Жанр: Любовные романы
Выстрелы в замке Маласпига
... сердито
захохотала. — Но ведь он и понятия не имеет о том, что такое любовь.
Для этого он слишком холоден, жесток и эгоистичен. — Она отвернулась,
пытаясь скрыть слезы.
Драйвер обвил ее руками и стал ласково утешать.
— Не плачь, дорогая... Я-то надеялся, что моя любовь наградит тебя за
все пережитые муки. Когда ты так страдаешь, у меня появляется чувство, что я
не оправдал твоих ожиданий. Но ведь мы-то — ты и я — знаем, что такое
любовь, а это и есть самое важное. — Он повернул ее к себе, и она
тотчас прильнула к нему.
— Прости меня. Прости меня. Конечно же, ты оправдал мои ожидания, я
обязана тебе всем. — Она страстно поцеловала его. — Ты моя жизнь.
— Тогда пошли наверх, — сказал он. — Не будем тратить время
на разговоры о нем.
В своей спальне на втором этаже, такая крошечная на огромной флорентийской
кровати, едва заметная под одеялом, старая герцогиня ди Маласпига подняла
голову и прислушалась. К этому времени она уже совсем протрезвела и даже
успела подремать. Ее слух уловил легкий стук — это закрылась дверь в комнату
невестки.
Вот уже много лет, как они с Сандро спали в разных комнатах. Это не
нравилось герцогине. Муж и жена должны делить одну комнату, одну кровать;
это помогает соблюсти приличия, столь важный аспект итальянской жизни. Мир
должен видеть лишь пристойный внешний фасад: надо прежде всего хранить
собственное достоинство и доброе имя всей семьи. Знатные леди должны всегда
улыбаться публике, как бы горько ни рыдали они в одиночестве. Но прежние
критерии понизились: люди обсуждают свои проблемы и выставляют напоказ свой
позор самым омерзительным образом, понять такое просто невозможно. Герцогиня
сложила руки на груди и закрыла глаза. Ее окно было слегка приоткрыто; в
оставленную щель проникала тонкая струя прохладного воздуха. Она отчетливо
слышала тихий шепот Джона Драйвера и знала, что он находится в комнате ее
невестки. Но ее глаза уже слипались. Стало быть, они все-таки вместе,
подумала она. Но Сандро ни о чем не подозревает, а это самое важное. Что бы
ни вытворяли сами Маласпига, ходить в рогоносцах они не любят. Ее муж
изменял ей на каждом шагу. Но, хотя у него были веские основания подозревать
ее, она никогда не нарушала правил хорошего тона и не допускала публичных
скандалов. Прямых доказательств у него не было, а кодекс чести не требовал
слишком дотошного расследования. Она надеялась, что ее невестка и канадец
проявят такой же здравый смысл. Через несколько секунд она уже крепко спала.
В эту ночь любовь доставила полное удовлетворение тайным влюбленным, и,
засыпая, они с нежностью думали друг о друге. Когда Драйвер встал и начал
одеваться, Франческа лежала с закрытыми глазами, притворяясь, будто спит.
После его ухода она потянулась, провела руками вдоль тела.
Невзирая ни на что, в этот предутренний час она думала о муже. Его мать
считает, что он влюблен. Эта мысль обожгла ее, как удар кнута. Неужели он и
в самом деле влюблен? Влюблен в эту американскую кузину с темными
итальянскими глазами. Он, который никогда никого не любил в своей жизни, он,
который обозначал словом
любовь
грубое обладание; что это такое, она
испытала на себе в первые годы их совместной жизни. В его устах это был лишь
эвфемизм, означающий животную похоть; только это чувство он и испытывал ко
всем тем женщинам, что последовали за ней: их общим светским знакомым,
молодой киноактрисе с изумительной фигурой и хорошим рекламным агентом,
непрерывно сменявшим друг друга любовницам. Она знала о них всех, потому что
шпионила за ним; как только завязывался очередной роман, Франческа тут же
принималась выяснять все подробности. Это был своего рода мазохизм, которому
она не могла противиться. Иногда, в редкие минуты прозрения, она
догадывалась, что это кара, ниспосланная ей за ее грех, но тут же
отбрасывала эту мысль. Какой толк раскаиваться в том, что произошло так
естественно? Во всем виноват се муж. Его гордыня, его непримиримость.
С глубоким ужасом вспоминала она первый год их совместной жизни.
Она попробовала сосредоточить свои мысли на Джоне, но они упорно
возвращались к Алессандро. Одно только предположение, что он влюблен,
причиняло ей нестерпимую боль. Нежность, сознание духовной близости, которая
гораздо выше простой сексуальности, — нет, она ни за что не допустит,
чтобы он разделил это с другой женщиной. А как она молила его вот о такой,
возвышенной любви в ту ночь. Но он отверг ее... Она, вся дрожа, села на
постели. Ненависть, которую она испытывала, была так сильна, что вытравила
воспоминания о том, что Джон Драйвер совсем еще недавно держал ее в своих
объятиях.
Сбросив с себя одеяло, она подошла к окну, как была, совсем обнаженная.
Сладостная истома, которую она испытывала после любовных ласк, окончательно
прошла; она стояла, наблюдая, как над садами Виллы восходит солнце; и все в
ней заледенело от ревности... Стало быть, он влюблен в Катарину Декстер...
Она опустила штору, в спальне стало опять темно. Нашла ночную рубашку и
надела ее. Оставалось только ждать часа, когда, не вызывая ничьего
удивления, она сможет встать и спуститься вниз.
В какой-то миг Фрэнк Карпентер даже пожалел Харриет Харрисон. Пепельница
была забита окурками; в комнате стоял густой запах табака и чего-то
разлагающегося.
— Почему вы так долго молчали об этом? — спросил он. — Почему
не разгласили эту позорную тайну?
— Потому что у этих людей была привычка обливать кислотой всех, кто
причиняет им неприятности, — ответила она. — Теперь-то мне
наплевать. Никто меня все равно не видит. Но в те дни мне, поверьте, было
что терять. — Она горько улыбнулась и протянула ему здоровую
руку. — Надеюсь, я хоть чем-то вам помогла?
— Вы даже не представляете себе, как вы мне помогли, — ответил
Карпентер. — Я думаю, вы только что спасли кому-то жизнь. Не мог бы я
навестить вас еще раз?
— Пожалуйста. — Она пожала плечами. — Всякий раз, когда вам
понадобится информация, заходите.
Открывая дверь, он оглянулся на нее; она смотрела через окно в парк.
И
долго еще она будет сидеть здесь, — мелькнула у него неожиданная
мысль, — искупая все зло, причиненное ею людям?
Такси, на котором он приехал из Беверли-Хиллз, все еще его ждало. Он
вернулся в город и поселился в гостинице. На утро у него было назначено
деловое свидание с одним из тех энергичных адвокатов, которые ведут дела
богачей. В течение целого часа он просматривал досье. Затем позвонил Джону
Джулиусу и попросил его о немедленной встрече.
Его впустил тот же дворецкий, туземец с Гавайских островов; гостиная
казалась меньше и не столь современно отделанной, как в первое его
посещение. Сказывались достижения последних лет декораторского авангарда:
еще несколько лет — и дом будет выглядеть старомодным. Его только
порадовало, что в гостиной работал кондиционер: на улице стояла сильная
жара.
Джон Джулиус появился не сразу: по выражению его лица Карпентер сразу понял,
что задержка объяснялась испытываемым им страхом. Он явно собирался с силами
для этой встречи: от него попахивало виски. Шампанское и апельсиновый сок
явно не подходили для этого случая. Джулиус неохотно протянул ему руку, и
они обменялись рукопожатием.
— Зачем вы вернулись? Что вам нужно?
— Мне нужна правда, — сказал Фрэнк Карпентер, — вчера я беседовал с Харриет Харрисон.
— О Боже! — простонал Джон Джулиус. Он сразу как-то весь обмяк и
сел. — Я думал, она умерла.
— Она рассказала мне об Элайз, — спокойно произнес
Карпентер. — Я хотел бы выразить вам свое сожаление. Должно быть, вам
пришлось очень нелегко.
— Нелегко? — как будто не сказал, а пролаял Джулиус; белки его
глаз налились кровью. — Вы и понятия не имеете, что я перенес. И самое
трудное было держать все это в тайне, вечно опасаться, что правда просочится
наружу. И в конце концов Харриет удалось выведать, что творится. Эта женщина
— сущее исчадие ада, вы не представляете себе, скольких людей она погубила.
— Представляю, — спокойно сказал Карпентер. — Но вам как-то
удалось заткнуть ей рот. Она не посмела разгласить вашу тайну.
— Я переговорил с дядей Элайз, — сказал Джон Джулиус. — Он
обещал уладить это дело. И уладил. Как он это сделал — я никогда его не
спрашивал.
— Она рассказала мне, что ей пригрозили плеснуть кислотой в лицо, если
она что-нибудь опубликует.
— С ней бы и не так стоило расправиться, — буркнул он. — Два
моих лучших друга здесь в Голливуде покончили с собой из-за ее пасквилей.
Она расстроила их браки и погубила их карьеры. Это единственная по-
настоящему злая женщина, которую я знаю.
— Когда вы узнали, что ваша жена наркоманка? — Карпентер закурил
сигарету. Джулиус медленно повернулся к нему своим красивым испитым лицом.
— Через шесть месяцев после женитьбы. Я ее очень любил. Она была очень
хороша собой, ее богатство было для меня не самое главное. Но однажды я
нашел в ее спальне
лошадку
. Это меня ужасно расстроило. Я хотел, чтобы она
лечилась. Но она не желала лечиться. Сказала, что может справляться с этой
проблемой, лишь бы у нее были наркотики.
— И у нее не было никаких трудностей с их доставанием?
— Нет, — согласился Джулиус. — Ей приносили их домой.
— Харрисон рассказала мне и о Маласпига. И это тоже было верно?
— Да. — На миг он закрыл лицо руками. — Наркотики меняют
людей. Когда я женился на ней, она была совсем другая. — Он встал,
слегка пошатываясь. Он выглядел совсем стариком; так еще недавно крепкий дом
превращается в руины; весь его шарм исчез. — Я должен выпить, —
сказал он. — Сначала я пил очень много, потом сумел взять себя в руки.
Я надеялся, что, может, и она попробует справиться со своей болезнью... Пока
никто еще не узнал... Не хотите ли шотландского?
— Нет, спасибо, — поблагодарил Фрэнк. — Я ничего не хочу.
Расскажите мне об Эдди Тейлоре — каким образом он был связан с вашей женой?
— Он торговал антикварными товарами на Сансете. — Джулиус плеснул
большую порцию виски в стакан, выпил сразу половину и повернулся к
Карпентеру. — Откуда вы это знаете?
— Сегодня утром я виделся с адвокатом Элайз. Он рассказал мне о ее
делах. У нее был свой магазин, управлял которым Тейлор. После ее смерти
душеприказчики продали этот магазин. — Карпентер сильно нахмурился, но
это никак не было связано с Джоном Джулиусом. — Выяснить все это было
нетрудно. Но я хотел бы, чтобы вы рассказали мне, как это произошло.
— Она встретилась с Тейлором, когда покупала какие-то антикварные вещи.
У него была квартира на Восточной Пятьдесят второй улице, и она помогла ему
обставить ее. Они хорошо поладили, и с ее помощью он смог завести свое дело.
Я думаю, этот человек — настоящая гадина.
— Вы правы, — подтвердил Карпентер. — Почему она держала в
тайне эту деловую операцию?
— Не знаю. Я уже вам говорил, что она была снобом. Она не хотела, чтобы
кто-нибудь знал, что она вкладывает деньги в дело здесь, в нашем городе. Она
никогда не приглашала сюда Тейлора и не встречалась с ним в обществе.
Скажите мне, мистер Карпентер, зачем вы во всем этом роетесь? Моя жена
умерла, к чему теперь копаться в прошлом?
— Меня интересует не ваша жена, — объяснил Фрэнк, — а люди, с
которыми она была связана. Меня интересуют контрабандисты, которые привозят
наркотики, и те, кто ими торгует. Что до вас, то вы можете не беспокоиться:
ничто из того, что я выяснил, не будет разглашено. Вам нечего опасаться.
— Спасибо. — Актер допил виски. — Возможно, наша семейная
жизнь была частично построена на лжи, но в ней было немало хорошего. Я не
хочу, чтобы все это выплыло на свет Божий. Я ведь ее очень любил.
— И, зная, какова она была, — сказал Карпентер, — я думаю, вы
не могли оставить ее.
Джулиус кисло улыбнулся: эта улыбка была одной из его отличительных черт как
кинозвезды, так сказать торговая марка.
— Разговор с вами не оставляет никаких иллюзий. Может, вы и правы.
Может, я и в самом деле знал, что не смогу ее оставить, поэтому убедил себя,
что не хочу с ней расстаться. Ложь, с которой живешь достаточно долго,
приобретает видимость правды.
— Расскажите о ее семье, — попросил Карпентер. — Не о
Бохунах, о других.
— Ах да. — Джулиус снова кисло улыбнулся, явно сказывалось выпитое
виски. — Вы хотите знать о ее деде, дядях и двоюродных братьях? Могу
немного рассказать. Но вам придется держать язык за зубами, сынок. Они очень
гордились Элайз. Упаси Бог, кто-нибудь из них узнает, что вы копаетесь в ее
прошлом.
Через два часа Франк Карпентер уже сидел в самолете, на пути в Нью-Йорк.
Прямо из аэропорта он позвонил в контору Бена Харпера. Секретарь сказала,
что он в Чикаго.
— Здесь сейчас Джим Натан, — сказала девушка. — Тоже хочет
его видеть. Но он не вернется до понедельника. А вы возвращаетесь?
— Да, — сказал Фрэнк. — Передайте, пожалуйста, трубку Джиму.
— Привет, Фрэнк. Ты где? — послышался бодрый голос Натана.
— В Кеннеди. Какие новости, Джим?
— Никаких. — Голос вдруг зазвучал надтреснуто. — Куда ни
ткнись — тупик... А как у тебя? Ты что-нибудь накопал там в Голливуде?
В телефонной будке, над аппаратом, было укреплено небольшое зеркало,
Карпентер видел в нем свое отражение.
— Нет, ничего. Честно сказать, я надеялся, что тебе больше повезет с
Тейлором.
— Тут все глухо, — последовал выразительный ответ. — Я все
проверил-перепроверил. Он абсолютно чист.
Фрэнк приложил руку к затылку: коротко стриженные волосы стояли у него
дыбом; так он и подумал —
дыбом
, хотя и стыдился, что мыслит такими клише.
— Плохи наши дела, — сказал он. — Скоро увидимся,
Джим. — И повесил трубку. Абсолютно чист! Проверил-перепроверил!
Он знал Джима Натана вот уже пятнадцать лет — со дня поступления в Бюро. До
сих пор Натан был прямодушным человеком: он ненавидел преступления и
ненавидел наркотики. Говорили, что он крут, и даже чересчур. Но сейчас Фрэнк
был уверен, что он лжет. Он солгал, когда говорил о магазине в Беверли-
Хиллз. Элементарная проверка установила бы, что его настоящим владельцем
являлась Элайз Джулиус. Натан же утверждает, будто магазин принадлежал
Тейлору, всячески пытается отвлечь внимание Карпентера.
Я проверил все
досконально. Он продержал магазин год или два, а затем его продал. Я не вижу
тут ничего подозрительного
. Все ложь, заведомая ложь, рассчитанная на то,
чтобы помешать расследованию. С самого начала он пытается выгородить
Тейлора. Он, видите ли, абсолютно чист. Никаких преступлений за ним не
числится. В его бизнесе нет ничего нелегального. Он мысленно слышал голос
Натана: тот смотрит ему в глаза, качает головой и лжет, и лжет.
Имя Тейлора упоминала в своем донесении Кейт Декстер. Кроме того,
переговорив с адвокатом Элайз, Карпентер обнаружил еще одно важное зловещее
обстоятельство. Натан этого не ожидал: он был уверен, что направил следствие
по ложному следу. Выйдя из телефонной будки, Карпентер остановился. После
разговора с адвокатом он понял, что Натан ведет нечестную игру, но ему
требовалось время, чтобы свыкнуться с этой мыслью. Теперь не оставалось
никаких сомнений, что это отнюдь не случайная небрежность в работе. Натан
покрывал Тейлора. А это могло означать только одно — что он подкуплен.
Карпентер вывел машину со стоянки и поехал в город. Итак, Бен Харпер в
Чикаго. А тем временем Натан в его конторе. Харпер ведет специальное досье
по делу Маласпига, там подшито и последнее донесение Катарины Декстер. Фрэнк
видел, как Харпер клал его в скоросшиватель. Там все документы, и среди них
план привлечения Катарины для работы тайным агентом, ее донесения, служебные
письма, Рафаэль — все!
Он все сильнее и сильнее жал на педаль газа. Если Натан берет деньги у
Тейлора, значит, он работает и на организацию Маласпига.
Достаточно ему зайти в кабинет Харпера, и он сможет просмотреть все это
досье. А ведь Натан дружил и с Фирелли. Машина Карпентера была снабжена
сиреной, которая использовалась лишь в чрезвычайных случаях. Он ткнул
пальцем в кнопку, и вся улица огласилась мощным ревом.
Секретарша Бена Харпера, разговорчивая девица, вместе с двумя своими
подругами снимала маленькую, но очень дорогую квартирку в Ист-Сайде, потому
что располагалась она в сравнительно безопасном районе; ей было двадцать
семь лет, она была не замужем, и агенты, которые заходили к Бену Харперу,
сразу же попадались на ее крючок: она не отпускала их, пока не выговорится.
И ей нравился Джим Натан, ей вообще нравились крутые ребята. Поэтому, когда
он пришел, она угостила его кофе из кофеварки и принялась развлекать.
Натан был вынужден поддерживать навязанную ему игру; его ладони были все в
поту, он пил кофе с таким же удовольствием, как если бы это была микстура от
кашля, но продолжал улыбаться и терпеливо выслушивал разглагольствования
девицы. Она, улыбаясь, чистила свои перышки и простодушно упивалась
собственной болтовней, не замечая ни напряженности Натана, ни краткости его
ответов. Так прошло двадцать минут. Глядя, как она пудрит лицо и
подкрашивает губы, кокетливо на него поглядывая, он несколько раз скверно
выругался про себя. Наконец решился. У него был лишь один способ выполнить
свое намерение. Если пустить дело на самотек, она будет сидеть здесь до
самого закрытия конторы, и он так и не сможет проникнуть в кабинет Бена
Харпера.
— Бетти, — он перегнулся через стол, — не пойти ли нам
пропустить по рюмочке?
Она уставилась на него в полном восторге.
— Это было бы замечательно. Прямо сейчас? Правда, шести еще нет, но я
могла бы запереть контору и пойти. Мистер Харпер вернется лишь утром в
понедельник.
— Я только зайду и запишу несколько слов на его диктофон. А ты пока
приведи себя в порядок. Я не задержусь.
— О Джим! Ты можешь записать то, что хочешь, на мой диктофон. Ты же
знаешь, что к нему нельзя заходить.
— У меня секретный материал, — сказал Натан, поворачивая ручку
двери от кабинета. — Я не могу записывать это даже в твоем присутствии.
Я вернусь через минуту. — Он зашел внутрь и запер за собой дверь.
— Вы знаете, — Сандро ди Маласпига перегнулся через стол, —
все время, пока я был у себя дома, я скучал по Флоренции. Это довольно
странно, потому что я предпочитаю жить в Замке.
Они ужинали в ресторане высоко в горах около Фьезоле; из сада, где они
сидели, открывался вид на один из самых красивых городов, которые когда-либо
видела Катарина.
В его отсутствие она много о нем думала, и, когда он заехал за ней в
гостиницу, она поразилась, как он красив, хотя в этой красоте ей чудилось
что-то зловещее. Он был очень рад видеть ее, и ей пришлось, скрывая свой
страх, притвориться, будто она тоже очень рада.
— Разве вы не любите Флоренцию? Она просто замечательна.
— Люблю, — сказал он, — но еще сильнее я люблю Маласпига. Там
я вырос, там мой родной дом. Наверно, я очень скучал по вас, поэтому и
спешил вернуться.
Его темные, почти черные глаза пристально за ней наблюдали: в их выражении
она чувствовала что-то страстное и в то же время устрашающее. Сейчас он не
был прикрыт своим обычным светским шармом, и она видела перед собой человека
сильных страстей и непреклонной, воли.
— Может быть, — уклончиво сказала Катарина и отвернулась.
Рука со сверкающей на мизинце золотой печаткой придвинулась к ней ближе.
— Вам не нравится, когда я говорю такие вещи?
— Нет. Они меня смущают.
— В прошлый раз вы говорили о моей жене — не это ли причина?
— Да, конечно. — Она заставила себя отвернуться от сверкающей
панорамы ночной Флоренции и взглянуть на него.
Он положил свою ладонь на ее руку.
— Вы заблуждаетесь, Катарина. Мы живем порознь вот уже многие годы, нас
ничто больше не соединяет.
— Но разве она в этом виновата? — Ей вспомнились слова Джона
Драйвера:
Она несчастна... Он обращается с ней совершенно непростительно
.
Она хорошо понимала, что он может быть очень жесток, язвителен или
безразличен. Она ведь слышала пленку с их разговором. Она его жена, а он,
презирая ее чувства, говорит, что желает кого-то другого...
— Если кто в этом виноват, то только она, — убежденно сказал
он. — Не думаю, что вы мне поверите: вы истинная эмансипированная
американка, всегда на стороне своего пола, против мужчин. Но на этот раз вы
несправедливы. Я ничем не обязан Франческе.
— Мы родственники, — сказала Катарина. — Почему бы нам не
оставить все как есть. Я не хочу никаких осложнений. К тому же я очень скоро
уезжаю домой.
— Я знаю. Поэтому и не могу позволить себе терпеливого ожидания. Обычно
я действую более изощренно.
— Обычно? — холодным тоном переспросила Катарина: ее раздражали
его надменные притязания. Пересиливая себя, она хотела уйти из ресторана,
прочь от него, прочь от обволакивающей атмосферы его желания. До сих пор она
ненавидела его отвлеченной ненавистью — как человека, из-за которого погиб
ее брат и множество других невинных жертв; теперь она ненавидела его за то,
что он старается покорить ее.
— Я не живу с Франческой, — сказал он. — Хотя и не могу
сказать, что веду монашеский образ жизни. Вы получили ответ на свой вопрос?
— Я не помню, чтобы задавала вам вопрос, — проговорила она быстро,
сердясь на самое себя за свою нервозность.
Вдруг он рассмеялся.
— Похоже, мы ссоримся. Пожалуй, это добрый знак — извините. Я больше не
буду смущать вас и портить вам вечер. Я привез вас сюда, чтобы вы
насладились одним из лучших видов Тосканы. Пейте свой кофе, Катерина, и не
сердитесь на меня.
Он впервые произнес ее имя на итальянский лад. Она почувствовала, что
краснеет.
Вот прохвост, — мысленно выругалась она, — он знает все
уловки
.
— А я и наслаждаюсь. — Вспомнив о Рафаэле и о том, что ей
предстоит сделать, она с невероятным трудом заставила себя
улыбнуться. — Вы должны сделать скидку на мое американское
благоразумие. Мы не так стремительны в своих поступках, как вы здесь.
— Когда вы уезжаете? — Он убрал руку.
— В конце следующей недели... И у меня есть к вам одна просьба.
— Я слушаю, — сказал он подчеркнуто ласковым тоном. — Я был
бы просто счастлив сделать что-нибудь для вас.
— Не могла бы я побывать до отъезда в вашем Замке? Мне бы этого очень
хотелось.
— Но ведь я давно хочу показать вам Замок, с самого вашего приезда.
Когда бы вы хотели его посмотреть?
— В начале следующей недели. Это не будет для вас обременительно?
— Какая восхитительная застенчивость! Вы полны противоречий. Гордитесь
своей независимостью, на редкость обидчивы, но смущаетесь, как маленькая
девочка, когда нужно о чем-нибудь попросить. Мы завтра же поедем в
Маласпига. Все вместе, так что вы будете под нашим общим
покровительством, — и я покажу вам все. Включая и родственника, с
которым вы еще не познакомились, — дядю Альфредо.
— Вы никогда о нем не упоминали — он там живет?
— Да. Теперь он там живет. Но после войны, когда мы оказались в трудном
положении, нам пришлось поместить его в приют для престарелых, возле Массы.
Это один из тех домов, которые содержат монахини. В Италии таких не много.
Мы еще не усвоили англосаксонские традиции отсылать своих стариков умирать
среди чужих. — Он закурил сигарету. — Как только
...Закладка в соц.сетях
