Последняя богиня

Аннотация

Клод Фаррер (1876—1957) принадлежит к числу самых ярких писателей Франции,
под чьим псевдонимом скрывался потомственный морской офицер Шарль Эдуард
Баргон, отслуживший во флоте два десятилетия. И прославился он благодаря не
только его увлекательным приключенческим романам, но и не менее
захватывающим романам любовно-эротической направленности, сюжетное развитие
которых позволяет по праву отнести их к произведениям авантюрного жанра.

1. Гренада

Легкие, легкие шаги по толстым полотняным половикам. Затем дверь — я ее не
слышу, но угадываю: она едва приоткрывается робким, но опытным пальцем... и
уже закрывается снова... тихонько... тихонько...
Кто-то вышел из моей комнаты, бесшумно, словно мышка. А я сплю: самый
элегантный способ избавить друг друга от несколько слишком банального
церемониала утренних прощаний дамы и господина, которые были соединены,
чтобы вместе спать, — спать? — очень мало... — взаимным
любопытством и сообщничеством глухого и немого отеля-дворца...
В самом деле, это отель. Даже не такой безобразный отель, как водится — не
такой безобразный, скорее нелепый: его выстроили на другой стороне оврага
Уэллингтона, как раз под пару Альгамбре, Альгамбре, чуду из чудес чудесной
Испании. Альгамбре, этому гаремику, этому красному, жаркому, глубокому,
сладострастному алькову, в котором калифы Омайяды, африканские и испанские
султаны, в течение пяти столетий скрывали свои любовные увлечения...
Я, Жан Фольгоэт, — Фольгоэт, музыкант-химик... не ищите, вы наверно не
знаете, — я, впрочем, не прав, возмущаясь, потому что я живу в отеле и
наслаждаюсь Альгамброй: все это по предписанию факультета (медицинского,
иначе говоря, зловредного), который этим летом открыл у меня не знаю сколько
видов неврастении с самыми германскими названиями. От этого можно было
лечиться только очень далеко от Парижа и при условии не прикасаться в
продолжении нескольких месяцев ни к ретортам, ни к пробиркам. Лекарство как
лекарство, — это меня еще не убило... клянусь честью. Я ждал худшего...
И вот уже две недели, как я покинул Париж; две недели: 14 июля — 28 июля.
Долговаты эти две недели. Если бы еще это не было преддверием ада...
Все-таки здесь веселятся. Послушайте, третьего дня сразу отъезд в 7 часов
утра, возвращение в 8 часов вечера, — я проехал рысью верхом на муле от
отеля до Сьерра-Невады и от Сьерра-Невады до отеля: двенадцать часов
пятьдесят минут неровных, раскаленных утесов, десять минут вечного снега...
(нечто вроде сибирской яичницы: щербет между двумя половинками воздушного
пирога). Щербеты побуждают к флирту... Все это знают...
Итак, мы, несколько обитателей отеля, ехали караваном верхом по Сьерра-
Неваде... Видите вы это отсюда? Совершенное подобие Кука и K°... Само собою
разумеется, амазонки: гармонически дозированная смесь полов...
Мой лошак под конец стал нашептывать разные вещи на ухо лошачихе, своей
соседке... Дама, ехавшая на лошачихе и господин, ехавший на лошаке, не
могли, конечно, сделать ничего иного, как последовать такому хорошему
примеру... они последовали ему...
Мы последовали...
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Заключение: кто-то сейчас вышел из моей комнаты...
Это, чтобы объяснить то. Точка. Это все.
И теперь в полумраке моей комнаты плывет, колышется и движется сложное
благоухание: свежей юности, горячего, горячо ласкаемого тела и, я не знаю,
какой еще знойный, восточный, азиатский аромат, который обволакивает,
связывает, соединяет... Дама — венка: турки там прошли... ее бабушки... Я
представляю себе запах suf generis гаремов: немножко сдобного хлеба сейчас
из печи, немножко ладана, чуточку побольше ванили, чуточку поменьше крепкого
перца. Моя комната — курильница. Слишком много духов. Если бы я им поддался,
я от них не освободился бы. И я оставался бы в этой постели, лежа на спине,
закинув назад голову, с размякшими ногами, разведя руки до полудня... а,
вероятно, еще нет семи часов...
В самом деле... Неужели нет семи часов?.. Задача!.. Я охотно посмотрел бы на
свои часы... но я положительно не припоминаю вместилища, куда должен был
положить их вчера вечером... и, наоборот, очень хорошо припоминаю, что не
соблаговолил завести их... Ничего... спросим о времени у солнца...
Окно открыто, но ставни закрыты, и занавески сдвинуты. Я, раздвигая
занавески, толкаю ставни, и входит солнце. Оно входит даже грубо.
Кто не жил в Африке или в горах Андалузии, тот не ведает гордого величия
гренадского солнца. Впрочем, я не знаю двух солнц в мире, которые были бы
одинаковы. Итак, здешнее солнце не походит ни на какое другое. Это солнце —
одно из самых великолепных, какие только можно себе представить. Оно цветов
Испании: желтое и красное; могущественное, но благожелательное; совсем не
убийственное, наподобие ультрафиолетового солнца Сингапура или Сайгона; в
общем, молодчина солнце, хотя на вид буквально страшное. Даже две недели
спустя каждое утро оно все еще меня удивляет, поражает. Оно только что
завладело всей комнатой, оно наполнило ее: четыре голые, покрытые известью,
стены теперь белы, как снег, а пыль на полу (который подметается как только
можно меньше) сверкает — золотистая, волшебная...

Черт ее возьми, эту горничную, она вполне имеет основание быть грязной.
Я облокачиваюсь о балкон. У моих ног, глубоко вниз, овраг Уэллингтона
вытягивает свой густой британский лес: вязы и ясени. Далее мавританская гора
выставляет свои бока, рыжие, как львиная шкура. И ее увенчивает Альгамбра.
Альгамбра: диадема, состоящая из голых стен, без всякого блеска снаружи:
драгоценности скрыты внутри: залы, альковы, дворы, фонтаны, все те чудеса,
которые калифы Омайяды, последние калифы Запада, нагромоздили в последнем
дворце своей последней европейской столицы: чудеса из камня, чудеса из
мрамора, чудеса из алебастра, чудеса из кедра, чудеса из слоновой кости,
чудеса из черепахи, чудеса из майолики, чудеса из мозаики, все то, что
называется: Львиный Двор, Миртовый Двор, Посольский Диван, Башня Пленницы...
все те абсолютные совершенства, которые могли осуществить только одни
мусульмане, потому что только для них одних время — ничто... Ах, победа
Карла Мартела при Пуатье, вероятно, стоила нам очень дорого!..
Я восхищаюсь голой стеной, за которой столько великолепия. Она загораживает
весь горизонт от востока до запада; это нечто обрывистое, резкое,
монотонное; строители подвесили свои каменные стены между небом, цвета
индиго, и черными деревьями, буками, ясенями, вязами... Как быстро вас
захватывает, побеждает и привязывает эта страна! Я думаю о последних
благородных маврах, — все они, покидая город, унесли в Африку ключи от
своих домов в Европе. И еще теперь их праправнуки продолжают хранить эти
ключи, подобно тому, как мы храним наши родословные, наши дворянские
грамоты, наши золотые книги... И, может быть, они даже теперь хранят веру и
надеются вновь вступить в свой город в тот день, когда ислам осуществит,
наконец, свой девиз: Vonec impleatur!.
Если они хранят веру, тем лучше! А я, не обладающий ею, чего бы я ни дал,
чтобы ее иметь!..
Сад благоухает. Солнце сделало все ароматным: растения и деревья, горячую
землю внизу и альпийскую свежесть, которая ниспадает с гор. Мне хочется
петь, петь подобно Гундингу:
— Женщина! Сюда вечернее мясо!
Так как вечер сделался утром, позвоним, чтобы принесли шоколад.
Очень скоро, — со скоростью испанской, само собою разумеется, —
появляется шоколад в вытянутых, несколько дрожащих руках старика метрдотеля
моего этажа: это граф Альмавива, даже более величественный, с бородкой
своего прапрадеда и глазами его цирюльника Фигаро, с глазами из ртути.
— Ну, Амброзио, что нового? Черт возьми... у вас сегодня утром вид еще
более дипломатический, чем обыкновенно!..
Он смотрит на меня, высоко подымая брови.
— Как? Что новенького? Барин у меня спрашивает... Ну, нет... Барин меня
извинит, но я осмелюсь почтительно сказать барину, что барин заставляет меня
говорить о важных вещах. Будто бы барин не знает, что вчера Австрия послала
ультиматум Сербии?..
— Клянусь честью, что не знаю. И при том я не вижу, почему бы от этого
ультиматума, раз есть ультиматум, стало бы мне жарко или холодно.
— Барин не думает, что ультиматум... ультиматум!.. ультиматум... А если
бы, к примеру сказать, разразилась война?
— Война? Мой бедный Амброзио!.. Заклинаю вас, не говорите нелепостей.
Какова бы была ваша ответственность, если бы я поперхнулся шоколадом!..

Закладка в соц.сетях