Жанр: Любовные романы
Ты будеш страдать, дорогая
...голову.
От того, что она услышала, ее окатило холодным потом. Горький вердикт не
оставлял места для сомнений. Фелипе внезапно захотел избавиться от нее и
требовал от Агустина, чтобы тот сделал это за него. Джемма поспешно
удалилась в сторону кухни.
— Сегодня у меня нет работы, — сообщила Кристина Джемме, подавая
завтрак. — Я сидеть для вас целый день.
Девушку переполняло нетерпение увидеть себя навеки запечатленной на холсте,
и Джемма заставила себя улыбнуться. Потрясение от услышанного обрывка
разговора еще не прошло.
— Мне это подходит, но...
— Но мне не подходит, — прервал ее Фелипе, молнией врываясь на
кухню.
Кристина залилась румянцем, а Джемма постаралась взять себя в руки. Каким бы
ни был ответ Агустина, он явно не подошел Фелипе: он был в ярости.
— Джемма сможет потратить на тебя только час — не больше! — жестко выговорил он Кристине.
Та кивнула, быстро поставила его завтрак на стол и поспешно выскочила из
кухни.
Джемма пыталась заставить себя проглотить хоть кусочек.
— В чем дело? — мрачно бросил он.
— В тебе, — ответила она. — От плохого настроения у меня
пропадает аппетит.
— И с чего же у тебя плохое настроение? Плохо спала? — Он налил ей
кофе и положил сахар — точно так, как делал в Лондоне. Этот жест больно
ударил по ней.
— В дурном настроении вовсе не я, а ты! Я-то как раз спала превосходно,
чтоб ты знал, — солгала она. — А вот тебе это явно не удалось!
— Я вовсе не в плохом настроении.
— Не хотела бы я быть рядом, когда это случится! — вставила
Джемма.
— Подожди, ты еще увидишь мою ярость в полную мощь; добавлю, что если
ты не прекратишь ковыряться в тарелке, то можешь стать свидетельницей этой
ярости гораздо раньше, чем думаешь. Ты же знаешь, что я не выношу, когда
портят еду.
Джемма намеренно долго крутила на тарелке кусочки бекона, пока наконец не
соорудила подобие пирамиды с помидором на самой верхушке.
— Прекрати это чертово ребячество! — мрачно приказал он и с такой
силой сжал ее ладонь, что едва не расплющил пальцы.
— Больно, — буркнула она.
— Прекрасно, так и должно было быть. — Он отпустил ее, и Джемма
потерла пальцы, преувеличенно сильно морщась, чтобы он не догадался, что
боль не столь уж и сильна.
— Почему ты так внезапно решил от меня избавиться? — напрямик спросила она. Он нахмурился.
— О чем ты говоришь?
Ничего не поделаешь, придется признаться.
— Я слышала твой телефонный разговор с Агустином.
— Опять следишь за мной...
— Нет! — оборвала Джемма. — Я не подкрадывалась на цыпочках,
пытаясь за тобой шпионить, мне это не интересно. Просто ты так орал, что
слышно было, без сомнения, во всей округе.
— Ну, и что же ты услышала?
— Что ты хочешь избавиться от меня и требуешь от Агустина, чтобы он это
сделал как можно быстрей.
— Слышала и свое имя, не правда ли? — последовал его язвительный
вопрос. Джемма прикусила губу.
— Нет... нет... Но я решила...
— В таком случае ты решила неверно. А в будущем не прислушивайся к
разговорам, которые тебя не касаются.
О ком же он тогда говорил? Может, о ком-то из персонала? Она не стала
спрашивать.
— До приезда Агустина я бы хотела воспользоваться студией. —
Джемма, взяв нож и вилку, продолжила завтрак.
— Нет проблем.
Удивленная, она подняла на него глаза. Ей казалось, что он будет возражать.
Он взглянул на часы, и Джемма догадалась, что это не неожиданная мягкость с
его стороны — ему было просто некогда спорить.
— Я подумала, что использую портрет Кристины в качестве пробы.
— Делай как хочешь, — буркнул он, вытер рот салфеткой и встал из-
за стола.
— Куда ты идешь? — Она тут же поняла, что глупо спрашивать об
этом.
Фелипе насмешливо приподнял бровь.
— Ты говоришь как истинная английская жена, — ответил он на
удивление нежно, потом наклонился, приподнял ее подбородок и приник к ней
долгим поцелуем. — Будь поблизости, когда я вернусь, —
насладившись поцелуем, приказал он.
— А ты говоришь как чертов латиноамериканский муж, — сквозь зубы
процедила она, когда он вышел из кухни, похлопывая хлыстом по сапогам.
Джемма допила кофе и отправилась на поиски Кристины. Один час, сказал
Фелипе, но не уточнил — какой именно. Так что, наверное, лучше всего
поработать, пока он возится с лошадьми.
Прежде чем позвать Кристину, Джемма заглянула в студию. Там была безупречная
чистота. Кому-то было приказано все здесь как следует убрать. И совершенно
ясно, что Кристина этим не занималась, поскольку она нерешительно
остановилась на пороге, испытывая не меньший страх, чем кошка, которую
заставляют прыгнуть в бурлящий поток.
— Это можно? — округлив глаза, спросила она Джемму. — Только
я здесь раньше не бывать. Сеньор де Навас — он нет любить здесь кто-то.
Джемма нервничала, открывая дверь в студию, как будто они с Кристиной
намеревались осквернить своим присутствием гробницу Тутанхамона. Кристина,
казалось, считала Агустина людоедом, Фелипе находился с ним в состоянии
войны — и речь шла о человеке, который был ее отцом! Интересно, что бы
подумал Фелипе, узнай правду? Но Джемма постаралась подальше спрятать эти
мысли, так же как ее мама спрятала свою тайну много лет назад. Сейчас ей в
первый раз стали понятны попытки матери отговорить ее от поездки сюда.
Час сеанса пролетел быстро. Кристина освоилась и рассказала Джемме о своем
романе с Майком, о том, что Майк собирается поступить на службу в самую
крупную авиакомпанию Северной Америки и взять с собой Кристину. Они будут
вместе путешествовать по свету. Джемму вдруг поразила мысль, что девушка ни
разу в жизни не была дальше Каракаса. Она завидовала наивности Кристины, ее
детской радости, она завидовала ее любви.
— Я волноваться за сеньор де Навас, он не любить тут люди, но Фелипе
говорить, хорошо, значит, быть хорошо, — бормотала Мария, подавая им в
конце сеанса напитки.
— Вы имеете в виду — то, что открыли студию?
— Si. Он никогда не открывать студию после день свадьбы.
— Она была построена, до свадьбы? — Джемма знала, что не должна
спрашивать, но не смогла удержаться.
— Si. Сеньор де Навас, он ездить в Европу долго, для дела своего папы.
Он встречать женщину-художницу, как вы. — Мария рассмеялась. —
Студию он делать для нее, но она нет приезжать. Потом он жениться... — Она
замолчала, устремив взгляд через плечо Джеммы в сторону тропинки и двойной
двери в кабинет Агустина.
Дверь была распахнута, и по изумлению на лицах Марии и Кристины Джемма
догадалась, что это случилось впервые. К студии приближался Фелипе.
— Мы идти, — пробормотала Мария, взглянув на дочь.
Когда Фелипе появился на пороге студии, Джемма мыла в раковине кисти.
— Ты всегда так действуешь на прислугу, что она в панике бежит от
тебя?..
— Ничего подобного.
— Они явно заторопились.
— У них есть обязанности. Мария — превосходная экономка, и график у нее
довольно плотный. Мне нравится, — сказал он, и Джемма повернулась,
чтобы посмотреть, что заставило его сменить тему. Он рассматривал портрет
Кристины.
Джемма не смогла сдержать волнения при виде его фигуры у холста. Яркий
румянец залил ее щеки, а сердце болезненно сжалось. На Фелипе все еще была
одежда наездника, белые брюки, сейчас в пыли и комьях грязи, обтягивали
икры.
Черная тенниска на груди прилипла от пота, а на лбу и волосах блестели
капли, как будто после бешеной скачки он просто засунул голову под струю
воды. До нее доносился мужской запах, смесь одеколона и его собственного
терпкого аромата. Кисти выпали из ее рук в раковину.
Она принялась сосредоточенно собирать их и лихорадочно мыть, изо всех сил
борясь с предательским желанием, которое он вызвал в ней.
— Ты все забываешь, что я знаю тебя, Джемма, — пробормотал он ей
на ухо и, обхватив за талию, с силой прижался к ее спине.
— Не смей! — крикнула она, пытаясь вывернуться из его рук, но он
сжал ее так, что она едва могла дышать.
— Я всегда возбуждал тебя после своих тренировок, верно? Только сегодня
я не тренировался, радость моя. Я заставлял своего племенного жеребца
забраться на...
— Прекрати, — прохрипела она, изо всех сил извиваясь, чтобы
высвободиться из кольца его рук. Но эти руки внезапно крутанули ее, и она
оказалась лицом к нему, он сжал ее плечи и навалился на нее всей тяжестью,
так что край раковины больно впился ей в спину.
— Тебе бы стоило прийти и посмотреть, querida: каких-нибудь пара
движений — и готово...
— Тебя зажигают подобные вещи, не так ли? Да ты сам — животное! —
выпалила она.
— Нет, ты. И весьма сексуальное. Меня зажигаешь ты, а не лошади. —
Его губы дразнили ее, соблазняли, но он еще сдерживал натиск, дожидаясь,
когда она отзовется.
Джемма отчаянно сражалась изо всех своих сил — ничтожных по сравнению с его
мощью.
Она хотела упереться ему в грудь кулаками, но не смогла, потому что он
стальной хваткой стиснул ее запястья и прижал ее руки к бокам. Но ее
внутренняя борьба была ему неподвластна. Здесь все зависело только от нее
самой, однако Джемма чувствовала, как ее с каждым мгновением предательски
покидают силы. Фелипе понял, что плотина рухнула, сметая на своем пути
остатки ее сопротивления. И тогда жар его поцелуев усилился, и раствориться
в них стало для нее неизбежным.
Они снова вместе, она опять в его объятиях! От сдержанности Джеммы не
осталось и следа. Фелипе безошибочно уловил нужный момент, чтобы отпустить
ее руки, и позволить им взлететь вверх, и запутаться в его еще влажных
волосах. С его губ сорвался стон. Глубокий, как океан, этот стон обдал огнем
ее грудь, когда Фелипе рванул на ней рубашку.
Изголодавшимся младенцем припав к ее соскам, Фелипе увлек ее на кушетку.
Коснувшись спиной теплого шелка, она издала отчаянное
Нет!
, но тщетно —
когда он опустился рядом с ней, весь ее протест утонул в стремительном
потоке желания.
Его губы не отрывались от ее лица, а руки колдовали над телом, мастерски
избавляя его от одежды. И вот уже на ней не было ничего, кроме узеньких
шелковых трусиков.
Непроницаемо-темные глаза Фелипе ощупали ее почти обнаженную фигуру, и лишь
затем он склонился над ней, приник губами к животу, лаская языком
пульсирующую плоть, пока она не застонала.
Это была пытка, заставлявшая Джемму висеть между небом и землей и мечтать о
взрыве облегчения. Она знала, что Фелипе не остановится — во всяком случае,
на этот раз.
Сдвинув трусики, он провел кончиком пальца по темному шелковистому
треугольнику интимным, чувственным, ищущим жестом. Нежно, о Боже, как нежно
прикасался он, уводя ее на грань восторженного взрыва. В этот искрящийся,
пронзительный миг приближающегося экстаза она знала, что он не остановится.
Как он умен, как хорошо знает ее...
Губы Джеммы приоткрылись в жалобном всхлипе:
— О Фелипе...
Эхо повторило ее слова, а вслед за ними и гортанный, победный стон Фелипе.
Его движения ускорились, уверенные, властные, потому что он знал, что она
уже далеко за гранью реальности. Извержение хлынуло яростными, раскаленными
добела потоками, перед которыми сопротивление Джеммы оказалось бессильным.
Приблизив губы к ее рту, — он остановил ее последний крик, полный
страдания и муки.
Он жарко дышал ей в лицо, и Джемма, в душе сама извиваясь от боли, поняла,
что и он страдает тоже. И тогда хлынули слезы. Она оплакивала себя, его, их
любовь, в которой все пошло вкривь и вкось.
Фелипе осушил влагу с ее щек и отстранился, чтобы взглянуть на нее и
пригладить ее густую, роскошную шевелюру. Он открыл рот, и Джемма
напряглась, будто струна, в ожидании неизбежной, как ей показалось, злой
насмешки.
Он нежно провел пальцами по волосам, по-хозяйски накрутил на них длинные
локоны.
— Тебе вдут длинные волосы, — мягко шепнул он. — Если бы ты
верила мне, Джемма, я был бы рядом и увидел бы, как они растут. — И
вдруг его глаза сверкнули злостью, будто он обнаружил обман. Хлестнув прядью
ей по лицу, он поднялся с кушетки и вышел — без единого прощального взгляда.
Глава 5
Действительность оказалась ужаснее самых страшных предположений Джеммы.
Жестокость к унизительное оскорбление Фелипе потрясли ее до глубины души.
Она избегала его уже два дня. А может, все было как раз наоборот: это он
избегал ее. Она была слишком ошеломлена, чтобы разобраться. Ей было лишь
известно, что они не встречаются сознательно, и это почему-то мучило ее даже
больше, чем столкновение лоб в лоб.
Он точно знал, что сотворил с нею. Унижение оказалось меньшим из зол. Он
понимал, что заставил ее еще больше жаждать его.
Джемма презирала себя и ненавидела Фелипе за то, что тот своего добился. Но
в то же время она не могла истребить и своей любви к человеку, который
обращался с ней жестоко, безжалостно и который не испытывал ни малейшего
сострадания, доводя ее до страшных мучений. И все равно чудесные дни,
проведенные в Лондоне, навечно остались в ее памяти. Именно это
противоречие, эту проблему она пыталась для себя разрешить. Там они любили
друг друга, и Фелипе был самым совершенным из любовников. Как он смог до
такой степени перемениться? Если же он действительно все еще любит ее, то
почему мучил и продолжает мучить? Помня об абсолютном, почти роковом слиянии
их тел, как он смог удержаться от обладания ею?
— Агустин вернется завтра вечером. Джемма оторвала взгляд от портрета
Кристины, на котором оставалось сделать несколько завершающих мазков. Уже
темнело, и она собиралась закончить работу. Портрет заполнил ее время, и она
была этому рада.
— Хорошо, — буркнула она и снова обернулась к полотну, не желая
встречаться глазами с Фелипе. Он, казалось, совершенно не изменился, в то
время как в ней, она это знала, перемены очевидны. Сегодня утром она
заметила синеву под глазами, да и сами глаза потеряли даже остатки того
блеска, который чудом сохранялся в последние полгода. Она и выглядела, и
ощущала себя уставшей и мрачной.
— Ты довольна портретом? — Фелипе остановился прямо за ее спиной.
— Да, — сухо констатировала она. — В котором часу он приедет?
— К ужину, в девять. Ты, разумеется, оденешься. Итак, сегодня — наш
последний вечер вместе. Ты, разумеется, разденешься.
Джемма в бешенстве развернулась к нему.
— Мне ни капельки не смешно! — вскипела она.
— Вижу. — Он скривил рот в насмешливой улыбке. — Дело в том,
что я и не предполагал тебя насмешить. К сексу я отношусь серьезно.
— Ну так вот, можешь относиться серьезно к своему сексу где-нибудь в
другом месте. Если хочешь знать — и это, без сомнения, доставит тебе
громадное удовольствие, — ты выиграл, Фелипе.
Ты измучил меня, наказал, унизил, и больше к этому уже добавить
нечего! — Она окатила его ледяным взглядом.
— Это тебе так кажется, я же позволю себе не согласиться. Я жажду
полного удовлетворения, радость моя, сексуального и морального. Я жажду
услышать твои стоны, когда у тебя не останется сил для слов. Я жажду
увидеть, как ты уедешь отсюда абсолютно раздавленной.
— А я жажду увидеть тебя мертвым! Он улыбнулся и кончиком пальца
приподнял ее подбородок.
— Мертвый любовник тебе уж совершенно ни к чему.
— А живой меня очень скоро уморит!
— Si, querida, твои глаза мне о многом сказали. Может ли такое быть,
что ты плохо спишь? Может ли такое быть, что ты мечтаешь о моих ласках?
— А может ли такое быть, что меня от тебя тошнит — в прямом смысле?
Его губы прильнули к ее, и, как всегда, она оказалась к этому не готова.
Господи, хоть когда-нибудь она сделает что-нибудь вовремя? Ведь она
представляла себе этот момент, ловко уклонялась от его воображаемого
прикосновения. В мыслях ей удавалось с ним справляться, но в жизни все было
бесполезно.
Его пальцы погладили нежную кожу ее шеи, и она изогнулась в попытке избежать
контакта с ним, но он намертво прижал ее к себе одним-единственным мощным
движением ладони на ее талии.
Поцелуй становился все глубже, все жарче, и у Джеммы свело живот от самого
настоящего страха. Он хотел ее, игра закончилась. Но нет, только не сейчас,
нет, вообще никогда!
Оторвав губы от его рта, она уперлась кулаками ему в грудь. Его пальцы
сомкнулись на ее запястьях, и он прижал ее руки к бокам.
— Ты негодяй! — крепко зажмурившись, процедила Джемма.
— Дотронься, — хрипло шепнул он, нежно гладя ее яростно стиснутые
кулаки.
— Ни за что!
— Сделай это, Джемма. — Его голос вдруг волнующе переменился.
Мягкий, гортанный, он мгновенно вызвал в ней желание.
Ужасаясь себе самой, Джемма пыталась не дать кулакам разжаться, но это было
просто невозможно. Они действовали по собственной воле, как будто отделились
от ее тела, как и ее здравый смысл. Дрожащие пальцы прикоснулись к грубым на
ощупь джинсам. Джемма медленно открыла глаза, чтобы увидеть его в тот миг,
когда ее ладонь нежной лаской отозвалась на его просьбы. Его темные глаза
почернели, веки отяжелели и опустились от сжигавшей его страсти.
Джемма понимала, что нужно оттолкнуть его, убрать руку, показать, что она
тоже умеет причинять боль. Но он задвигался в одном ритме с ее ладонью, и
она, завороженная, знала, что не сможет заставить его страдать. Это было
выше ее сил. Да, он ее мучит и, возможно, еще будет мучить, но она все равно
не в силах ответить ему тем же.
Почувствовав, что она уже не кинется на него, он отпустил ее руки, взял ее
лицо в ладони и прильнул к ней поцелуем, не замедляя нежного покачивания
бедер.
Этот поцелуй наполнил ее надеждой, что он не станет продолжать свое жестокое
наказание, что вместо этого он шепнет ей о любви и желании. И скажет, что
месть его — лишь сладость страсти.
Обхватив руками ее бедра, он на мгновение прижал ее к себе.
— Позже, querida, позже, — гортанно выдохнул он.
— Опять! — горестно всхлипнула Джемма, обратив на него круглые от
ужаса глаза. — Да будет ли конец твоей чертовой жестокости? Прекрати,
Фелипе, я умоляю тебя, прекрати!
Он крепко держал ее извивающееся тело, но ярость придала ей сил, она
вырвалась из его рук и, всхлипывая, выскочила из студии.
У себя в комнате она рухнула на кровать и уставилась на вентилятор на
потолке. Плетеные лопасти, вращаясь, постукивали в такт круговороту ее
смятенных чувств и глухому биению пульса страсти в ее венах.
Он сделал это снова, он соблазнил ее, искушая до тех пор, пока она не
потеряла способность отличить добро от зла. Боже милостивый, но что же он с
собой-то делает? Ей не удавалось и близко подобраться к пониманию его
способа мышления. Они такие разные, их отличает не только пол, но и место
рождения. В ней течет европейская кровь, а в нем — пылкая кровь
латиноамериканца. Она сказала матери, что Латинская Америка — другая
планета, и это верно. Именно другая. Из другого созвездия.
Поздно вечером она стояла у окна, разглядывая небесные светила, как вдруг
одна мысль, такая странная, пришла ей в голову. Ведь она дочь Агустина де
Наваса. Она сама наполовину латаноамериканка! Мысль эта еще жила в ее
сознании, когда у двери послышался звук шагов.
— Ты опять отказываешься со мной ужинать? Он стоял на пороге в вечернем
костюме, и у Джеммы в который раз упало сердце. Какой Фелипе красивый! Его
элегантность, его мощь, подчеркнутые черным цветом, вновь сразили ее. Она
снова обратила глаза на звезды, твердо решив побороть свою слабость.
— А ты что предполагал? — напрямик спросила она.
— Я предполагал поужинать с тобой...
— А потом ты предполагал подняться сюда и заняться со мной любовью?
— Почему бы и нет? Ведь это то, чего мы оба хотим, не так ли?
Она услышала его приближающиеся шаги и вцепилась в подоконник. Плохо, что
она не одета. Предупредив Марию, что ужинать не будет, Джемма искупалась и
собиралась лечь в постель. Под халатиком на ней не было ничего — ничего,
кроме сожаления о своей глупости и недальновидности. Она была уверена, что
он не замедлит этим воспользоваться.
— Ты даже подготовилась к моему приходу, — пробормотал он и
развернул ее к себе лицом.
— Я тебя насквозь вижу! Мой халат ты воспринимаешь как приглашение. Я
намеревалась пораньше лечь в постель, Фелипе. Но отнюдь не с тобой.
— Но никого другого у тебя на уме не было, верно ведь? — хитро
прищурился он.
— Как же ты самоуверен! — парировала она. — Неужто ты в самом
деле полагаешь, что после тебя у меня никого не было? — Может, это как
раз то, что нужно. Этот ответ, конечно, умаляет ее достоинство, но ради
избавления от него стоит упасть в его глазах.
— Насколько я понимаю, ты вполне способна проложить путь через постели
всех гвардейцев конной кавалерии, но вот в чем я не сомневаюсь, так это в
том, что ни один из них не способен дать тебе то, что даю я.
— И ты гордишься этим? — фыркнула она ему в лицо. — Твоя
жизнь, Фелипе, похоже, вращается исключительно вокруг секса. Ты говоришь о
мести, о мучениях — и все это сексуально ориентировано. А как же чувства,
любовь, забота, радость и горе на двоих? И я сейчас не имею в виду радости
кувырканий в постели!
— Любовь и секс занимают в моей жизни равное место, Джемма. Я больше не
могу заниматься сексом, не испытывая любви. Вот почему после тебя я не мог
быть ни с одной женщиной...
— Но пытался, не правда ли? — набросилась она. Что за глупейший
вопрос! Ведь у него была Бьянка!
Не ответив на ее ребяческое замечание, он продолжал:
— Вот почему ты заплатишь за мое рабство. Ты разрушила мою жизнь...
Она рванулась мимо него и широко распахнула дверь.
— Ты сам разрушил собственную жизнь, когда бросил меня и уехал со своей
кузиной. А теперь ты можешь точно так же покинуть и мою комнату, Фелипе,
потому что я больше не приму никаких обвинений за твое душевное состояние.
— Зато полностью возьмешь на себя ответственность за мое физическое
состояние, — грубо обрезал он.
Как это ему удалось, для нее так и осталось загадкой, но он молнией
перелетел комнату и оказался рядом с ней. Его рука взметнулась над ее
головой, и Джемма съежилась, решив, что он ударит ее. Но его ярость
обрушилась на дверь, с треском захлопнувшуюся у нее за спиной; Прежде чем
она успела хотя бы охнуть, он придавил ее к двери, ладонями прижав ее руки к
стене.
— Что... что ты собираешься делать? — дрожащим голосом шепнула
она.
— Что мы собираемся делать? Может, хочешь сначала поговорить? Помню,
тебе это нравилось. Наше любовное воркование. Что я буду для тебя делать и
что ты будешь делать для...
Наклонив голову, она попыталась выскользнуть из-под его рук, но он снова ее
опередил. Поймал и сжал в кольце объятий.
— Какого дьявола и куда ты думаешь сбежать? Может, прямо в постель? Не
в силах дождаться, радость моя? Ты всегда была так чертовски, так
соблазнительно готова...
И тогда она замахнулась на него. Ее изящная ручка художницы с неизвестно
откуда взявшейся удесятеренной силой поднялась, чтобы ударить его, но так и
не достигла цели. Он перехватил ее с поразительной ловкостью. Его взгляд
встретился с ее, и в блеске глаз Фелипе она не увидела вражды. В них
светилось нечто другое, казалось, давно ею забытое. Он медленно поднес ее
ладонь к губам.
У нее перехватило дыхание от нежности его прикосновения, когда он легонько
провел языком по маленькой ладони, такой пылающей, как будто она все-таки
добралась до его щеки. Голова Джеммы отклонилась назад, и девушка
зажмурилась в отчаянной попытке удержать слезы. Она прочитала любовь в его
глазах, ощутила эту любовь в нежности его губ. Наказание таким быть не
может, нет!
О Боже!.. Все-таки это произойдет, а у нее уже
...Закладка в соц.сетях
