Жанр: Любовные романы
Жена по заказу
... При виде сластей меня замутило. Когда я голодна - не могу видеть сладкое. А
она уже ставила чайник.
- Чай или кофе у вас где?
- Где, где... рифму знаешь?
- Да что с вами?
Не могла же я сказать ей, что предпочитаю корку хлеба с солью.
- Я не ем сладкого... у меня диабет начинается, - зачем-то солгала я.
- От дура! От дура! Сигареты забыла! Я быстренько сбегаю, а? Вы только дверь не
запирайте, ладно? - И Манюню будто ветром сдуло.
Я же поползла в коридор и кое-как собрала на поднос черепки. Успела вымыть посуду
и привести остальное в порядок, а Манюни все не было. Манюня может заблудиться в
центре города, потому что она родилась в новостройках, а географическое чутье у нее, как у
того барана, который не желает признавать новые ворота.
Но я клеветала - Манюня не заблудилась. Она обежала все магазины и приперла целую
сумку продуктов.
- Я такая эгоистка, - сказала она, - сама сладкоежка и другим тащу сладкое.
- Побольше бы таких эгоистов, - чуть не прослезилась я, однако скривилась, увидев,
что вместо нормальной выпивки она приперла ликер.
Мы сидели на кухне, выпивали и закусывали, перечисляя друг другу все беды и
напасти, случившееся с нами с тех пор, как мы не виделись.
- Они "корову" пишут даже не через "а", а через "ы", - жаловалась Манюня. - Свобода,
бля... ой, простите.
- Я там отработала четыре месяца. Нашла контакт с учениками, научила писать
сочинения, что, сама понимаешь, довольно трудно. А потом они почему-то заявили, что я
должна бросить старшие классы и перейти на пятые-шестые. Когда я спросила, почему...
- А вы у них ничего не спрашивайте, - перебила меня Манюня. - Логика исчезла
вместе с грамматикой. А уж учителя...
- Да, - согласилась я, - давно не видела такого скопища хамов и недоучек, как в школе.
Коллектив меня просто ненавидел. Почему-то они все пытались мне доказать, что они не
хуже меня: сама понимаешь, когда люди берутся доказывать, что они не хуже, получается,
что уже поэтому они хуже. Особенно меня возненавидела учительница математики, .
- Вы и математика? Это каким боком?
- Один раз помогла девочке решить задачу по алгебре. Потом пришла другая девочка,
потом мальчик... Выяснилось, что самые умные и способные дети в принципе не знают
математику и боятся ее, как зубной боли. Эта неграмотная стерва запугала их, но научить не
смогла.
- А вы можете научить математике?
- Манюня, я закончила школу, потом выучила дочку, подтягивала детей родственников
и соседей. Что такого сложного в школьной математике? Литература в тысячу раз сложнее -
нужно заставить читать, анализировать прочитанное, научить говорить, грамотно писать, а
математика... В общем, из школы я ушла...
- А эта, помните, я говорила, вождица... - продолжила Манюня, - опять намарала
книжку, То есть она не намарала даже. За ней стенографистки записывали лекцию,
машинистки печатали, а потом слали мне. У нее декабристы читали Маркса...
- Ты что, серьезно?
- Вполне. Я уж не говорю об именах и датах. И когда я эту книжку написала заново и
сказала главному, что я думаю о вождице... они напустили на меня редактора этого вшивого
университета для богатых, который сказал, что я своими речами подрываю... и тэ дэ. Надо
было уходить, но куда?
- ..Я ушла из школы и стала продавать французскую косметику. Посмотри на меня,
Манюня, и скажи: кто-нибудь нормальный купит у меня французскую косметику.
- Вы прекрасно выглядите...И вот появился этот тип с Гунусом. Предложил написать
на пробу лист...
- ..Потом я у себя дома расфасовывала большой мешок хлорки по маленьким
пакетикам. Это была хорошая работа, но хлорка скоро кончилась...
- .Когда же я предложила сборник, свой сборник, на меня посмотрели как на
сумасшедшую. Народу не надо интеллектуализма! С каких это пор я стала интеллектуалкой?
- ..Потом я нянчила двухлетнего младенца.
Отработала два дня. На второй день повела его гулять. И все бы было хорошо, если б я
поточней запомнила, из какого дома и квартиры вышла. Младенец сам привел меня домой,
но к тому времени он описался и обкакался. А дома меня ждали разгневанные родители.
- ..А теперь они не дают мне разогнуться. Хотят, чтобы я писала не пять, а десять
листов в месяц. Этот мой Гунур Гнус снится мне по ночам. Вначале я пишу нормальный
текст, а потом его оглупляю. Двойная работа...
- Да... при совдепии мы научились дурачить власти, а теперь уже вам, молодым, надо
учить дурачить себя...
- Но я бы хотела видеть читателей, которым нравится мой Гунус... Неужели болезнь
зашла так далеко?
- Читателей твоего Гунуса видела я. Взялась воспитывать семилетнего подонка у
новых русских. Слегка дала ему по рукам, когда он пытался поджечь скатерть на столе... А
там кругом этот немецкий пластик, эти обои, которые сами по себе могут вспыхнуть... Меня
выгнали и не заплатили. Они очень не любят платить. Потом общие знакомые мне
рассказали, что я была пятой по счету - и никому не платили. И вот уже месяц я живу... вот
так.
До сих пор не пойму, почему мы с Манюней расхохотались. Наверное, сработало
воображение: Гунус, обкаканный младенец, декабристы с Марксом под мышкой, хлорка с
французской косметикой - адский коктейль.
- Я боялась идти к вам с этим, - робко приступила Манюня к цели своего прихода, - но
раз уж вы работали с детьми... Понимаете, ни в моем старом издательстве, ни в "Гунусе"
про вас слышать не хотят. Говорят, что у вас репутация... Ну якобы однажды вы тремя
словами сняли большого начальника...
Я порылась в памяти и вспомнила, что это было лет двадцать назад. Один главный
редактор сказал кому-то (и не одному человеку, а нескольким), что он не намерен печатать
баб, особенно эту стерву Горчакову. Разумеется, мне это передали. На ближайшем собрании
я вылезла на трибуну и попыталась выяснить этот вопрос с самим главным редактором,
которого и в лицо-то не знала. Но он не поспешил показаться мне, хотя из зала раздавались
крики, что он тут, в наличии. Тогда я продолжила свою мысль и сказала, что ненавидеть
женщин - нездорово.
Зал хохотал, визжал и топал ногами. Я ничего не могла понять. Я только видела, как
какой-то человек бросился по ковровой дорожке прохода к дверям. В зале же орали:
"Женька, ну скажи еще что-нибудь!"
И я сказала. Но дело не в этом.
Человек, убежавший из зала, ворвался в кафе, где гудели пьяные саботажники
всяческих собраний. Он плюхнулся на свободный стул рядом с писателем Медведенко,
который в этот раз пил мрачно. Мало того, что человек этот как бы машинально выпил кофе
Медведенко, но потом и уронил руку ему на колено. Медведенко, как и я, не знал его в лицо,
но ощущение у него сложилось гнусное, и с воплями: "Пидор гнойный!" Медведенко погнал
этого типа в раздевалку.
Вот это и был тот самый главный редактор, ненавидящий баб. Но и Медведенко был
прав насчет пидора. Оказывается, все давно знали, что он пидор. Кроме меня и Медведенко.
В общем, этому типу пришлось уволиться. Но если б я знала правду, то в жизни не сказала
бы того, что сказала.
Хотя, с другой стороны, дело было не в том, что этот человек "голубой", а в том, что он
был партиец, стукач и бездарь. А это уже не просто коктейль, это коктейль под названием
"царская водка". Удивительно только... хотя нет, не удивительно, что прежние подонки так
хорошо спелись с подонками нынешними. Тогда никто не посмел тронуть меня за мои слова,
но то, что про старый скандал знают нынешние бездари и ставят то выступление мне в
вину... Все верно - ничего не изменилось. Король умер, да здравствует король!
- Понимаете, - продолжала робко Манюня, - когда я говорила о вас с типом, как бы
заведующим кадрами, в кабинет вошел директор издательства. Он даже не просто директор,
он владелец, И вот он стал про вас расспрашивать. Очень доброжелательно. Я рассказала все
как есть. И что пишете по-прежнему, и что с детьми работаете... В общем, он хочет
почитать, что вы пишете. Но это не деньги, даже если напечатают. Уж если я попала в
интеллектуалки, то что они скажут про вас... И тут его жена за ним приехала. И вот она-то...
Поклянитесь, что не обидитесь?
- Манюня, ну с какой стати?
- В общем... У них одиннадцатилетний сын. Ходит в какой-то престижный лицей. По
утрам она сама его туда отвозит. Но днем... сами понимаете, люди богатые, светская жизнь
кипит вокруг, постоянные презентации. Она говорит, что если бы вы согласились жить у них
и помогать воспитывать пацана... Уж поверьте мне, у них там есть где разместиться. Она
даже компьютер обещала вам поставить. А свою квартиру бы могли бы сдать.
- Ага! Чтоб через три дня очутиться совсем на улице!
- Не думаю. Виктор Аполлонович вполне приличный человек.
- А деньги и квартира откуда?
- Можете быть спокойны. Все это принадлежало его сыну. Сын, царство ему небесное,
был тем еще докой на грани бандитизма. Но сын с женой и ребенком разбились на машине, и
Виктор Аполлонович оказался единственным наследником. При сыне он был только
директором издательства на ставке. Он, видите ли, еще и пишет...
Последние слова Манюня произнесла как бы извиняясь. Я сразу же поняла, о чем речь.
- Графоманчик?
- Ну сейчас много таких. И вы знаете, их читают. Мы с вами, наверное, чего-то не
понимаем, но большинство людей, особенно сейчас, и живут-то по каким-то графоманским
законам. У них совершенно нарушены связи и понятия.
- Да, конечно. Французскую косметику у меня покупали голодные и нищие училки.
Они никак не могли понять, что прыщи выскакивают и волосы секутся от голода, а не от
плохой косметики. Но почему ты уверена, что твой Виктор Аполлонович и его жена
нуждаются именно во мне?
- Потому что они брали девиц после каких-то гувернантских курсов и пришли в ужас
от их никчемности. А вас они очень уважают.
Выбирать было не из чего.
- Ладно, поехали, - решила я.
- А вот это уж нет... Она приедет сама. Политике на таком уровне я научилась.
- Ладно, тогда звони. Только придется идти на улицу.
- Должны включить, я заплатила. Есть два часа?
Телефон действительно работал.
Я очень люблю красивых людей. Люблю до страсти. Но только действительно
красивых. На меня трудно угодить. Потому, когда мои подруги говорят о ком-то "красавец"
или "красавица", зачастую я только ухмыляюсь. На свете очень много людей с правильными
фигурами и чертами лица. Так же много, как людей умных и талантливых. Но сколько
умных и талантливых воплотили в дело свой ум и талант? А те, кто не воплотил, гораздо
хуже нормальных и средних. Ум можно перекачать в цинизм и острое злословие, талант
продать на злобу дня.
Таких умников я избегаю, потому что боюсь.
Она была красавица. В моем понимании". Что-то такое с полотен Боттичелли. Когда
она открыла рот, очарование не рассеялось.
- Мне, право, неловко... - как-то по-старомодному сказала она. - Я ведь читала все
ваши книжки, а теперь выступаю в роли как бы благодетельницы... Но поверьте, я стала
богатой совсем недавно, а до этого... Я закончила двухлетний ликбез и могу быть толковой
секретаршей, менеджером, знаю компьютер. Но ничего этого никому не надо, потому что все
заслоняет моя внешность. С такой внешностью с удовольствием берут сами знаете куда.
Очень многих девочек с выигрышной внешностью уже просто нет в живых. Знаете ли, их, в
роскошных шубах, почему-то принято выкидывать на ходу их "кадиллаков". Может, это и
красивая смерть, но у меня есть сын. Я не стремлюсь особо ни к красивой жизни, ни к
красивой смерти. Мой муж тоже. Он, как и вы, писатель. Любит уединение, но... положение
обязывает. Я беру на себя все, что могу.
Я делаю так, чтобы он оказался в нужное время в нужном месте в нужном виде. Он
взял на себя заботы о нас с Кириллом, так почему бы мне не позаботиться о нем? Вы,
конечно, спросите о любви... Все ваше поколение - жуткие романтики. Вы всегда говорите о
любви.
Вот это с ее стороны был ляп. Если она часто будет ляпать нечто подобное, я
когда-нибудь сорвусь и нахамлю. Уж не лучше ли сделать это сразу?
- Я не всегда говорю о любви, - холодно проговорила я. - Хотя всегда имею ее в виду!
Но что именно вы имеете в виду под любовью? Страсти-случки или заботу и терпимость?
- Простите. - Она прикусила губу.
- Под страхом смерти я не напишу женского любовного романа, - продолжала я, - а
вот ваше поколение и кропает это, и читает в безумном количестве.
- Простите же... - попросила она.
- Тогда не будем говорить о поколениях. Я как-то никогда не могла определить свое. У
меня были друзья в два раза меня старше (теперь их уже нет) и в два раза моложе.
- Да ладно вам, - вдруг как-то по-детски сказала она. - Виктор ждет вас не дождется.
Он вас знает. Ах да, я не говорила еще об условиях. Двести пятьдесят долларов в месяц и,
разумеется, питание, проездная карточка и прочее. Если бы вы согласились еще жить у нас...
нас всего трое, а. комнат семь. Для вас есть хорошая комната со своей прихожей и отводным
телефоном... Ну как?
Она еще спрашивает "как"! Но это предложение было слишком роскошно, и мое
внутреннее противоречие вылилось в ненужную откровенность:
- А вдруг я не смогу поладить с вашим ребенком? Последний раз меня выгнали за то,
что я дала по рукам мальчику, который поджигал скатерть.
- Козлы! - неожиданно резко сказала она.
- Давайте попробуем... - согласилась я.
- Когда?
- Да хоть сейчас.
- Но вам же нужно собрать вещи... Не думайте, что мне трудно заехать за вами еще
раз.
- Я сказала - попробуем.
Машина у нее была маленькая, пристойная, но, думаю, не менее дорогая, чем иные
громадные и навороченные. Вела она почти так же хорошо, как Андрюха Гусаров, - без
злобы на пешеходов и других водителей, Интересно, сколько ей лет? Больше тридцати по.
внешности не дашь, а вот по поведению она вполне зрелый человек, эдак и к тридцати
шести.
Жили они недалеко от меня, на канале Грибоедова, в трех шагах от Невского. Как
потом выяснилось, половина окон их квартиры выходила прямо на Казанский собор. В
больших, сплошного стекла, окнах собор смотрелся как дорогая картина. Слава Богу, что
окно комнаты, предназначенной мне, выходило в зеленый дворик.
Вначале, когда он открывал мне дверь и находился против света, я его не узнала. Он
помог мне раздеться, и мы прошли в огромную кухню-столовую. Когда я увидела его, был
порыв вернуться в прихожую, сдернуть с вешалки плащ и бежать, чтобы пятки сверкали.
Да, оказалось, что не только он знал меня - я его тоже знала. Впервые я увидела его у
старухи Браунинг, уверенная, что это какой-то крутой московский литератор. Но, по ее
словам, это был наш, питерский, графоман. Потом старик Семенов напомнил мне о нем и
предложил отрецензировать его толстенную рукопись. Попросил сделать это вежливо и
пристойно, потому что опасался схлопотать от автора донос в обком партии. Семенов мог бы
мне этого не говорить, потому что прекрасно знал: я не принадлежу к тем литераторам,
которые любят издеваться над графоманами и показывать, какие они умные, утверждаясь за
чужой счет, Несмотря на всю бездарность рукописи, для меня было очевидно, что автор ее
вовсе не плохой человек. Он писал скорее из любви к литературе, чем из желания
выставиться и стяжать мильон денег и гору славы. По крайней мере, у меня автор вызвал
сочувствие (столько сил впустую). Я была не только предельно вежлива, но удосужилась
перечислить некоторые достоинства рукописи: терпимость к людям, доброту и
порядочность.
Опыт общения с текстами дал мне возможность составить мнение об авторе. В общем,
отдаю должное свободе слова и печатно заявляю, что Виктор Аполлонович был мудак. И на
съезде мудаков он занял бы даже не второе, а третье место. Образование - скорее всего
средний инженер-бездельник из какой-нибудь затхлой лаборатории или конструкторского
бюро. Разумеется, считает себя интеллигентом, хотя все точки отсчета у него смещены, а
верхнее образование лишь разобщает его с реальностью. Впрочем, иногда претензия на
интеллигентность постепенно делает людей весьма легкими и приличными в бытовом
смысле. Они обладают столь редкостной в нашей стране вежливостью и готовностью в
любой ситуации выглядеть пристойно, что с ними можно иметь дело, даже дружить.
Но вот что касается их произведений... Ведь я недвусмысленно написала тогда в
рецензии, что печатать его труд пока нет никаких оснований.
И вот он стоит передо мной и подает мне руку.
У меня даже мелькнула мысль: а вдруг он нарочно заманил меня в свой дом
обещаниями райских кущ Только для того, чтобы отомстить мне, поставить на место: -
смотри, кто теперь ты, а кто я.
Но на лице его была написана непритворная радость.
- Евгения Ивановна! Как я рад! Как я рад вас видеть! Боже мой! Мне просто стыдно,
что писатели вроде вас оказались в таком странном положении. Но вы не волнуйтесь, мы это
как-нибудь утрясем! Нам с вами поздно быть капиталистами и акулами. В свое время вы так
поддержали меня! Вы одна поддержали мое желание писать!
Интересно, как это я его поддержала? Тем, что напрочь отвергла его рукопись? Да, я ее
отвергла.
Но графоманы не только пишут строго наоборот тому, что хотят написать, они и
читают (по крайней мере, когда речь идет об их произведениях) строго наоборот тому, что
написано.
- Вы правильно сказали тогда, что моя вещь была несвоевременна.
(Ничего подобного я не говорила).
- Но пришло мое время. Правда, тут еще и удача. Покойный сын купил мне
издательство, и, смею надеяться, я не завалил его. Я не доверялся компьютерам и их
дурацким прогнозам. Я выпускал классику и, несмотря ни на что, не прогорел. Не только
русскую, не только западную, восточную тоже. Я поклонник китайской и японской
средневековой литературы, и я знаю, сколько людей это читают и хотят купить. Я рискнул и
выиграл, хотя мой молодой совладелец каждый раз убеждал меня, что я подписываю себе
смертный приговор. Я не печатаю этой современной графомании с неприличными
подробностями алькова или с горами трупов. Конечно, приходится идти на эти дурацкие
"фэнтези" с Гунусом и прочими, но они хотя бы не нарушают чувство пристойности.
Он говорил, захлебываясь, будто боялся, что я прерву его, не пойму, какой он умный и
хороший.
- Вы просто молодец! - с чувством похвалила я.
Яна между тем быстро и толково накрывала на стол. Сколько лет разницы между
ними? Двадцать пять, все тридцать? Однако я вынуждена признать, что физиологического
отвращения он не вызывал.
Седой, подтянутый, красивый, правильно одетый, с хорошими вставными зубами. А
может, это у него свои? У глупцов часто бывают очень хорошие зубы, почему - не знаю, но
это так.
- Ах, вы же пришли сюда не для того, чтобы слушать меня. Яночка, тащи сюда
Кирюшу:
Животную любовь я испытываю лишь к детям лет до двух, а вот уже к более старшим
дышу ровнее. Мальчику на вид было лет двенадцать-тринадцать (оказалось, что ему в этом
году исполнится всего одиннадцать). Он, как и мать, был очень красив, мило улыбался и
дружелюбно смотрел в глаза. Казалось, это был очень хороший мальчик.
Он ласково обнял Аполлоныча и за что-то поблагодарил: "Спасибо, папочка". Обычно
мальчики в таком возрасте гораздо сдержаннее с отчимами. Хотя, с другой стороны, он
может понимать, кому обязан сытой жизнью.
Побеседовать с мальчиком в тот вечер хозяин мне так и не дал, за что большое ему
спасибо. Я не буду корчить из себя Мэри Поппинс и утверждать, что совсем не боюсь детей
и умею с ними обращаться. Просто мы сидели вчетвером на кухне, ели-пили, разговаривали
(в основном говорил хозяин) и присматривались друг к другу.
Я думала, что богачи питаются осетриной, телятиной и отборными овощами-фруктами.
Поименованные мной закуски были, конечно, представлены на столе, но в разумном
количестве, как знак гостеприимства. Обед же был вполне человеческий и очень вкусный,
даже на мой придирчивый вкус.
Классически правильно сваренный борщ, перцы, фаршированные мясом с рисом и
овощами. Сервировано все было прилично, но без наворотов. На кухне была микроволновая
печь, но Яна сказала, что ею почти не пользуется - невкусно.
Потом мне показали квартиру.
Если я вижу комнату с малиновыми шелками на окнах, покрытым лаком полом и
обоями с золотым тиснением - меня может вырвать. Здесь ничего этого не было, как не было
дурных хрустальных люстр и прочего ресторанного шика. В каждой комнате можно было
увидеть какую-то действительно ценную вещь: старинную лампу, горку прошлого века,
удобное старинное кресло. Я хвалила эти вещи и вкус хозяев, но мне было сказано, что это
вкус предков хозяина.
- У Вити все это находилось в одной комнате, но я сочла, что так лучше, - сказала Яна.
По-моему, она была права. Комнаты, набитые одним антиквариатом, производят
зловещее впечатление.
- А теперь пойдемте, я покажу ваше жилище... - потащил меня за руку Аполлоныч.
Моя комната была лучшей. Воздух в ней был чище, чем в других, я это чувствовала.
Ясно, что квартира эта - бывшая коммуналка, а в этой комнате (со своим коридорчиком и
телефоном) жил весьма славный и некоммунальный человек.
- Эта квартира до революции принадлежала нашей семье, - сказал хозяин, - потом
сделали коммуналку... Я жил как раз в этой комнате... Потом мой покойный сын откупил
всю квартиру.
Кроме книжных стеллажей, широкой лежанки и маленького низкого столика, в комнате
не было ничего.
- Шкаф тут, в прихожей, в стене... С детства не любил шкафы, - как бы извинился
хозяин.
- Я тоже...
- Девочкам, которых мы пытались до вас нанять, очень не нравились книги. Они орали,
что эту грязь нужно убрать. Расставляли по стеллажам какие-то коробочки, безделушки...
Но я не могу доверить ребенка девочкам, которые не любят книг. Кстати, стол для
компьютера у нас есть, компьютер тоже... вам для работы.
- Но я не умею работать на компьютере.
- А как же вы пишете? - удивился он.
- От руки. Я выросла в коммуналке, писала ночами, а ночами стучать на машинке... Я
привыкла писать только от руки. У меня была чудесная машинистка, она же была для меня
как бы первым редактором. Елена Леонардовна Браунинг...
- Вы тоже дружили в ней? - чуть ли не со слезами воскликнул он. - Я лично обожал ее.
Я считал, что мне крупно повезло, что я вообще с ней знаком. И вот теперь вы... Ведь слова
молвить не с кем!
- Но у вас же целое издательство!
- Нефедов держит меня в стороне от авторов. Я издаю свою классику, а все остальное -
Нефедов. Он говорит, что я не знаю конъюнктуры. Наверное, он прав. Я, конечно, знаком со
многими теперешними... гм... писателями, но поддерживать с ними знакомство... У них,
знаете ли, какая-то лакейская литература. Унылое подражание американскому идиотизму на
нашем материале. И ужасающая безграмотность. Знаете ли, когда я вижу текст,
испещренный грамматическими ошибками, я вспоминаю эвакуацию, а именно - как по мне
бегали вши. Лакейский плагиат... Как же, рынок!
- Как сказал Антуан де Ривароль, на рынок не ходят с золотыми слитками, там нужна
мелкая разменная монета... - вдруг сказала Яна.
Я раскрыла было рот, но быстренько его захлопнула, чтобы моего изумления никто не
заметил. Она высказала здравую мысль и к месту. Но кто такой Антуан де Ривароль, где она
его прочитала и с какой стати? Яна не заметила моего изумления, она с улыбкой
продолжала:
- Вы мне дадите ваши рукописи, ладно? Я сама сделаю вам тексты. Мне ведь тоже
очень важно не потерять навык...
Поздним вечером Яна повезла меня домой с целью собрать вещи и вернуться снова к
ним. Мы ехали по полупустым улицам, молчали, но молчание наше не было неловким. Я
присматривалась к ней, она, скорее всего - ко мне. Я видела ее красивый четкий профиль и
думала о том, что она все-таки для меня загадка. Впрочем, как и все ее поколение. Нас
воспитывали с лозунгом, что мы "будем жить при коммунизме", но почему же наши дети так
прекрасно и правильно уживаются при капитализме? Как эта красавица Яна, с ее-то
внешностью, сообразила, что в этой жизни надо трудиться, а не качать права?
Среднестатистический человек нашего поколения в нашей стране отличается именно
качанием прав.
Мы хотим получить что-то от кого-то в быту (жилье и зарплату у государства), мы
качаем права с возлюбленными и потому их теряем, а самое страшное - мы качаем права с
детьми. И тоже теряем их.
Жизнь ничему нас не учит. А вот эта молодая женщина, выйдя замуж за мужчину вдвое
старше себя, прекрасно соображает, что за уверенность в завтрашнем дне и за богатство надо
платить уважением к тому, кто его дал. Попав из грязи в князи, она не ведет себя как
халявщица и проститутка, лишь требуя и ничего, кроме постели, не давая. Нет, она работает,
следит за порядком. Да вот и со мной...
Заметив, что муж превосходно ко мне относится, она посчитала, что и со своей стороны
должна окружить меня теплом и заботой. И ведь ни грана раздражения, ревности...
Побойся Бога, Горчакова! Ревность! Ко мне и в молодости-то не ревновали мужей и
возлюбленных, а уж теперь...
- Вы, наверное, в молодости были очень красивой? - вдруг вполне серьезно спросила
Яна.
Здрасьте, приплыли!
- В молодости я выглядела в сто раз хуже, чем сейчас.
- Значит, вы достойно жили, - припечатала она. - Ведь как говорит Шамбор,
большинство людей употребляют лучшую пору жизни на то, чтоб сделать худшую еще более
печальной. Хотя... хотя худшая у вас еще не наступила, а? Вы видели, как Виктор прямо-таки
расцвел перед вами? Девочек из бюро гувернанток он удосуживался только смерить
взглядом. Стоило им раскрыть рот, как у Виктора начинались судороги. Вы понимаете,
почему я могу любить его? Понимаете? Он не сладострастный старикашка, которому
нравятся молоденькие! А значит, я могу его потерять. А значит, могу и любить.
И вот тут она была права. Мы любим до тех пор, пока боимся потерять. Тьфу ты, я
вдруг представила эту гениальную фразу в виде афоризма в девичьей тетрадочке. Все-таки
афоризмы - ужасная пошлятина. Как бы сказать Яне, чтоб она поменьше их употребляла?
Она достаточно умна в поведении, чтоб обойтись без виньеток и завитушек.
Вещей я взяла мало, лишь самое необходимое.
- А квартиру вашу я сдам. И сдам хорошо, - опять припечатала Яна.
- Но вдруг я не уживусь... вдруг
...Закладка в соц.сетях
