Жанр: Любовные романы
Бесстыжая
...рекрасно знаешь, не правда ли, Джесси? Шелби заявила, что в тот
вечер Хэнк пришел домой после драки в баре пьяный в стельку и ударился
головой о каменную плиту времен Бена Франклина; Все знали о том, что Хэнк
был пьяницей, и полиция была готова верить Шелби до тех пор, пока ты не
сказала, что в ту ночь я был там и что мы с Хэнком подрались.
— Шелби специально врала, чтобы защитить тебя, — быстро, но твердо
сказала Джесси. — А я — нет.
— Ах... так я имею честь разговаривать с борцом за правду. Вот оно что.
Благородная Джесси. А тебе не приходило в голову, что я мог бы провести за
решеткой очень много времени, да и Шелби — за дачу ложных показаний — тоже?
Ветер шумел в деревьях, окружавших ущелье. Иногда сквозь дымку пробивалось
солнце, освещая сад тут и там. Лезвия ножниц, которые Джесси по-прежнему
держала в руках, блестели под бледно-золотыми лучами. Джесси опустила
голову, ее сердце отчаянно билось.
Лучше бы ты убила меня, Джесси. Ты очень
скоро пожалеешь о том, что этого не сделала
. Его слова отложились в памяти
навечно. Теперь она почувствовала содержавшуюся в них угрозу беды еще более
реально, чем в ту ночь, когда он произнес их.
— Шелби исчезла после окончания следствия, — продолжал Люк, как
будто не замечая рассеянности Джесси. — А потом Саймон заставил меня
уехать из города. У меня просто не было возможности поговорить с твоей
сестрой о той ночи, и я не знал, что она была беременна. Мне всегда хотелось
услышать ее версию.
— Не надо, — сказала Джесси. Если она и сомневалась — или хотела
сомневаться — в том, что этот человек — ее враг, то теперь все колебания
улетучились. Он уже начал свое расследование и явно собирался дергать за все
ниточки, пока не докопается до правды, пока не распутает этот змеиный клубок
тайн, берущий начало в той жестокой, бесконечной ночи.
— Не впутывайся в это, — хриплым голосом предупредила его
Джесси. — Ты и представить себе не можешь, во что ты влез, Люк. Если ты
намерен продолжать, то знай, что сделаешь больно всем нам.
— Всем нам? Что ты имеешь в виду?
Она сказала ему слишком много. Резко отвернувшись, Джесси стремительно пошла
к дому. Люк следил за ней взглядом в некотором оцепенении. Если Джесси Флад
по-прежнему питала какую-то ревность к своей старшей сестре, это было
совершенно напрасно. Шелби с ее бирюзовыми глазами и соблазнительной улыбкой
представляла для него огромный интерес, когда он был подростком, но эта
женщина...
Джесси была солдатом, который пойдет на все, чтобы защитить свое кровное.
Люку никогда не была присуща такая первобытная, безжалостная смелость. Из-за
этого он почти простил ей то, что она стреляла в него. Кроме того, было
очевидно, что она хочет что-то защитить, и Люк собирался выяснить, что
именно, намереваясь пробиться сквозь запертую дверь в тайную жизнь Джесси
Флад, какова бы она ни была. Он уже забрался в какие-то никому не известные
закоулки этой старой и запутанной истории с Хэнком Фладом, которая должна
была дать ответы на его бесчисленные вопросы. Люк вдруг понял, что наткнулся
на гордиев узел, который явно ждал его, человека, который потянет за нужную
ниточку.
Джесси шла к дому пружинистой походкой, свирепая, как ревнивая богиня,
готовая метнуть молнию. Люк почувствовал, что его к ней неудержимо влечет.
Большую часть своей взрослой жизни он был поглощен стремлением вернуть себе
владения своего отца — то, что должно было принадлежать ему по праву
наследования. Но теперь он спрашивал себя, удовольствуется ли он этим, или
же ему захочется чего-то большего.
Глава 9
Нью-Йорк Ресторан в Манхэттене был залит мягким, приглушенным светом. В его
затененных уголках сидели романтические парочки, словно скрываясь от всего
окружающего мира. Блюда здесь подавались строго континентальные, очень
изящно украшенные, но простые. Мебель и посуда были черными, скатерти —
безупречно белыми, а приборы — позолоченными. Каждый стол украшала одинокая
элегантная белая лилия — резкое пятно, не нарушавшее, однако, общей
гармонии. Украшенный безделушками из желтой латуни, литографиями и
оригинальными светильниками зал напоминал бар 20-х годов, в котором
незаконно торговали спиртным.
В узкой нише в стороне от общего зала сидела холеная брюнетка. Она была одна
и явно скучала. Словно компенсируя отсутствие спутника, она поглаживала
своими длинными пальцами тонкие стенки бокала с шампанским, как будто это
была игрушка для взрослых.
В черных туфлях на высокой шпильке, мини-юбке и пиджаке, напоминавшем
смокинг, она вполне могла сойти за топ-модель. Три нитки белого жемчуга
украшали изящную шею, а в петлицу был вставлен бутон розы. Это была Иезавель
90-х, одетая по всем канонам современности, достаточно надменная, чтобы при
одном взгляде на нее у любого мужчины потекли слюнки. И она прекрасно это
знала — лучше, чем все окружающие. Она считала, что нет мужчины, который не
клюнет на такую сексуальную штучку. У всех, кого она встречала на своем
пути, уровень тестостерона подскакивал, как уровень нефти в скважине на
западе Техаса.
И сейчас она стреляла глазками направо и налево. Ее внимание явно привлекал
джентльмен лет пятидесяти, который сидел за столиком в противоположном углу
ниши. Он был занят тем, что намазывал икру на хлеб, что вызывало сомнения в
его гормональном уровне, поскольку женщина в черном сверлила его глазами с
момента его появления. Если он случайно смотрел в ее сторону, она немедленно
начинала кокетничать с ним, но он, казалось, не замечал ее ленивых,
искушающих улыбок, подрагивающих ступней и непрестанно движущихся пальцев.
Некоторые мужчины не реагируют на утонченность, напомнила она себе. Настало
время взорвать его безмятежность.
В самом дальнем углу ниши сидели юноша и девушка, целиком поглощенные друг
другом. Больше в этой части ресторана никого не было. Брюнетка задумалась.
Конечно, было бы заманчиво устроить какую-нибудь проделку, но, хоть она и
обожала скандалы, рисковать все-таки не хотела. Ей вовсе не улыбалось быть
выставленной из ресторана за недостойное поведение, особенно учитывая то,
чего она ждала от этого вечера возрождения своей увядающей карьеры.
Но тут ее осенило. Разве есть на свете мужчина, который устоит перед
коленопреклоненной женщиной?
Проделав некоторые манипуляции с крупной серьгой из черного янтаря, брюнетка
взяла сумочку и встала из-за стола, как будто собираясь пойти в туалет.
Проходя мимо столика немолодого джентльмена, она махнула головой, и сережка
упала на пол. Женщина встала на колени, чтобы поднять ее, огляделась, не
видит ли ее кто, и нырнула под свисающую до пола скатерть.
Довольная своей проделкой, она расположилась между ног джентльмена и достала
из кармана жакета коробочку со швейными принадлежностями. Ей казалось, что
его широко разведенные бедра и хорошо сшитые брюки словно бы зовут ее мягким
шепотом:
Иди к папочке, детка
.
Дуглас Астербаум, президент одной из крупнейших брокерских контор Уолл-
стрит, как раз положил полную чайную ложку сверкающей черной белужьей икры
на поджаренный хлеб, собираясь увенчать свое произведение сметаной и мелко
нарезанным луком, а потом отправить все это великолепие прямо в рот. Но в
этот момент он понял, что что-то не так, и остался сидеть с открытым ртом.
Бутерброд с икрой, лишенный его внимания, застыл на полпути ко рту, а его
обладатель переключился на другую часть своего тела. Шелк брюк шелестел
вокруг ног так, как будто под столом вдруг поднялся ветер. Ощущение было
потрясающим — словно что-то мягко скользнуло ему в брюки, подобравшись прямо
к...
Его длинное лицо патриция с резкими чертами исказилось от недоумения. В
течение нескольких последующих секунд глаза его все расширялись и
расширялись. Движения вокруг его ног становились все более и более
интенсивными. Если бы они прекратились хотя бы на минуту, он легко убедил бы
себя в том, что это ему померещилось. Но кто-то ласкал его нежными
прикосновениями прохладных, как шелк, перьев, и ласки эти были необычны,
хотя и очень приятны. Мистер Астербаум был не из тех, кто потакает своим
чувствам (если дело не касалось еды), но он никогда не испытывал ничего
более захватывающего. Когда перья достигли места соединения его ног, его
нервы натянулись, ягодицы напряглись, а мысли спутались в предвкушении того,
что должно было произойти. В конце концов джентльмен издал слабый стон, и в
этот же момент бутерброд выпал у него из рук.
Придя через некоторое время в себя, он приподнял скатерть и уставился в
темноту. Его приветствовала лукавая улыбка сидевшей между его ног красавицы,
которая немедленно оторвалась от своего милого, хотя и несколько
неожиданного занятия.
— Привет, — радостно сказала она. — Меня зовут Шелби Флад, я
визажист-консультант, который пытается встретиться с вами аж с Рождества,
если вы помните. Если вы согласны подождать еще минутку, я закончу измерять
внутренний шов на ваших брюках. — С этими словами она вытянула свой ярко-
розовый сантиметр из его штанины. — ...Да, в шаге великовато.
Астербаум смотрел на нее в немом изумлении. Как ни странно, единственный
вопрос, который вертелся у него в голове, — это видел он ее раньше или
нет. Он гордился своей способностью запоминать имена и лица, которые каждый
день проходили перед ним нескончаемой чередой. Но эта женщина не подпадала
ни под какие стандарты. Она была совершенно вне контекста. Если бы она
посетила его офис или подошла к его столику в
Арене
, как поступало
большинство из тех, кому что-то от него было нужно, у него возникли бы
обычные в таких случаях ассоциации и визуальные подсказки. Но нет — эта
совершенно незнакомая ему женщина сидела между его раздвинутыми ногами,
приблизив свое прекрасное лицо к его...
Она медленно пробежалась пальцами по молнии на его брюках и, поиграв немного
с язычком застежки, потянула его вниз. Ее нежные пальцы мягко постукивали по
обитателю этого сокровенного места, заставляя хозяина трепетать от
удовольствия.
— Бог ты мой, — проворковала она, — вы очаровательны. Я
боюсь, что нам нужно побольше места.
У нее были пухлые влажные губы, беспокойные глаза цвета бирюзы, а ее ногти —
длинные и красные — в конце концов показались ему знакомыми.
— Шелби Флад, вы говорите? — хриплым голосом спросил он. —
Разумеется, я вас помню.
— Я так и думала. — С ослепительной улыбкой она вернулась к более
насущной проблеме — его разбухшей ширинке. Через мгновение Астербаум опустил
скатерть. Поджаренный хлеб и икра были немедленно забыты — он смотрел на
противоположную стену с выражением рассеянного удовольствия на лице.
Шелби Флад любила смотреть, как спят фантастически удачливые мужчины. Их
уязвимость в эти моменты заставляла ее чувствовать себя всесильной. Ощущение
силы — своей и чужой — было необходимо Шелби как хлеб. Она знала по
собственному опыту, что те мужчины, которые добиваются наибольшего успеха,
никогда не дают послабления своим мозгам. Они всегда на страже, всегда
бдительны, всегда стремятся извлечь максимум выгоды из своего положения, не
давая спуску врагам. В коридорах власти царствовала паранойя, и сильнейшие
ревниво защищали свои позиции. Но когда эти сильнейшие спали, они были
беспомощны, как младенцы. Бессознательное состояние уравнивает всех, думала
Шелби. Именно в это время всесильных мужчин никто не охранял. И именно в это
время они ей хотя бы немного нравились.
Иногда, повинуясь странному капризу, она воображала себя принцессой тьмы,
одним из крылатых суккубов, которые нападают на мужчин во сне и соблазняют
их, высасывая все жизненные соки. Ей нравилось считать себя сексуальной
волшебницей. Ей нравилось думать, что она высосала из Дугласа Астербаума
все, что можно.
Теперь, свернувшись в роскошном кресле, напротив огромной кровати на водном
матрасе, на которой покоился Астербаум, она наблюдала за тем, как у него
ритмично раздуваются ноздри. Отдых воина, саркастически подумала она. Надо
дать ему побольше времени на восстановление сил до следующей битвы. Она
сделает это с удовольствием — особенно учитывая то, чего она ждет от него.
Стены спальни на самом верхнем этаже небоскреба были стеклянными, и за ними
была видна фиолетово-алая линия небосвода. Над городом занимался рассвет.
Солнце, подобно хлысту, разрушало остатки ночи своими насыщенными,
кровоточащими лучами. Шелби любила утренний Манхэттен, особенно с такой
высоты. Вопреки возражениям Астербаума, она настояла на том, чтобы
переночевать в
Манхэттен Тауэрс
. У нее было предчувствие, что эта
гостиница принесет ей счастье, хотя ему она об этом не сказала. Может быть,
именно сегодня она станет богатой.
Линия горизонта с каждой минутой становилась все ярче, а зрелище рассвета
над Нью-Йорком — все более захватывающим. Небоскребы серебряными ножами
вонзались в голубое утреннее небо. Когда Шелби наконец повернулась к своему
новому знакомому, выяснилось, что он смотрит на нее, потягиваясь. Шелби
выбросила вверх одну ногу, вытянула пальцы к потолку, а потом осторожно
положила голую пятку на самый край кровати.
— Доброе утро, мой тигренок, — промурлыкала она. — Как тебе
моя экипировка?
Кокетливо выгнув спину, она потянулась, чтобы во всей красе показать ему
свою наготу, в том числе и родинку в форме сердца, украшавшую ее ключицу. Из
одежды на ней был только мужской шелковый галстук, завязанный безупречным
узлом на шее.
Его глаза скользнули по ее голой ноге к черному гнездышку между бедрами.
Подчиняясь его голодному взгляду и сознавая, как на него это подействует,
она чуть-чуть приоткрыла ноги. Сейчас ей совершенно не хотелось давать ему
больше. От этого мужчины ей нужна была власть — вся власть, которую только
возможно от него получить. Пока она не осуществит этот план, он должен
постоянно быть твердолобым, как горный козел.
— Знаешь, я так голодна! — тихо произнесла Шелби. — Давай
закажем завтрак.
Он откинул простыни с изображением леопардов, чтобы показать ей, как он
голоден.
— Это потом, — промурлыкала она. Через несколько минут они уже
сидели на террасе и завтракали. Расторопные официанты подали пышный
золотистый омлет, корзиночки с масляным кремом и крепкий черный кофе. Шелби
продолжала свой сеанс обольщения. Она специально почти не запахнула
гостиничный махровый халат, так что стоило ей наклониться, как его полы
распахивались, открывая любопытному взору ее восхитительную грудь. Но она
продавала не тело. Это была всего лишь наживка. Ее тайной целью было
вылепить нового Дугласа Астербаума. У нее были свои представления о будущей
славе, которые в значительной степени включали в себя настоящее Астербаума.
Ее кожаная сумочка лежала рядом с ней на стуле. Шелби достала оттуда образцы
тканей и папку с фотографиями ее ухоженных клиентов. Среди них не было таких
знаменитостей, как ее нынешний визави, но она и проделала весь этот путь для
того, чтобы поймать на крючок крупную рыбу.
— Я раздела тебя, Дуг, — сказала она, наклоняясь, чтобы
дотронуться до его колена под столом. — Теперь позволь мне тебя одеть.
Я могу показать тебе, как изменить твой облик. Мне лучше других известно, на
что реагируют женщины — на деньги, власть, надменность.
Он разрушил всю эту радужную картину через десять секунд, посмотрев на Шелби
снисходительно.
— Никто не зовет меня Дуг, — сказал он, беря в руки утренний
выпуск
Уолл-стрит Джорнал
и с хрустом листая страницы в поисках биржевых
сводок.
— Но ведь после... — Это была первая промашка Шелби — она терпеть
не могла неуверенности в собственном голосе. В душе возникли страх,
разочарованность и боль поражения. Больше всего на свете Шелби ненавидела,
когда ее игнорировали. Каждая новая страница, которую переворачивали его
пальцы, еще больше усиливала ее благородный гнев. Она поймала себя на
желании вырвать проклятую газету у него из рук.
— Конечно... Дуглас, о нет, мистер Астербаум. — Издав серебристый
звук, слишком саркастический, чтобы его можно было назвать смехом, она
засунула руку внутрь его халата, желая достичь той части тела, которая с
такой готовностью отвечала на ее манипуляции.
— Я могу сделать тебя неотразимым, Дуглас, — настоящим богом.
— Мне принадлежит Уолл-стрит, — сообщил он, отгибая край газеты,
чтобы посмотреть на нее поверх своих очков. — Я уже стал богом.
Потрясенная этим облеченным в столь непринужденную форму отказом, Шелби
убрала руку. Дуглас Астербаум оказался последним мерзавцем, подумала она. Он
использовал ее! Оказывается, он и не намеревался предоставлять ей право
участия в его делах. Он даже не позволил ей рассказать, как именно она хочет
улучшить его имидж. Вот скотина! В бессознательном состоянии он ей нравился
гораздо больше.
Глядя на газету, которой человек, владевший Уолд-стрит, очень эффективно
прикрывался от своей ночной подруги, Шелби еще больше распалялась. Но через
несколько минут ей надоело мечтать о том, как она его кастрирует, и она
постепенно смирилась со сложившейся ситуацией. Итак, эта рыбка уплыла, но
это не страшно. Океан большой, и наживки у нее предостаточно. Но, как только
ее ум заработал в поисках нового приключения, она вдруг увидела потрясающий
заголовок, и ее бирюзовые глаза хищно сузились. Статья называлась
Имущество
финансового магната от журналистики стоит миллионы
.
Пробежав глазами первый абзац, Шелби пробормотала:
Саймон Уорнек умер?
. Ее
пухлые губы сложились в рассеянную улыбку — как у Мадонны. Пожалуй, Шелби
Флад пришла пора наведаться домой.
Адвокатская контора
Стрэтгон, Стрэттон, Штайнер и Пирс
целиком занимала
пятнадцатый этаж здания Банка Америки в финансовом квартале центра Сан-
Франциско. Эта старинная и авторитетная фирма контролировала все юридические
аспекты жизни семьи Уорнеков на протяжении по меньшей мере четырех
поколений. Когда почтенный Джилберт Стрэттон III в шестьдесят четыре года
заболел аневризмом легких и удалился на заслуженный отдых в семейное
поместье в округе Мэрии, бразды правления принял его сын и наследник дела и
имени Джилберт IV, нисколько не нарушив спокойное течение потока удач.
Подобно Уорнекам, Стрэттоны были профессиональной династией. Из поколения в
поколение отец передавал дело сыну, обеспечивая продолжение традиции и
законный доступ к власти.
Но что касается Уорнеков, то, если верить слухам, все это должно было
измениться. На сегодня было назначено чтение последней воли и завещания
Саймона Уорнека, и впервые за сто лет дела семейной империи могли быть
переданы постороннему человеку — женщине, в которой не было ни капли крови
Уорнеков, несмотря на то что она носила эту фамилию.
Все эти соображения занимали ум Люка Уорнека, когда он вдохнул затхлый
воздух обитого красным деревом офиса Джилберта Стрэттона IV и уселся
напротив своей приемной матери и Мэтта Сэндаски.
Приемная мать. У Люка перехватило дыхание, когда он посмотрел на Джесси.
Смертельно бледная и неприветливая, она даже не потрудилась взглянуть на
него, когда он вошел. Но это не удержало Люка от того, чтобы подметить
каждую деталь ее облика. Без макияжа, с зачесанной в обычный пучок львиной
гривой волос, она напоминала христианскую мученицу во время нашествия
гуннов.
Черный костюм с узкой юбкой слишком сильно подчеркивал ее бледность, но,
несмотря на это, ей удавалось выглядеть удивительно сексуальной. По крайней
мере, для Люка. Он с трудом отвел взгляд от ее длинных изящных ног в
шелковистых чулках. Эти ноги были слишком большим искушением. Сведенные
вместе, они вызывали мысль о том, против чего на первый взгляд протестовали
— о сексе.
Джесси было бы неприятно узнать, что ему в голову приходят исключительно
мужские фантазии, страстные и эротичные. Ее строгая манера держаться только
возбуждала его еще больше. Люку с трудом удавалось убедить себя в том, что
эта ледяная особа и та озорная девчонка, с которой он дружил в
детстве, — одно и то же лицо. Однако все эти мысли не мешали ему
страстно желать того спора, который грозил разразиться через несколько
минут. Возможно, это подстегивало его еще больше.
—
Я, Саймон Уорнек, находясь в здравом уме и твердой памяти, объявляю
свое окончательное волеизъявление...
Джил Стрэттон начал читать документ. Люк заставил себя переключить внимание
на завещание поражаясь собственному бесстрастию. Слушая, как громко оглашают
последнюю волю Саймона, он не чувствовал ничего, за исключением презрения к
извращенным идеям этого человека. Но даже это ощущение сегодня было
притуплено.
Возможно, полное равнодушие со стороны единственного сына было самой
подходящей судьбой для покойного Саймона. Это лишало его власти. Много лет
назад возмездие стало смыслом жизни для Люка, но сейчас он чувствовал себя
удивительно опустошенным, как будто в последние несколько дней произошел какой-
то загадочный катарсис. Что случилось с тем черным гневом, который он
приберегал для собственного отца? Неужели мщение потеряло для него свою
привлекательность? Или он просто перенес свою враждебность на Джесси?
—
Я передаю и завещаю Джесси Флад-Уорнек...
Люк поднял глаза и нимало не удивился тому, что Джесси даже не шелохнулась и
сидела спокойная, как манекен. Ее самообладание было настолько полным, что
ему показалось, будто она даже не дышала, пока Стрэттон читал первый пункт
завещания Саймона.
—
...моей жене и верному соратнику, которая однажды рисковала своей
жизнью только для того, чтобы спасти мою, и которая неоднократно проявила
себя как человек великой смелости и еще большего великодушия, которая в
течение всего нашего брака охраняла мое физическое здоровье и
благополучие...
Со странным спокойствием Люк слушал, как Джесси передавалось все, что по
праву рождения должно было принадлежать ему. Саймон не просто назначил ее
душеприказчицей — он завещал ей все недвижимое имущество —
Эхо
, прибрежную
виллу в Малибу и городской дом викторианской эпохи в Пасифик Хайте. Кроме
того, Джесси получила львиную долю личной собственности Саймона и его
бизнес, включая самый крупный бриллиант в его короне — контрольный пакет
акций в
Уорнек Комьюникейшенс
. Словом, вдова получила все — кроме, разве
что, луны с неба.
Затаив дыхание, Люк дослушал эту часть завещания до конца. Мышцы его груди
так напряглись, что одна мысль о том, чтобы вздохнуть, причиняла ему боль.
Но ни ярости, ни зависти он не чувствовал. Только любопытство — жгучее,
почти не поддающееся контролю разума любопытство. Как же ей это удалось?
Каким образом она завоевала любовь и доверие мужчины, который в принципе не
был способен на эти чувства? Это был парадокс, величайшая загадка из всех,
какие жизнь когда-либо ставила перед Люком.
В прочих пунктах говорилось об открытом на имя Мелиссы счете, доступ к
которому она получит в день своего двадцатипятилетия, и о солидном пакете
акций, завещанном Мэтту Сэндаски —
моему лучшему другу, доверенному лицу и
самому способному подчиненному
.
Люк откинулся на спинку стула, сложив руки. От внезапного напряжения,
которое потребовалось для того, чтобы восстановить контроль над собой, у
него свело челюсти. Зависти к Джесси, на которую свалилась такое неожиданное
богатство, он не испытывал; весь его гнев был направлен на человека, который
занял его место в завещании отца. Никакой личной неприязни к Мэтту Сэндаски
у Люка не было, он просто хотел стереть его с лица земли только за то, что
он вообще на ней появился.
Сам Сэндаски казался более чем удовлетворенным щедростью Саймона, Он
повернулся к Джесси и пожал ей руку. Люк заметил в этом жесте что-то
собственническое. Было ясно, что он рассчитывает не только на деловые
отношения со вдовой Саймона и даже не только на дружбу. Этот человек
подготавливал почву. Люк всегда был уверен в том, что в мужчине самой,
природой заложен нюх на соперников, словно издававших невидимые импульсы.
Как бы иначе выжил человеческий род? Сэндаски поставил перед собой
грандиозную цель. А почему бы и нет? Он хотел приобрести не просто жену — он
хотел приобрести империю.
Люк решил, что, покинув этот музей, отправится в бар и хорошенько надерется.
Мэри Гринблатт все утро посылала на его
ноутбук
факсы, касающиеся сделки с
Рэнкомом
. Совр
...Закладка в соц.сетях
