два значения: красавица и милая. Я буду называть тебя guapa, ладно?.. Слушай, а что делает инспектор Белл? Наверное, он уже поймал всех убийц, а мы и не заметили... Керри улыбнулась. Ну и ну, — думал Эрик, продолжая поглаживать ее по голове, — какие же у нее должны были развиться комплексы... Какая-то сволочь два года подряд заколачивала ей все инстинкты так глубоко, что она сама теперь не может до них добраться. В то же время она обожает братца- жеребца, у которого с этим никогда не было проблем... Здесь есть над чем поразмыслить. Он и размышлял. Керри сидела не шевелясь и не открывая глаз. Инспектор Белл методично выслеживал преступников. На следующее утро Керри явно была не в духе. На сей раз Эрик сумел объяснить причину ее плохого настроения: скорее всего, она кляла себя за вчерашнее — делать подобные признания малоприятно. Вероятно, интимная обстановка спровоцировала приступ откровенности, но теперь, на ясную голову, Керри было нелегко об этом вспоминать. Она избегала смотреть Эрику в глаза и общалась исключительно при помощи отрывистых междометий и коротких кивков головы. Эрик решил не вызывать огонь на себя и отправился переводить полудетективный венесуэльский роман Ловцы тополиного пуха, герои которого — две сестры и брат (algo raro pero bueno) — на протяжении трехсот страниц делили причитающееся им наследство, попутно рефлектируя и то и дело предаваясь любовным авантюрам. Когда выяснилось, что одна из сестер не может претендовать на миллионы, так как еще младенцем была взята из сиротского приюта, Эрик снял очки и помассировал веки. Пожалуй, стоило сделать перерыв. Равномерное постукивание ножа, только что доносившееся из-за стены, стихло, Керри куда-то умчалась. Эрик добрел до кухни и обнаружил на столе объемную миску с мелко нарезанными овощами: красно-желто-зеленое пиршество красок радовало глаз. Не задумываясь, Эрик погрузил в это витаминное великолепие большую ложку, зачерпнул побольше овощей, отправил их в рот и принялся жевать. Прошло несколько секунд, прежде чем он понял, что совершил страшную ошибку: слезы хлынули в три ручья, словно это от него уплыло миллионное наследство, горло сдавило, на руках стали стремительно появляться и множиться красные бугорки, вокруг которых устрашающе вспухала кожа. Керри появилась в дверях и с ужасом уставилась на него, открыв рот. — Что... — прохрипел Эрик, пытаясь утереть слезы трясущимися, на глазах раздувающимися руками, — что ты туда положила?! — Боже... Сладкий перец... Эрик, милый, прости меня, прости! Я забыла! Настолько быстро, насколько ему позволяли ничего не видящие глаза, Эрик устремился в свою комнату; Керри, жалобно скуля и причитая, последовала за ним. Дело оборачивалось довольно круто: он не нанюхался всякой дряни, а съел ее — это было куда серьезнее. В голове противно зазвенело, пульс явственно учащался, кожа краснела и опухала. Эрик отчаянно рванул ящик стола, тот вывалился, и все содержимое разлетелось по полу. Что-то разбилось. — Что тебе нужно? Я найду! — проголосила Керри, то прижимая ладони к собственным щекам, то робко пытаясь дотронуться до Эрика. — Таблетки... Маленькие, голубенькие... Быстрее, умоляю! Керри рухнула на колени и принялась судорожно рыться в разбросанных по полу бумагах, записных книжках, дискетах, ручках, карандашах, исписанных карточках, рекламных буклетиках, салфетках для очков, открытках, визитках, журнальных вырезках, карманных календариках. Наконец она выудила из кучи упаковку. — Эти?! Эрик выхватил у нее упаковку, с трудом извлек одну таблетку и немедленно уронил ее на пол. Слабым голосом проклиная все на свете, кое-как добрался до дивана, повалился на него и выдавил следующую таблетку прямо себе в рот. — Эрик! Принести воды? Он помотал головой, с трудом преодолевая дурноту. — Пить нельзя. Есть нельзя. Аллергический шок... Давление поднялось, пульс бешеный... Ничего, лекарство скоро подействует. Оно очень сильное... Принеси мокрое полотенце, я обмотаю голову... Керри попыталась подняться, но не смогла — вероятно, ее нога вновь перестала разгибаться. Несмотря на весь ужас своего положения, Эрик не удержался от истерического смеха. — Два инвалида... Дивная парочка... Смешно до слез... — Я сейчас встану, потерпи минуту. Хочешь, я куда-нибудь позвоню, поищу врача? — Нет... Это пройдет. — А лекарство точно поможет? Разве в таких случаях не кладут под капельницу? Будь здесь мама, — подумал Эрик, — она немедленно закатила бы мне внутривенно какой-нибудь мощный антидот. Но у меня, кроме этих таблеток, ничего нет. А даже если бы нашлись ампулы — я все равно не умею колоть себя в вену. — Эрик... Ты весь опух. Мне страшно. — Ничего... Первые сорок минут самые жуткие. Главное, что отек пошел наружу, а не на дыхательные пути. Потом он начнет спадать... Пульс, кажется, уже утихает. Керри наконец с трудом поднялась и ринулась на кухню. Она вернулась с мокрым полотенцем, присела рядом с Эриком и принялась осторожно обматывать его голову. — Ты простишь меня? — Придется. Ох, Керри, лучше бы ты пригласила сюда своего брата-силача, чтобы он меня поколотил. Я бы даже не сопротивлялся: я ведь такой немужественный. — Перестань! Я кругом виновата. Как ты себя чувствуешь? Лучше. Сегодня вечером нужно будет принять вторую таблетку. Этот препарат — еще и сильное снотворное. Высплюсь, а завтра даже не вспомню об этом кошмаре. Хотя, конечно, тряхануло меня здорово... А что я разбил? — Маленькое зеркальце. Я сама потом уберу осколки — ты непременно порежешься. — Нет, я уберу. Опустишься на колени — и твою ногу снова заблокирует... Керри, тебе не смешно? По-моему, общая картина довольно комична. — Мне не смешно. Кажется, твоя шея немного побледнела. Может, лекарство начинает действовать? — Наверняка. Дай мне, пожалуйста, часы. Я измерю пульс. — Я измерю. Керри склонилась над его рукой и сдавила пальцами запястье — ее лицо скрылось за распущенными волосами. Вдруг ее плечи дрогнули, ему на ладонь что-то капнуло. — Это еще зачем, guapa? А если от твоих слез обострится моя аллергия? Керри потрясла головой. — Просто я сейчас кое-что поняла. — Что же? — Я скажу попозже. Знаешь, у жрицы Клиодны были три заколдованные птицы, способные исцелять больных. Если бы я могла позаимствовать у нее хотя бы одну... Приходи в себя, милый. Целый день Керри пыталась ухаживать за ним, как за ребенком, однако вид у нее был самый траурный. Горестное выражение ее лица и трогало, и забавляло Эрика: он то и дело уговаривал Керри не раскаиваться в содеянном. Хотя через пару часов после происшествия отеки и прочие признаки недомогания почти исчезли, Эрик выпил на ночь ещё одну таблетку. Затем ласково поцеловал Керри в щеку и в который раз пообещал назавтра забыть о случившемся. Керри кивнула. — Ты точно будешь крепко спать? — Хочешь задушить меня во сне? Точно. Мне знакомо действие этого снадобья: я не проснусь, даже если из соседнего сада стартует космическая ракета. — Спокойной ночи, Эрик. Не думай обо мне плохо. — Не буду ни при каких обстоятельствах, guapa. Утро вторника выдалось чудесным: бархатным и мягким. Чуть приглушенное облаками солнце заставляло сиять и переливаться кроны исполинских буков; укрытые в их тени ясени лишь изредка ловили чуткими листьями случайный блик, скользнувший с более высокого соседа. Постояв немного у окна, Эрик определил, что вполне отошел от вчерашней встряски; отражение в зеркале сказало о том же — сыпь и отеки сгинули бесследно. — Изумительный препарат, — резюмировал Эрик и вышел в гостиную. Он хотел еще до завтрака переправить кресло на веранду, чтобы Керри могла вдоволь накачаться на солнышке, и уже потащил его к двери, но остановился, увидев на столе стопку листов бумаги, придавленных керамическим кувшином. Сразу же ощутив неприятное посасывание под ложечкой, он медленно вытянул исписанные крупными размашистыми буквами листки. Эрик! Я поняла, что не могу больше здесь оставаться. Не должна. Это трудно объяснить. Если я останусь, получится, что я ставлю какой-то дикий эксперимент: проверяю с твоей помощью собственную нормальность (ненормальность). Скорее всего, в подобном опыте я потерплю фиаско. Но я слишком хорошо к тебе отношусь, чтобы ты страдал из-за меня. Не страдал, нет. Может, ты надеешься? Чего-то ждешь? Я тоже: очень, очень! Но я не хочу — не хочу, чтобы ты разочаровался. Возможно, тебя разочарую я. Возможно, ты разочаруешься в себе, если не сумеешь пробить эту броню моей бесчувственности. Я не хочу ни того ни другого. Я хочу быть с тобой. Ты замечательный, порой ты поражаешь меня своими суждениями. Но, как бы то ни было, все равно ничего не выйдет. Мне придется уехать. А может выйти и по- другому: если вдруг у нас все получится, как же потом я смогу существовать без тебя? Я не хочу искать кого-то другого. Мне проще оставить все как есть. Даже к лучшему, что между нами ничего не произошло. Я не хочу перечитывать, что я написала. Скорее всего, бред, но ты поймешь. Ты ведь всегда все понимаешь... Ты удивительный. Я безнадежна? Наверное. Я состою из одних недостатков, нельзя же всерьез считать достоинством мои кулинарные способности! Не податься ли в кухарки?.. Эрик, я забрала только одну сумку и ноутбук. Все остальное я сложила очень аккуратно (надеюсь, я тебя не разбудила?) и оставила наверху. Потом попрошу кого-нибудь из знакомых все забрать. Только не Кевина, не волнуйся! Я буду вспоминать мост на пруду с кувшинками. На золотом пруду. Возможно, я когда-нибудь приеду посмотреть на него еще раз. Нет, не приеду. Керри. P.S. Это я дописываю уже Внизу. Я заглянула в твою комнату. Ты спишь, как младенец. Я тебя, к счастью, не разбудила. Занавески закрыты, и в сумраке трудно понять, но, по-моему, ты в порядке. Слава богу. По крайней мере, я уезжаю успокоенная. Хотя... Сейчас я бы не назвала себя спокойной. Если захочешь, позвони мне. Нет, лучше не надо. Я должна сказать еще что-то очень важное, но не могу сообразить что. Может быть, я когда-нибудь выучу испанский язык. Пока! Твоя Керри. Слово твоя было дважды подчеркнуто. Эрик молча положил листки обратно под кувшин и с усилием отодвинул кресло на место. Потом пошел на кухню, включил электрочайник, насыпал себе в чашку кофе с сахаром и стал ждать, пока закипит вода. Завтракать не хотелось. Выпив кофе, Эрик вернулся в гостиную, уселся в качалку и перечитал письмо. Потом сложил листки вчетверо и зачем-то спрятал в карман. Потом потянулся к подоконнику, взял с него забытую соломенную шляпу и принялся разглядывать ее поля, уже успевшие обтрепаться и выгореть на солнце. Потом положил шляпу себе на колени, выдернул из нее одну соломинку и, крутя ее в пальцах, начал негромко декламировать: — Я боюсь потерять это светлое чудо, Что в глазах твоих влажных застыло в молчанье, Я боюсь этой ночи, в которой не буду Прикасаться лицом к твоей розе дыханья. Я боюсь, что ветвей моих мертвая груда Устилать этот берег таинственный станет; Я носить не хочу за собою повсюду Те плоды, где укроются черви страданья. Если клад мой заветный взяла ты с собою, Если ты моя боль, что пощады не просит, Если даже совсем ничего я не стою, - Пусть последний мой колос утрата не скосит, И пусть будет поток твой усыпан листвою, Что роняет моя уходящая осень. Эрик не смотрел на часы и не знал, сколько времени он просидел в кресле со шляпой на коленях, но солнце уже переместилось в другой угол сада, когда за стеной послышались шаги и раздался глухой удар, словно на пол веранды бросили какую-то тяжелую ношу. Дверь приоткрылась, и в нее протиснулась запыхавшаяся, раскрасневшаяся Керри. — Эрик... Я подумала... То есть я поняла... — Поразительно. Ты опять что-то поняла — в тридцать третий раз за последние двое суток. Далеко успела уехать? — До Бэнкрофта. Там я вышла и пересела на автобус, идущий в обратную сторону... Бог мой, ты давно держишь в руках мою шляпу? — Часа два. — Теперь понятно, почему я вылезла в Бэнкрофте... Знаешь, у берегов Ирландии водятся морские девы — мерроу. Они очень своевольны, коварны и часто губят людей. Но у каждой мерроу есть волшебная шляпа. Так вот, если ее украсть, мерроу не сможет вернуться в море. Она будет покорна тому, кто владеет ее шляпой... Лучше отдай ее мне. — Ну уж нет! — Эрик поднялся. — Я не отдам тебе ни шляпу, ни твое письмо, ни даже твои многотонные сумки с барахлом. Иди сюда, чертова морская дева... Керри покорно приблизилась и сама стянула с Эрика очки. Впервые он целовал ее, абсолютно уверенный, что она никуда не улизнет. Он сделал небольшую паузу лишь для того, чтобы глотнуть воздуха и откинуть с ее лица растрепавшиеся волосы. — Que bueno, — прошептала Керри. — А? — ошеломленно спросил одурманенный, плохо соображающий Эрик, напрочь забыв, что вообще-то ему знаком язык, на котором прозвучали эти слова. — Не отвлекайся. Я только хотела сказать... Я люблю тебя, чертов слепой аллергик! Кресло поскрипывало, продолжая бесцельно качаться. Брошенная на него соломенная шляпа соскользнула на пол, Эрик задел ее ногой, и она жалобно хрустнула, продавленная обрушившимся на нее бамбуковым полозом. Но свидетелем безвременной кончины шляпки стало только кресло, которое с истинно восточной невозмутимостью следило за разворачивающимися перед ним событиями. Сколько оно уже видело подобных сцен за восемьдесят лет! И сколько еще увидит — бамбук прочен и долговечен. С высокого ясеня за окном спорхнул первый желтый лист, отчего-то вздумавший открыть сезон листопада в самой середине августа.

Закладка в соц.сетях