Жанр: Любовные романы
Речи любовные
...слышать, как слышишь то, во что
веришь, только благодаря чуду, он полон всей той силы и сомнения, что
порождены невидимым. Странно, что подобного рода совершенное по форме
общение не длится, и у них оно подошло к концу, и вернулось обычное: слова,
догадки, вопросы, неуверенность, недосказанность, намеки и умолчание о
главном. Официант принес заказанные ими блюда. И хотя он догадался, что
появился некстати, делать было нечего: руки его были заняты горячими
тарелками, другие посетители ждали его. Он извинился (
Прошу прощения,
господа
), пронося тарелки над их лежащими на столе руками. Она подняла на
официанта глаза, поблагодарила и поспешила освободить место для тарелки,
смущенная тем, что кто-то посторонний застал ее в таком состоянии.
Боже
мой, до чего хороша!
— думал в это время Андре Жиль. Официант даже
покраснел, оказавшись в сфере действия их взаимных чар. Подина и впрямь
пребывала в необычном состоянии — экзальтации, к которой ее привела
уверенность в том, что они захвачены единым порывом.
Да мы с ним настоящий
спектакль устроили. Я вся как на ладони
. Она попыталась взять себя в руки.
Ноги ватные, свои собственные слова я слышу, словно их говорит кто-то
другой, я даже наклонена в его сторону
. В ее улыбающихся глазах читалось
одно:
Влюблена, околдована
. Была ли она и впрямь влюблена? Теперь уже все
равно. Влечение и подлинная страсть — их всегда путают... То, что она
ощущала, было стремительным, текучим, восторженным. Она созналась себе:
Мне
нравится то, что он желает меня. Нравится разжигать в нем этот огонь.
Нравится его любопытство
.
В поисках самого сокровенного выражения ее лица он проявил к ней незаурядный
интерес. Она просто упивалась, что стала объектом такого пристального
внимания. Он созерцал ее задумчивость, а она была на седьмом небе, ведь
созерцание — начальные слова страсти.
— О чем вы задумались? — спросил он, положив ей руку на запястье.
Это было первое прикосновение. И снова с улыбкой, словно держа ее в своей
власти, повторил:
— Расскажите, о чем ваши думы?
Ей это показалось чуточку высокопарным, но она приняла галантную игру как
нечто истинное, как некое обещание будущего. Ведь все это было прерогативой
женщины: поддаться заинтересованному взгляду, не имеющему объяснения
вниманию, наблюдать, как тебя соблазняют, и испытывать от этого наслаждение,
отвечать тем же, нравиться, подстраиваться. Она прямо-таки утопала в чисто
женских удовольствиях. Ее собственное лицо представлялось ей жаровней. Она
до неприличия покраснела — столько же от возбуждения, сколько от робости. Он
не выпускал ее руку, а она ее не отдергивала. Ей этого не хотелось. Рука
блаженствовала, попав в сообщницы к ее спутнику, и уже перечеркнула
всяческие условности. Она нашептывала своей хозяйке всякие приятные вещи о
тайнах, ведомых лишь двоим, о том, что отношения с этим человеком сулят
баснословные любовные услады.
6
А в это время еще в одной квартире шла подготовки к предстоящей вечеринке в
клубе.
— Я был уверен, что ты не готова!
С такими словами Том Лагароль появился у Сары Петерсен. Она раздевалась,
собираясь принять душ.
— Пришел бы позже, — бросила она ему, скрываясь в ванной комнате.
Те два года, что они были любовниками, она горячо отдавалась своему чувству,
а он изменял ей напропалую. Она пробовала порвать с ним, считая, что он
недостаточно ее любит. Но он мог не беспокоиться: стоило ему поманить ее,
она не раздумывая бросалась к нему, по уши влюбленная и разряженная в пух и
прах.
Недостаточно любит
— что это, в сущности, значит?
— Вечер начнется не раньше восьми, ты пришел слишком рано, — донеслось
из ванной.
Он вышагивал взад-вперед по квартире, возмущенный донельзя, что приходится
ждать, и даже полы его легкого пиджака разлетались.
— Не жди меня, поезжай, я приеду на своей машине, ты мне не нужен.
— Ну конечно, я знаю! — ответил он, не веря ни одному ее слову. Она
нуждается в нем, это как пить дать, тут и обсуждать нечего. Да и какая
женщина не будет счастлива рядом с таким красавцем, как он? Он был уверен,
что дает своей избраннице все. На его лице появилась самовлюбленная улыбка.
Мужчина может довольствоваться просто успехом в жизни, уверенностью в себе и
в своем деле, лишь бы он не был излишне требователен ни по отношению к себе,
ни по отношению к жизни. Том Лагароль сколотил немалое состояние,
пожертвовав при этом первой женой, тремя детьми, всеми друзьями юности и
интеллектуальными запросами, которыми некогда обладал.
— Чем ты сегодня занималась? — спросил Том Сару. В эту самую минуту
Жиль Андре спрашивал Полину
Могу ли я звать вас Полиной?
, а Луиза,
нервничая и выказывая мужу безразличие, выбирала платье. Приняв душ и
одевшись, Сара Петерсен принялась укладывать волосы. Том повсюду слонялся за
ней: стоял перед стеклянной дверью ванной (ей видна была его фигура через
стекло), следовал за ней по пятам от шкафа к шкафу и даже забрел в крошечную
ванную, где стал глядеться в зеркало.
— Подвинься! И перестань любоваться собой! Но он и не думал ее слушаться.
— Как тебе моя рубашка? Не слишком мрачная?
— Нет! Лучше некуда.
До чего же красуется! Выглядело смешно, но почему — этого она бы не могла
сказать.
— А теперь выйди! — приказала она.
Он медлил. Она испытывала раздражение, вызванное теснотой.
— Я что, не могу спокойно привести себя в порядок? — вскипев, заявила
она.
Он, казалось, получал удовольствие от того, что нервировал ее. Тогда она
решила изменить тактику.
— Будь добр, подожди меня в гостиной, я буду готова через две минуты, —
мягко попросила она и почти с нежностью добавила: — Пойди плесни себе чего-
нибудь.
Он вышел.
В конце концов, нужно уметь находить общий язык. До чего же люди
восприимчивы и управляемы. Думают ли они хоть изредка, чего, в сущности,
желают? Или же плывут по течению?
Не эти ли и им подобные вопросы служат
началом распада пары?
Некоторое время спустя она подошла к нему сзади — он сидел в гостиной с
бокалом в руках — и запустила пальцы ему в волосы.
— Ну так чем ты сегодня занималась?
Она не любила рассказывать, как проводит свое время. Это означало
расписаться в полной своей ничтожности.
— Да так, ничем особенным.
— Как? — деланно возмутился он. — Моя жена не занята ничем
особенным?
Каким же он бывает заурядным!
— подумала она.
— Я не твоя жена.
— Извини, — рассмеялся он.
Ей было не до смеху. Мужчины такие боязливые, не поймешь, чего хотят. Ей не
нравилось, когда он называл ее своей женой, у него недоставало ни смелости,
ни желания жениться на ней или хотя бы жить вместе. Он залпом выпил виски и
вскочил с бодростью, граничащей с возбуждением.
— Ну что, пошли?
— Я готова, — ответила Сара.
На ней было лиловое платье без рукавов, подчеркивавшее красоту ее узких плеч
и округлых рук. Она была не просто хорошенькой, она знала, что требуется для
того, чтобы быть хорошенькой, и в царящей в ее внешности гармонии не было
места случайности.
— Так, значит, вы беременны и молчали об этом! Полина стыдливо улыбнулась.
Ни за что на свете она не осмелилась бы признаться ему в том, что думала: он
хочет стать ее любовником, но это невозможно, так как она ждет ребенка.
Догадался ли он? Как бы то ни было, он заявил:
— И вы думаете, меня это остановит? Она кивнула.
— Но почему? — поинтересовался альковный голос. — Напротив, я так
рад за вас.
Она жалко улыбнулась. Ей бы хотелось быть свободной, чтобы ничто не стояло
между ними.
— Сами-то вы тоже этому, надеюсь, рады, — проговорил он, возможно, прозрев ее женское смятение.
И хотя она кивнула: о, конечно, — на самом деле это было не так: она
была в отчаянии, чувствуя в животе и плоть будущего ребенка, и огонь
желания. И разочарована, что он не поспешил еще сильнее убедить ее в
твердости своих намерений. Но как ему было догадаться об этом женском
отчаянии, ведь он был мужчина, а значит — свободен, и не ведал подобных
проблем. Она была обманута в своих ожиданиях и молчала, не признаваясь себе
в том, она уже ждала от него слов любви. Ей хотелось услышать от него то,
что, по ее мнению, должно было сейчас последовать. Он мог бы, например,
сказать:
Не беспокойтесь, у нас все впереди, я не спешу
. Или что-нибудь
более высокопарное:
Вы и я — это неизбежно
. Ох как бы ей это понравилось!
Но ничего такого он не сказал, поскольку для него это были очевидные вещи.
Его тянуло к иному: насладиться в полной мере прелестью этих мгновений
ожидания, первого свидания. Возможно, не сознавая этого, он заранее
стремился защитить ее от мук, которые испытывали имевшие с ним дело женщины.
Ему и в голову не пришло, что она в нетерпении и уже приходит в отчаяние и
что нужно как-то помочь ей. Вместо этого он сказал:
— В любом случае это вам очень к лицу. Вы вся сияете. Я обожаю
беременных. — Поскольку она молча улыбалась, он продолжил: — Чему вы
улыбаетесь? Не верите? Знаете, для мужчины ношение ребенка — это нечто
завораживающее. Никогда женщины не кажутся нам более далекими, непонятными и
загадочными, чем тогда, когда они вынашивают ребенка.
Модное мнение
, — подумала Полина, найдя его довольно расхожим, и от
этого ее уверенность в себе возросла. Она фыркнула, продолжая улыбаться:
— Это отвлеченный способ смотреть на вещи, но вы не понимаете, о чем
говорите.
— Это верно, — согласился он. И с некоторой опаской в голосе
поинтересовался: — А вам не нравится быть беременной?
— Терпеть не могу, устала, все время тянет спать отяжелела, подурнела...
— Но вы ослепительны! — промолвил он, пытаясь ее рассмешить.
И ему это удалось.
— Лично я ни о чем не догадался. Какое еще доказательство вам
требуется? — убеждал он ее, а сам думал
Она так молода!
Он снова замер и не сводил с нее восторженных глаз Она же размышляла о том,
как терпелив с ней этот пресыщенный, избалованный женским вниманием мужчина.
Их — мужчину и женщину — сближало и разделяло одно и то же: он не мог
догадаться, каков ход ее мыслей и чего она ждет от него. Различие полов
нарушало гармонию: желание любить себя и способность понять себя не имели, в
сущности, ничего общего.
Он смеется надо мной
, — снова мелькнуло у
нее. А ему в эту минуту хотелось сжать ее в объятиях и баюкать, как малышку.
Ну как иначе, чем проклятием, назвать то, что все в них — и искренность, и
доверие — было под спудом, заключено в плоть, как в темницу, и не имело
выхода?
Какое-то время она обескураженно молчала. Чувствуя: что-то не так, он тоже
замолчал, продолжая удивляться непорочности, нетронутости ее лица, ее
юности. Будь он чуть постарше, она годилась бы ему в дочери. К его чувствам
примешивалась отеческая нежность. Она же прислушивалась к гудению крови,
делающей свое разрушительное дело.
Этим невозможно насытиться
, —
думала она, полная надежд и благоговения. Что бросало ее в объятия этого
мужчины? Магия Любовный напиток? Если она и смеялась так много, то в
предощущении пьянящего будущего, одержимая неизбежностью соединения их тел.
Ее влечение к нему вобрало в себя весь мир. Она была влюблена. Ошибиться
было невозможно. Что дальше? Как решиться избежать удовольствий, не отведать
их оттого лишь, что они уже отведаны тобой? Она вертела нож в правой руке:
это был один из тех ресторанных приборов, на посеребренной рукоятке которого
выгравирована цифра. Жиль Андре намазывал маслом кусочек хлеба. Молчание
затянулось. Она опять вспомнила о муже.
Обманываю ли я его уже?
Воспоминание было полно отравы. И все же она должна была признаться себе,
что обманывала, поскольку скрывала происходящее сейчас. Но угрызений совести
не испытывала. Ей никак не удавалось убедить себя, что должно и нужно
разминуться со страстью. Страсть — это жизнь: ее нужно прожить. Ведь все на
земле конечно. И смерть подступит быстрее, чем кажется. Кто оценит то, что
ты превозмог себя и стал выше зова плоти? Всему придет конец, и тайны почиют
вместе с их носителями в могилах. Страдания изгладятся из памяти. И какими
смешными покажутся их жизни и глупыми страхи! Верность в супружестве, кто же
спорит, предпочтительнее. Но можно ли сказать
нет
новой любви? Если ты
живой — нельзя. Значит, следовало втайне присовокупить одно к другому. Это
казалось ясным как божий день. В длинном перечне грехов и заблуждений, там,
где речь идет о супружеской измене, любовная тайна обретает двойную красоту,
красоту непризнания в содеянном и красоту заклейменного чувства. Требуется
только одно: чтобы это была настоящая любовь. А не возня в постели. В этой
фразе и заключена суть непорочности: любовь, а не возня в постели. Но как
убедиться в чувствах мужчины?! Как с самого начала распознать,
подписываешься ли ты под клятвой или под ничтожной писулькой?
Как легко болтать в самом начале! Ее томили нежные слова. Она то
облокачивалась о спинку стула, когда слушала его, то почти ложилась грудью
на столик, когда говорила сама. Она была прикована к происходящему между
ними, упивалась тем, как он ею любуется, была с ним во всем заодно, и даже в
большей степени, чем ему казалось. Слова, вылетавшие из ее хорошенького
ротика, были окутаны облаком.
При натиске со стороны альковного голоса ее ноги становились ватными,
немели, какая-то сладкая истома струилась по ним снизу вверх — по икрам,
бедрам, такая круглая и щекочущая, и от нее светилось и расплывалось в
улыбке лицо. Она уже не избегала его взглядов и ждала: как он поведет себя
дальше? Она желала быть соблазненной и постоянно превозносимой. На меньшее
она не была согласна.
Я знаю слова, которые вы мне скажете. Говорите, и я
буду наверху блаженства. Я жду не дождусь слова или жеста, я вся
превратилась в ожидание, молчу о своем смущении, глушу его улыбкой, я
постаралась, чтобы вы догадались о вихрях, бушующих в моем сердце, но не
испугались. Огонь жжет грудь, но я покойна, так покойна, что вся дрожу. Не
бойся, ведь я тебе улыбаюсь, ты мне жутко нравишься, и, будь я уверена, что
из меня не забьет фонтан благоговения, я бы без стыда предалась слезам и
воплям. Так я и поступлю, когда мы пройдем весь путь до конца
. Вот что с
ней творилось: лихорадочное, молчаливое, в обрамлении улыбки ожидание и
греза, скроенная из нежнейшего шелка. Разве она солгала не для того, чтобы
прожить эту грезу?
Так случилось: из-за женитьбы Максуде Мартрё пришлось отказаться от любимого
дела. Но тогда по молодости лет он не знал, как это отзовется впоследствии.
Он не сразу постиг разрушительную силу этого факта. У него была семья, но не
было лица: оно все вышло с печалью, в которой он себе не признавался. Его
жена, выбравшая его, женившая на себе и определившая на службу, была
последним человеком на свете, который желал бы это заметить.
Солнце как раз скрывалось за соседним домом. Макс пришел с работы, его жена
Ева принимала в" анну.
— Можешь поставить кастрюлю с водой на огонь?! — крикнула она ему,
услышав, как хлопнула входная дверь. — Я в ванной!
Он избавился от толстого портфеля и летней куртки и пошел в кухню. Из
детской доносились голоса.
— Вода закипела, — чуть погодя доложил он жене. Ева Мартрё, прикрыв
глаза, нежилась в ванной.
— Брось рис.
Он уловил в ее голосе раздражение: мол, ничего не способен сделать
самостоятельно, в этом доме нельзя ни секунды побыть в покое, всем им без
конца что-то нужно Она — их раба. Макс знал, о чем она думает.
Бедная Ева!
— пожалел он ее и тут же задался вопросом: а как же остальные женщины, что
воспитывают и растят детей?
Выйдя из ванной с тюрбаном на голове, босая, она прежде всего
удостоверилась, что дети готовятся к ужину.
— Очень хорошо, — сказала она им.
Затем, проходя по гостиной, демонстративно переставила мужнин портфель и
повесила куртку — места для них были раз и навсегда определены. На Максе не
было лица.
Он расчесал волосы на косой пробор, смочив их под краном на кухне, чтобы не
мешать жене.
— Хоть сейчас на первое причастие! — увидев его, заявила Ева.
Она совсем перестала с ним церемониться. Это длилось уже несколько месяцев:
из ее уст по отношению к нему больше не вылетало нежных или
предупредительных слов. Ему вспомнилось, какой гнусной она становилась
всякий раз, как носила ребенка. А ведь именно она пожелала троих.
Забеременев же, злилась на него. Хотя он уставал не меньше, чем она! Да
только замечала ли она это? Она вообще больше ничего не замечала: в каком
муж состоянии, как он выглядит, горят или потухли его глаза, ест ли он с
аппетитом или без.
Умри я, она и этого не заметит! Я для нее просто
бумажник
. Он был вынужден так думать, как ни горько это было.
— Можешь посадить их за стол? — выйдя из ванной и задев его, спросила
она.
— Я тебя нервирую?
Она не посмела сказать
да
.
— Вовсе нет, но я спешу, ты уже готов, а я даже не одета. Вот я и прошу тебя
об одолжении: проследи, чтобы они сели ужинать.
Речь шла об их детях, она обращалась к своему мужу. Чтобы сделать взгляд
загадочней, она подвела глаза черной краской.
Она больше не хороша
собой
, — подумал он. Но пойти в своих мыслях дальше не посмел:
внутренний благожелательный настрои и производит то внешнее свечение,
которого Еве так недостает теперь. Он пытался продолжать любить ее. Такой,
какой она была, какой стала. Так он понимал супружество: принимать те
изменения, которые происходят с твоей половиной. Макс молча смотрел на жену.
Сегодня он слишком устал, чтобы затевать ссору, ему недоставало даже сил
потребовать, чтобы она не обращалась с ним, как с собакой. Он непредвзято,
но и без снисхождения взирал на нее: выражение лица суровое, у губ складки,
тянущиеся вниз, редкая улыбка, постоянное недовольство и приказной тон. Сама-
то она, интересно, счастлива? Все могло быть, как бы необъяснимо это ни
казалось. Он так думал оттого, что больше ничего не понимал в своей жене и в
том, что с ними происходит. Очутились ли они на очень опасном склоне, или же
речь шла о простой супружеском депрессии? Не за что ухватиться, чтобы
осмыслить. Не сравнить и с другими парами. Макс Мартрё вздохнул и стал
накрывать на стол: две глубокие тарелки и два бокала с Белоснежкой и Люки
Люком <Ковбой, персонаж комиксов. — Здесь и далее примеч. пер.>.
Грусть и нежность ожили в нем. Он хотел любить ее. Почему он до такой
степени за нее держался? Так его воспитали. А перемениться трудно. Он
оставил этот вопрос без ответа и позвал детей к столу.
Под его присмотром дети сели ужинать. Они смеялись. И это было так отрадно.
Что привязывало его к дому, помимо детей? Раз дело прежде всего в детях,
другие причины не имели большого значения. То, чем он против своей воли
занимался, то, чем мечтал и все никак не имел возможности заняться, то, чем
была его жизнь, что ему приходилось сносить — этого он не говорил никому.
Молчать дозволялось: пригвоздить свое горе к молчанию и держаться посреди
гвоздей. Иных обрывков фраз было б достаточно, чтобы измерить это горе. Но
он не позволил себе произнести ни одной. Даже во время ссоры он не смог бы
заявить:
Я остаюсь ради детей. Ты считаешь, что я мало зарабатываю. Наши
супружеские отношения почти на нуле
. Он твердо стоял на земле и не питался
иллюзиями. Он не в силах уйти от Евы. Что может стать заменой любви?
Смеющаяся детвора. А разве с другой женщиной будет не то же самое? Значит,
полюбить другую — не выход. Он потеряет своих детей!
Ева вернулась в кухню.
— Ешьте, — накинулась она на шалунов, которые канителились. — Папа
с мамой сегодня вечером уходят в гости, — объяснила она старшему.
Макс задумчиво мыл кастрюлю. Полюбить другую... это не вписывалось в круг
тех понятий, которые он считал для себя возможными. К тому же он все еще
любил ее. Это она его разлюбила. Неужели не осталось и следа первоначального
очарования, нежности, жгучего чувства разделенной любви?
— Поцелуй меня, — попросил он с несчастной улыбкой. Она подошла сзади и
с затаенным вздохом поцеловала
го в щеку. В щеку!
— это все, что
осталось.
Сияя в машине, справа от него, она повторяла:
— Мне на этот вечер насрать!
Его всего переворачивало от вульгарности подобных высказываний. С кем же
связал он свою жизнь! Он ничего не отвечал, не потому, что хотел позлить ее,
а потому, что не знал, что говорить, если самому себе не признавался в том,
что испытывает.
— Мог бы ответить, когда к тебе обращаются!
— Ты меня ни о чем не спросила, — моментально парировал он. —
Откуда мне догадаться, что ты ждешь ответа.
— Говорю тебе: мне насрать на этот вечер, а ты ничего не отвечаешь.
Что-то все же накопилось и теперь поднималось в нем — некое необоримое
негодование. Он не был холериком, просто его довели до крайности.
— Что я должен отвечать?
Его внезапная твердость ее ошеломила. Она поняла, что снова перешла роковой
рубеж. Сколько раз у нас есть на это право?
— Тебя все бесит, ты всем недовольна, от всех тебе тошно, с людьми ты
разговариваешь хуже, чем с собаками. — Он поправился: — Хотя нет, ты не
станешь говорить с псами так, как со мной. Плюешь на моих друзей, презираешь
моих родителей, критикуешь всех и вся, я больше никого не зову в дом, не
знаю, есть ли хоть что-то, способное тебя порадовать, я пытаюсь быть ниже
травы тише воды. — И закончил: — Единственное, что имеет для тебя
значение, — это деньги, которые я приношу в дом и которыми ты
оплачиваешь свою роскошную квартиру и домработницу.
Ну вот, он все и сказал. Это впервые. На каком склоне оказались они после
этого? Максу казалось, что ссоры становились все более враждебными. Ева
окаменела. Он не мог видеть ее глаз, поскольку она на него не глядела, кроме
того, ему приходилось следить за дорогой, но непонятно откуда у него
появилось ощущение, что ее глаза полны слез. Это и впрямь было так: одна
слеза скатилась по ее щеке, оставляя за собой дорожку в розовой пудре,
которую она наложила себе на лицо. Она заставляла себя пустить слезу. У него
это не укладывалось в голове. Такая двойственность была вне его понимания.
Она, конечно же, была задета, но плакать ни за что не стала бы, если бы не
принудила себя к этому. Она непременно желала заплакать, поскольку была
уверена, что женские слезы, что бы там ни говорили, всегда имеют
последствия. Не заплачь она, услыхав подобные упреки, что бы он вообразил?
Она плакала для него. Но поскольку он никак не реагировал, она дала волю
своему гневу:
— Мерзавец! Сволочь! Подлец! — Он невозмутимо вел машину. —
Подонок! Я тебя ненавижу!
Она ударила его в плечо. Он завопил от удивления и возмущения:
— Только не в машине, когда я за рулем!
Он был прав, она пристыженно выдавила: Прости
. И вот он заговорил, голос
его звучал твердо:
— Этот вечер тебя выводит из себя, твое право, ты не обязана на него идти и
не ходи. Предупреди остальных и сиди себе дома! Но только меня оставь в
покое! — Спокойствия его как не бывало. — Оставь меня в покое,
слышишь? — Он прокричал это так громко, как ей бы никогда не
крикнуть. — Прекрати меня шинковать на мелкие кусочки!
Меж ними не осталось и тени прошлого чувства. Она ревела как белуга. Муж и
жена, чем не спектакль!
— подумал он. В голове проносились молодые годы —
первые встречи, смешные мелочи.
— Я, видать, не такая уж выгодная партия! — ухмыльнулся он.
Она не могла взять в толк, что он хотел этим сказать, он и сам не понимал.
Они замолчали.
— Выходи, я буду парковаться.
— Я могу остаться с тобой, — робко предложила она, вытирая платочком
глаза.
Откуда у нее взялся этот жалкий голосок?
— удивился он. Это было ужасно.
— Нет, — прозвучало в ответ. Он не отрывал взгляда от дороги, не снимал
рук с руля. — Я хочу побыть один.
Она вышла и направилась к клубу, он смотрел ей вслед: довольно грациозная,
хорошо одетая, шатенка, волосы уложены. Но сколько черствости таилось за
всей этой оболочкой. Ловушка. Как он в нее угодил? Он припарковался. Ссора в
...
Закладка в соц.сетях
