Жанр: Любовные романы
Речи любовные
...наморщила лоб. Установилась тишина.
— Почему Луиза грустит? — тихо спросила она у Марии.
— Ты же знаешь, ей не удается забеременеть, — ответила Мария. —
Можно понять, почему она приходит в отчаяние.
— Но ты ведь этого не пережила и не знаешь, как этого не хватает, —
удивилась Ева.
— Нетрудно представить, — отозвалась Мария. Ева прикусила язык.
— Разве я не права? — спросила Мария.
— Я не знала, что для нее это так важно, — стала оправдываться Ева.
— Вот именно: важно, и она еще не поставила на себе крест.
Еве явно не хватает сострадания.
— Я понимаю, отчего он мог сказать так, — возвращаясь к фразе Жиля,
проговорила Мария. — Я не представляю себе жизни без Жана, для меня это
невозможно.
— Кто так не думает? Но когда все испорчено — привыкаешь, — заметила
Сара.
— Как же можно не умереть с горя? — все не верила Мария.
— А куда деваться? — спросила Сара.
— У меня такое чувство, что я могла бы захотеть расстаться, заявить, что
сделаю это, а на самом деле была бы не способна даже стронуться с места.
Достать чемоданы! Сложить вещи! Поделить книги! Как можно все это выдержать?
— Приходится, когда ничего лучше уже придумать нельзя.
— Это все равно что перебирать вещи умершего: ужасно, а никуда не денешься,
надо, — добавила Ева.
Мария задумалась: с ее прекрасной разделенной любовью она то и дело задевала
и ранила сердца менее счастливых подруг. И все же не удержалась от вопроса:
— А что делают потом, чтобы снова полюбить? Ведь слова те же и жесты те
же...
— Какая ты сложная! — бросила Ева.
— Она романтик, — вступилась за Марию Мелюзина. — Я хочу понять, я
сама такая же.
— Вдобавок она влюблена! — пояснила Луиза.
Бланш поднималась по ступеням, ведущим в ресторанный зал. В этот час женская
компания уже переходила к десерту. При виде пирогов на их лицах появились
недовольные мины: они не желали полнеть. До Бланш долетал их смех. Она
безотчетно остановилась, словно желая передохнуть, прежде чем вступить в
шумный тесный кружок подруг, которые, в сущности, для того и собираются
вместе, чтобы поболтать, убедиться, что все на этом шарике не вечно, всем
одинаково нелегко, все ждут от других преданности, любви и понимания.
Кто
там сегодня?
— прикинула Бланш про себя. Она забыла, кого ей назвала Сара.
Не хотелось видеться со злопыхательницами, которые расспрашивают вас о ваших
невзгодах, только чтоб порадоваться им. Бланш не была уверена, что
столкнется лишь с подругами (вернее, знала, что подруги там будут в
меньшинстве). Она сделала над собой усилие, чтобы прийти на эту вечеринку,
запрещая себе распускаться, раскисать, как запретила себе продолжать
совместную жизнь с мужем, раз и навсегда приняв решение.
В полумраке над верхней ступенью появились сперва ее рыжие волосы, затем
голова, грудь и все остальное. Это была женщина среднего возраста, крепкого
телосложения, обладавшая статью, прекрасной грудью и ангельским лицом. Те,
кто знал о ее польских корнях, называли ее
славянка
. Она спешила,
запыхалась и не включила свет. Денек у нее выдался хуже некуда: множество
хнычущих детей, наплыв мамаш с младенцами, хотя она столько раз просила их
не приходить в тот день, когда она занимается школьниками. Она даже
набросилась на одну мамашу, чей сосунок напустил слюней на новое ковровое
покрытие ее кабинета. Под глазами у нее набухли мешки, а цвет лица указывал
на заядлую курильщицу. Она не курила, просто постоянно недосыпала. И все же
не стала пренебрегать сегодняшней вечеринкой. Подумав о всяких домыслах и
сплетнях за спиной, она решила прийти, пусть ей и хотелось обратного:
проводить все вечера вдвоем с дочкой. Этому вечеру, кроме того, она
обрадовалась задолго до того, как испытала усталость. Она и прежде не прочь
была появляться иногда в клубе, но боялась столкнуться с Жилем. А сегодня
его не должно быть, она это знала, он сам сказал ей, что у него свидание с
женщиной.
Он ей об этом сказал, как и обо всем остальном. Красное пальто, улыбка,
любовь с первого взгляда, электрические разряды, взгляды, сомнение, незадача
с тем, что та женщина замужем, приглашение — принятое, — неодолимая
тяга к ней, странное ощущение, что она разделяет его чувство, назначение
свидания, ожидание. Все, даже имя: Полина. Зачем ему понадобилось внедрить в
ее сознание имя той, другой? — расстраивалась Бланш. Она не переносила
болтливых мужчин. Лучше беречь сокровенное про себя. Обычно Жиль скрывал от
нее свои похождения. Потому она за него и вышла, ни о чем не догадываясь.
Видно, на сей раз случилось что-то из ряда вон Полина... Как на беду, кое-
что нельзя пропустить мимо ушей, так и западает в память. Что она могла
ответить.
— Красивое имя.
— Думаешь, она придет? — озабоченно спросил он у жены, забыв о
неуместности вопроса. Для нее эта новая стадия доверия, близости была столь
неожиданна и необычна, так необъяснимо больно было видеть собственного мужа,
влюбленного в другую, что она подумала:
Расстаешься дважды: первый раз —
когда любовь умерла, и второй — когда чувство возрождается. И первый из
двоих, кто снова влюбляется, вонзает кинжал в того, кто остался лежать. И
все же это не обязательно война. Кого любишь, от того и терпишь
. Ей
доводилось часто удостовериваться в этой истине, наблюдая матерей с детьми.
Любовь, привязанность — наши терновые венцы.
— Думаешь, она придет? — все повторял Жиль, для которого остальное
перестало существовать.
— Ну откуда мне знать?
Он раздражал ее тем, что бездумно заставлял страдать. Судя по его
собственным терзаниям, он переживал не очередную интрижку, а подлинную
страсть. Словом, она уже знала, что Полина любима, тогда как сама Полина
этого еще не знала.
— Ты женщина, знаешь, как ведут себя женщины, — продолжал допытываться
Жиль.
— Не все же женщины одинаковы! — запротестовала она. После чего
произнесла фразу, в которой сквозило неодобрение: — Я бы так скоропалительно
на свидание не согласилась.
Она сказала это, еще ничего не зная о другой, хотя сама находила романтичным
и заманчивым с головой уйти в страсть, забыв о предосторожностях. Но не
могла удержаться, чтобы не царапнуть другую, еще неведомую. Мелочно, ничего
не скажешь!
Я способна считать это мелочным, но не способна промолчать...
Она была настоящей женщиной: ревнивой, соревновательной. Впрочем, Жилю
всегда нравились излишне женственные натуры вплоть до худших их образчиков.
— А сколько этой Полине лет?
Ей хотелось это знать, но тут он почему-то промолчал.
— Бланш! — поднялась ей навстречу Ева. — А мы уже думали, ты не
придешь.
— Было много внеочередников, так что пришлось сдвинуть все ранее
запланированные приемы.
— Выглядишь усталой, — ласково встретила ее Мария, — почему же ты не пошла домой отдыхать?
— Мне приятно заглянуть сюда.
Она собиралась признаться
Я ни с кем не вижусь
, но удержалась, боясь
расплакаться: она была так измотана, что любой пустяк мог вызвать у нее
слезы.
Она обвела взглядом всех присутствующих.
— Все на месте, нет только Полины, с которой я хотела тебя
познакомить, — сказала Мелюзина.
— Да, знаю, — ответила Бланш, продолжая думать о Жиле.
— Ты знаешь, где она? — спросила Луиза.
— Кто?
— Полина!
— Нет! Не знаю! Я думала, ты говоришь о Жиле. Где он — я знаю.
Возможно, что бессознательно она уже соединила их и ясно увидела своего мужа
и эту Полину. Луиза подумала:
Бланш пришла в уверенности, что не встретит
здесь Жиля
. А Мелюзина вдруг возьми, да и скажи:
— Странно, Полина никогда не пропускает наши вечеринки.
Может, тут-то Бланш и догадалась, что та самая Полина, которую она встречает
в клубе и в детском саду, и есть та женщина, что околдовала ее мужа.
Инстинкт подсказал ей и дополнительный вопрос:
— А Марка тоже нет?
— Он смотрит со всеми бокс. Твой муж ведь тоже обожает бокс? — спросила
Ева.
— Да.
Как она страдала, слыша эти слова:
Твой муж
! Он всегда будет ее мужем.
Пройдет немало времени, прежде чем другая узнает, сколько радости может ему
доставить матч по боксу, что эта радость незабываема.
Давай поставим еду на
поднос и вместе посмотрим поединок, а потом я сам все уберу, тебе не
придется ничего делать
. Она же отказалась от этого чуда — с кем-то вместе
идти по жизни. Когда рядом с женщиной мужчина, она уверенно себя чувствует
везде: и в столкновении с миром, и перед лицом чужих людей, и в лабиринте
городских улиц. Она не была уверена, что одарена способностью жить одна. Когда-
то она умела со всем справляться сама: переезжать, устраивать жизнь на новом
месте. Может, возраст был такой? Правда, она знала, что это ненадолго. Мысли
Бланш не останавливались ни на минуту, голова четко соображала, соединяя
воедино Жиля, ее саму, Сару, загадочную незнакомку, одиночество. Пытка
кончилась только на работе в ее кабинете. Среди подруг она бывала неизбежно
возбуждена.
— Выпей вина, съешь чего-нибудь, — уговаривала Луиза.
От волнения щеки Бланш порозовели. Правой рукой она непроизвольно скатывала
шарик из хлебного мякиша. Никто ее не спрашивал, она сама призналась:
— Жиль на свидании.
— О ком ты? — спросила Мелюзина, не уследившая за ходом беседы.
— О моем будущем экс-муже, — ответила Бланш, пытаясь изобразить на лице
улыбку.
Быть обманутой, перестать любить (или думать, что перестала), не выносить
более совместного житья-бытья, разъехаться, заявить о разводе, развестись,
стать разведенкой — ничто из всего этого не прошло для нее даром. Сперва
было легко. Можно долгое время думать, что тебе все нипочем. Она и впрямь
думала, что осталась такой же, как прежде, с обращенной к миру улыбкой, с
порывом к любви, любопытной, думала, что все это неизменно, поскольку
проистекает из темперамента — дара, который никто не в силах отнять. Можно
ли утратить темперамент? И вот она открыла, что можно: он устает,
притупляется, сталкиваясь с темными сторонами жизни. Она изменилась, да еще
как! Могло показаться, что она всегда была лишь женой Жиля и больше ничем. А
ведь она всегда была больше, чем просто жена; у нее была своя отдельная от
него жизнь, и хоть она-то да осталась. У нее была увлекательная, любимая
профессия. И вот на тебе — оказалось, что отныне она утратила интерес ко
всему.
Мужчина ни за что не скиснет, сконцентрируется на своей карьере и
профессии
, — крутилось в голове. Но она не была мужчиной. Ее жизненная
сила получила пробоину. Уж в который раз она повторила про себя:
Никто же
не умер
. Фраза — и та принадлежала Жилю. Она должна была утешать, призывать
к мудрости, а вместо этого напоминала о самом больном: чувство-то как раз и
умерло.
Вот почему эта фраза не действует: во-первых, сразу вспоминается
Жиль, во-вторых, она лжива
, — вдруг осенило ее. Глаза уже наполнились
слезами. Как же она устала!
— А Жиль разве не с нами? — спросила Мелюзина, слишком много принявшая
на грудь, чтобы помнить о чем бы то ни было. — Я думала, он с
остальными, смотрит матч.
— А я думаю, он не пришел, чтобы не встречаться с тобой, — сказала Ева.
— Нет, он не смотрит матч.
— Он не любит бокс?
— Обожает.
— Почему же он не пришел?
— Свидание для него важнее!
Все кругом говорили, говорили. А Бланш подумала:
Не стоило приходить, это
выше моих сил
. Окружающим не хватало такта.
Если бы он меня бросил, все
было бы иначе. Они бы догадались, как я несчастна. Но им это и в голову не
приходит. Они думают, что я сделала выбор и хочу заново построить свою
жизнь
. Бланш знала: ее решение — лишь видимая часть айсберга, большая часть
которого не в ее власти, разрыв с мужем несводим к объявлению о разводе,
причины глубже, скрыты от глаз. Тот, кто озвучивает решение, не всегда тот,
кто решил. Сказать, заявить — не столь опасно и непоправимо, как молчаливое
топтание на месте, издевка и дезертирство без последнего
прости
. Было от
чего завопить, так почему же не принять в расчет ошибки и темные стороны?
Почему? Почему и кому нужно, чтобы от любви ей не осталось ничего, кроме
измен, потемок и отравленного одиночества, преследующего тело, разлученное с
другим. Наконец-то круговерть мыслей застопорилась: Бланш заплакала навзрыд.
Она отдалась своему горю. Женщины подносили ей бумажные салфетки,
подыскивали слова утешения. Настало время проявить деликатность и помолчать.
Луиза обняла ее и дрожащим от волнения голосом стала уговаривать:
— Не плачь.
— Ты любишь Жиля, — заявила Мария, которая решительно не могла примириться с окончанием любви.
— Не говори ей этого, — зашептала Мелюзина, — ты ведь ничего не
знаешь, а если это и так, она сама об этом догадается.
— Я уверена, что это так, — гнула свое Мария, — она не стала бы
плакать, если бы не любила.
— Еще как стала бы! — возразила Мелюзина. — Думаешь, хоть кому-то
расставание дается легко? Думаешь, она не ставит под сомнение все свое
будущее? Часто я говорю себе: все способствует тому, чтобы заплакать, если
осмелишься: и счастье, и несчастье, и гармония, и разрыв, и любовь, и
ненависть. Слезы — наш удел; если трудно примириться с окончанием того или
иного в жизни, мы плачем. Я всю жизнь с этим прожила.
— Ну, ты-то плачешь по поводу и без повода! — отозвалась Мария и
пожалела, что сказала так: Мелюзина была пьяна.
Луиза обвила рукой плечи Бланш, Ева и Сара отправились за кофейником и
чашками, Мелюзина и Мария наводили порядок на столе. Официант давно ушел.
— Я чувствую себя такой смешной, — сквозь слезы вырвалось у Бланш.
— Это не так, — возразила Луиза.
— Знала бы ты, отчего я плачу.
— Отчего?
— Оттого, что он любит другую! Как будто не знала, что когда-нибудь это
случится. Как будто это можно запретить.
— Откуда тебе это известно?
— Он сам сказал.
И этому не хватило деликатности
, — подумала Луиза. А она-то всегда
считала Жиля человеком тонким.
— Он околдован.
— Околдован, околдован, что это такое? — заворчала Луиза. Но и она была
смущена, что такое возможно.
— Он влюблен.
— Ну и что? Тем лучше! Ты же хотела, чтобы он оставил тебя в покое. И ты
тоже влюбишься.
Бланш с сомнением ухмыльнулась:
— Он увидел ее в детском саду и тут же влюбился. Каждое утро стал водить
Сару в сад.
— Утешается мужик, оттого что потерял тебя.
— Нет, это не то, она у него в печенках. "Это что-то физическое или там
химическое. Даже если бы мы были вместе, он полюбил бы ее. — С этими
словами она закрыла лицо руками и заплакала еще горше.
Этого ты знать не можешь, — отрезала Луиза. — А чем она
занимается? А она его любит? — Луиза с большой осторожностью задавала
вопросы. — Что он тебе сказал?
Бланш отрицательно помотала головой:
— У него несчастный вид: она замужем.
Ну история!
— подумала про себя
Луиза.
— Ее зовут Полина.
Странно
, — мелькнуло у Луизы, но она ничего не сказала.
Слезы иссякли. Бланш пила кофе. Все ее думы были только о муже. Никогда еще
с такой силой не ощущала она его в себе. Странно. Она все лучше понимала те
пары, которые расходились, а потом вновь сходились. По правде сказать, эта
мысль прокладывала себе дорогу в голове Бланш Андре. Она испытывала
настоятельную потребность собраться с мыслями. Жиль по своей природе
любовник. Он такой живой, неординарный. Под его взглядом любая куколка
превращается в бабочку, что и произошло с нею самой. Он никогда не выходит
из себя, все обращает в шутку. Она думала о нем, как влюбленная женщина. Она
пожелала разрушить их союз, потому что было нечто невыносимое в мысли быть
навсегда прикованной к одному-единственному мужчине. И кроме того, она
устала ревновать, приходить в ярость от того, что он вел жизнь, какую хотел,
тогда как ей приходилось заниматься всем, в том числе тем, что отказывался
делать он. Но все это было таким ничтожным в сопоставлении с любовью. Ее
упреки! Какими глупыми и мелкими казались они ей теперь.
Я все испортила
.
Тем временем Сара говорила Еве:
— Ей нужен любовник.
— Вот увидите, она вернется к Жилю, — настаивала Мария.
— Перестаньте вмешиваться в то, что вас не касается! — заявила
Мелюзина. Выпрямившись, вся дрожа, выбивая чашкой дробь по блюдцу, с
покрасневшей от натуги шеей, она закричала: — Муж и жена одна сатана! И
нечего к ним лезть, все равно ничего не поймешь, кто, чего, с кем, почему и
как... Лучше не вмешиваться.
Бланш улыбнулась словам Мелюзины и подумала:
Даже мы сами не знаем подчас,
что с нами творится и в какой миг начинаешь терять себя. Что сейчас заботит
Жиля? Как он может не слышать в себе отголосков моей боли? Как может
улыбаться и стараться понравиться другой женщине?
Она ощутила, как грудь
сдавило от невыразимого горя. Но снова расплакаться было невозможно,
подругам надоест ее успокаивать, придется уходить. Бланш выпрямилась, взяла
бокал с вином и начала говорить — о том, о сем, о работе, о выставке,
которую посетила. Ее выпрямило, помогло ей улыбнуться нечто невероятное,
пока еще глубоко запрятанное, только пробивавшее себе дорогу среди других
мыслей и переживаний: она снова завоюет Жиля! Странным показалось ей это
возрождение любви: через ревность к другой. Неужто так необходимо, чтобы нам
со стороны указали на предмет, достойный нашего внимания? Неужто одной
женщине непременно требуется мнение другой о мужчине, чтобы выбрать его?
Мы
так одиноки, — подумала она, — так одиноки, думая, выбирая,
ошибаясь, находя правильные решения
. Разве не естественно хотеть иногда
быть уверенной в чем-либо? Может, и впрямь ей требовалось чужими глазами
взглянуть на мужа, чтобы заново увидеть его?
Я так слаба, подвержена
влияниям, сама не знаю, чего хочу, никогда не была уверена в своих желаниях,
но теперь... А как обрадуется Сара!
От этих мыслей улыбка вновь засияла на
ее лице.
— Я рада, что тебе полегчало, — сказала Луиза.
— Да, я получила знатный удар по башке.
А внутри у нее закрутилось, завертелось с новой силой:
Нужно сегодня же
позвонить Жилю. Что он? Где? Куда повел эту женщину? Вернется ли домой?
И
тут она с облегчением вспомнила, что он будет вынужден вернуться, поскольку
его пассия замужем.
Когда же он будет дома?
Другая женщина перестала ее
интересовать. Она спешила вернуться домой и позвонить ему.
2
А он улыбался и нравился другой женщине, женщине в желтом платье. Она
выглядела удрученной, ведь не в ее силах было дать ему то, что он хочет:
физической близости. Им же внезапно овладела прямо-таки необузданная
страсть. Время от времени он останавливался и начинал шептать ей какие-то
слова, казавшиеся ему необыкновенно важными, почему и требовалось
остановиться. Часто это был вопрос. Он придвигался к ней, голос его
становился елейным, глаза все более умоляющими. Нечто непреложно мужское
вырастало перед ней в эти минуты. Он обхаживал ее. Со стороны это, может, и
было неприметно, но Полина чувствовала эту силу, толкавшую его к ней. Он
надвигался на нее, и как бы она ни отступала назад, словно по волшебству
опять был близко. У нее возникло ощущение, что она убегает. А им владело
жгучее желание дотронуться до нее. Его руки были способны схватить ее,
принудить к поцелуям. Он сдерживался. Но сила, идущая изнутри, была так
непомерна, что рукам его случалось самим, без его участия, совершать некие
поползновения. И тогда он останавливал их, если замечал. Она же прекрасно
видела, что происходит с его руками. Его возбуждение повергло ее в состояние
заторможенности и некоего потрясения. К тому же она была напугана. Он же не
мог представить себе ее состояние и думал:
Странная какая, как будто ждет
от меня чего-то
. Он совсем запутался и ни в чем уже не был уверен. В
ресторане ему показалось, что он ей нравится. Даже притягивает физически. А
теперь... Словом, он был озадачен. Позже он скажет:
Я чувствовал, что вы не
готовы. Почему?
Она и впрямь не была готова. Несмотря на вспыхнувшее к нему чувство, она не
была способна пойти на большую близость. Слова пугали ее меньше, чем
конкретные действия. Несмотря на трепет, который вызывал в ней альковный
голос, она не смогла бы ни обнять его, ни раздеться, ни быть с ним. Для него
же сжать ее в объятиях и стать ее любовником было бы проще простого. Она шла
рядом, скованная, без единой мысли в голове. Она была не способна не то что
сделать, а даже вообразить все то, что могло бы произойти между ними: сами
любовные объятия, возвращение домой, ложь мужу. Пока что для нее все
остановилось на уровне галантных ухаживаний. Кроме того, ей было стыдно за
то, что она кокетничала, заводила его, стыдно за все. С самого начала все
выглядело смешным, было сплошным притворством, скрывавшим инстинкт,
управлявший их поступками.
На сей раз инстинкту не удалось одержать победу. Внутренний голос говорил
ей:
Позднее
. Все конкретное отодвигалось на потом, сейчас было важно лишь
это колдовское душевное сродство, смех — все то, что подстегивало
соблазнять, быть обожаемой. Именно потому, что она не была девочкой и знала
вполне определенные и безудержные формы, которые принимало близкое к
исполнению желание, она и защищалась. Она испытывала раздвоение: от страсти
и опьянения кружилась голова, но ничто реальное не было возможно. Словно ее
чувства были химерой. В действительности это было не так, но без подготовки,
без привыкания иначе быть не могло. Пусть в эту минуту ей и казалось
немыслимым раскрыться навстречу своему кавалеру, она знала: однажды это
случится.
Был еще ребенок, она чувствовала, как он толкается. Улыбка сошла с ее лица,
когда она задумалась, а можно ли безнаказанно подставить свой живот и дитя
от одного мужчины другому. Он понимал: что-то ее заботит, но, конечно, никак
не мог бы догадаться, какая нешуточная битва завязалась в ней, каким
непримиримым представлялось ей противопоставление страсти и обязательств
перед будущим ребенком.
— Вы хорошо себя чувствуете? — поинтересовался обольстительный голос. — Хотите вернуться?
Она даже не расслышала.
— У вас усталый вид, — проговорил он, словно вдруг вспомнил о чем-то.
Так оно и было: он стал думать о ее беременности, о которой на время забыл.
— Я заставляю вас идти пешком, хотя вы устали. Мне нет прощения.
Она заверила его, что все в порядке, и настояла на том, чтобы продолжать
путь. При этом ее хорошенькое лицо приняло обиженный и упрямый вид, который
он счел в высшей степени изысканным.
Она несравненна
.
— Несравненная Полина! — вырвалось у него, но она не услышала,
заблудившись в одолевавших ее противоречивых чувствах. Тревога нарастала:
любовь уже увлекла ее за собой, отступать было поздно, они на всех парах
летели вперед, его присутствие стало ей необходимым, а без него — она уже
предчувствовала — будет мука.
Поняв, что что-то все же неладно, он подумал о муже.
— Мы должны пойти в клуб, — вдруг заявил он, остановившись. — Мне
не следовало вас так задерживать. Они могут говорить о вас, обо мне, как-то
сопоставить. А что скажет ваш муж, если догадается?
— Но как им догадаться? Откуда им знать?
Ложь делала их сообщниками, тайна устанавливала фамильярные отношения.
— Вы правы, — согласился он, забыв о том, что по неосторожности все
рассказал своей жене. — И все же... Мне кажется, мы должны туда пойти
поодиночке.
— Право, не знаю, удачно ли ваше предложение, я не умею скрывать
правду, — краснея, проговорила она.
— Так говорят все великие лжецы, — рассмеялся он.
Она внутренне согласилась с ним, потому как, не признаваясь себе в этом,
лгала редко, но метко. И все же продолжала сопротивляться:
— Уверяю вас, это не очень удачная идея.
— Напротив, это прекрасная идея. Вы пойдете первая, словно заглянули в клуб
после вашего ужина.
— А если я покраснею при виде вас?
— Не покраснеете. Ведь никому ничего не известн
...Закладка в соц.сетях
