Жанр: Любовные романы
Лекарство для двоих
... родилась дочь.
Она была горда, она ликовала. И лишь позже пришла паника, депрессия, слезы,
безысходное отчаяние оттого, что она одинока в своей радости, что никто не
разделит с ней счастье рождения их ребенка.
Сестрички оказались на высоте, и ей удалось побороть депрессию.
Лейси вдруг поняла, что уже давно стоит у дверей отделения для грудничков.
Подавив тяжелый вздох, она тихонько покачала головой и заставила себя
двинуться дальше по коридору.
Лейси предполагала, что Иэн будет в кабинете один. Открыв дверь, она застыла
на пороге — но не потому, что обнаружила в комнате постороннего, а потому,
что этим посторонним оказался не кто иной, как Льюис.
Льюис... здесь, в кабинете Иэна. Тело ее налилось свинцом, стало неуклюжим,
не способным выполнять заторможенные приказы мозга, а желудок вдруг
взбунтовался и начал вытворять такие сальто-мортале, что она испугалась, как
бы ее не вырвало тут же, прямо на ковер.
Иэн, совершенно не замечая ее потрясения, широко улыбнулся и дружески обнял
за плечи:
— Льюис, хочу представить тебе моего доброго друга Лейси Робинсон.
Лейси стояла у истоков призыва о помощи больным детям. И работала больше
всех нас, вместе взятых.
Иэн одарил ее еще одной улыбкой.
— Джессика уже уехала? Жаль, что ей никак нельзя было остаться
подольше. Конечно, она только на первом курсе и не хочет пропускать занятия.
Джессика — это дочь Лейси, — донеслись до Лейси объяснения Иэна. —
Должен признаться, мне трудно поверить, что у Лейси дочь-студентка!
Лейси почувствовала, как ее лицо начинает пылать от шока и мучительной
неловкости. Она не могла заставить себя посмотреть на своего бывшего мужа...
перенести презрение и безразличие, которые наверняка будут написаны у него
на лице. Она понимала, что Иэн хотел польстить ей, он искренне считал, что
она выглядит моложе своих тридцати восьми лет, и ему действительно трудно
поверить в то, что она — мать Джессики. Но все это не помогало ей избавиться
от отвратительного чувства — как будто она превратилась в одну из тех
женщин, которые считают необходимым сообщить каждому встречному, что вышли
замуж почти детьми и теперь со своими дочерьми совсем как сестры. От таких
разговоров она всегда ежилась и жалела несчастных дочек, которые были как бы
лишены возможности стать взрослыми и обречены жить в тени своих якобы
гораздо более красивых и умных мам, цепляющихся за свою
юность
. Тем не
менее она упрямо молчала, не в силах раскрыть рот и возразить Иэну. Да и с
какой стати, в конце-то концов, она должна оправдываться перед Льюисом?
Лейси видела его боковым зрением. Он стоял в затемненном углу комнаты,
немного отвернувшись, как будто не хотел взглянуть на нее, узнать ее.
Она заметила, что его волосы были по-прежнему темными, не тронутыми сединой
и точно такими же густыми и вьющимися, Как и раньше. Лейси не забыла, как
любила трогать их, пропускать тугие завитки сквозь свои пальцы, завидуя
чудесной естественной упругости, которой недоставало ее собственным волосам.
Но он, казалось, был точно так же очарован струящимся водопадом ее ровных,
прядей, их блеском, их легкостью... говорил, что ее волосы такие теплые и
шелковистые, как пронизанный солнцем морской прибой. Когда они любили друг
друга, он наслаждался прикосновением ее волос к своей коже, к своему телу.
Бывало, когда он просил ее об этом, она терлась о него, как пушистый
ласковый котенок, и тогда из его груди вырывался звук, похожий на сытое
мурлыканье дикого зверя.
Он раскрыл сокровенные тайны своей и ее сексуальности — причем не только
языком физического единения, но и разнообразием утонченных, изысканных
удовольствий, которые можно доставить друг другу легчайшими, интимными и
иногда самыми неожиданными прикосновениями. Он был одновременно нежным и
страстным, требовательным и терпеливым. Он был лучшим из любовников — и
худшим из мужей.
Лейси не выдержала напряжения и вдруг задрожала. Льюис еще ни разу не
взглянул на нее прямо. Да и она на него. И тем не менее в ее памяти
безошибочно и некстати возникло ощущение его пальцев на коже... любящих,
нежных, ласкающих... пальцев, которые сейчас — она заметила! — были
стиснуты в кулаки.
Он резким движением распрямил ладонь. Незнакомый жест. Своей непривычностью
он должен был бы вырвать Лейси из плена воспоминаний, но нет, он лишь
уничтожил остатки ее самообладания, всколыхнув внутри горечь и отчаяние.
Конечно, Льюис изменился за прошедшие годы, и в высшей степени глупо
скорбеть по такому ничтожному поводу, как появившаяся без нее привычка.
Он очень нервничает; непроизвольное движение пальцев не оставляло в этом
никакого сомнения. Он нервничал и в тот вечер, когда сообщил ей, что хочет
избавиться и от нее, и от их брака. Но тогда он использовал свою
нервозность, чтобы соорудить между ними барьер, без слов сказать ей:
Не
подходи ко мне. И думать не смей о том, чтобы коснуться меня
. А она так
глупо не послушалась... Он тогда отпрянул от нее, отшатнулся с отвращением,
выдавая свою физическую неприязнь к ней. Иэн все еще продолжал говорить:
— Лейси практически самостоятельно организовала сбор средств для Майкла
Салливана, поэтому-то я и хотел, чтобы вы встретились. Лейси, Льюис...
Больше она не могла выдержать. Первоначальное потрясение растаяло, но на
смену ему пришло нечто худшее: какое-то тошнотворное волнение вкупе с острой
болью и чем-то еще... чем-то таким, что она не смела даже анализировать.
— Иэн, извини меня, — прервала она врача с дрожью в голосе. — Боюсь, я должна уйти...
Пока ее затуманенный мозг лихорадочно подыскивал достойное оправдание для
неожиданного ухода, она краешком глаза заметила, что Льюис повернул голову и
смотрит на нее.
Их глаза встретились. Серый взгляд растворился в синем. Каждая клеточка ее
тела, хранившая память о нем, застонала от мучительной боли. Все было как
много лет назад. Он обратил на нее свой дивный синий взор, и тогда...
Но тогда в его глазах зажглось восхищение, а может, возбуждение и желание. А
сейчас...
А сейчас — что? — ошеломленно спрашивала она себя, пытаясь отвести
глаза. Мысли проплывали в ее сознании как в замедленном кино. Удивительно —
он повзрослел, потерял хрупкую стройность юности, как будто достиг наконец
назначенных ему природой роста и силы, а лицо его стало еще более точеным,
уверенным, еще более мужественным. Он никогда не был красив безупречной
красотой кинозвезды, но ему всегда присуща была мощная, почти невыносимая —
для нее, во всяком случае — аура мужской сексуальности. И при том ничего
явно эротичного в его облике не было. Прекрасно сшитый темно-синий костюм,
белоснежная рубашка и скромный галстук в тон практически ничем не отличались
от той одежды, что носили Иэн и Тони, но на нем...
В ответ на его едва заметное движение ее взгляд снова беспомощно метнулся к
нему, и внутри у нее все сжалось от почти физического осязания его мышц под
кожей, от пронзительного ощущения его тела, его мужской природы. Ни один
мужчина за долгие годы не вызывал в ней подобной реакции.
— Я... я должна уйти, — хрипло повторила она. — Я обещала
проведать Майкла.
— Но мы же собирались закончить формальности с собранными
деньгами, — возразил Иэн. — Я...
— Извини, Иэн. Я... я не могу остаться. Не сейчас! — торопливо
проговорила она и поспешно шагнула к двери, кожей ощущая на себе взгляд
Льюиса и стремясь выйти из кабинета раньше, чем паника поглотит ее с
головой. Она прекрасно понимала, что ее поведение кажется — Иэну, во всяком
случае — совершенно несвойственным ей, ребяческим и ни с чем не сообразным и
что он, должно быть, в полнейшей растерянности. Потом ей придется
извиниться, как-то загладить свою вину, но сейчас, если она хоть на секунду
задержится в этой комнате, рядом с Льюисом...
Лейси вздрогнула, с ужасом осознав, насколько близка была к тому, чтобы
перешагнуть пропасть между ними, чтобы прижаться к нему, как будто у нее
есть на это право.
Это потрясло и испугало Лейси даже больше, чем ее сексуальная реакция на его
присутствие. Ведь он так сильно обидел ее, и она не сомневалась, что ничто
не сможет заставить ее забыть о той боли. И вот за какие-то ничтожные доли
секунды она так безрассудно забыла о реальности, обо всем на свете и
позволила себе мечтать, что они все еще вместе... муж и жена... что они все
еще... Все еще кто? — спрашивала она себя, усилием воли справившись с
тошнотой и закрывая за собой дверь кабинета. Все еще любовники?
Горячая волна, внезапно всю ее окатившая, ответила сама за себя.
Иэн, выскочив следом, теперь догонял ее, встревоженно спрашивая на ходу:
— Лейси, что-то не так? Ты... как-то странно выглядишь... Я...
— Все прекрасно, Иэн. Просто мне стало очень стыдно, что я забыла
обещание, данное Майклу. Вспомнила на полпути сюда и решила уж заехать,
сказать тебе лично.
Ей и в голову не приходило, что в ней таятся такие задатки сочинительницы...
или лгуньи.
— Насчет нашего дела я тебе позвоню завтра. Извини еще раз.
Он улыбался, и в его улыбке сквозило беспокойство, но характер не позволил
ему задавать ей вопросы или задерживать. Лишь оказавшись одна в машине,
Лейси поняла, что по-прежнему не представляет себе, зачем Льюис приехал в
этот город и, что гораздо важнее, сколько он собирается здесь пробыть.
Судя по его шоку от встречи с ней — недолго. Даже если он и собирался
задержаться, то теперь наверняка изменил решение, мрачно размышляла она,
недовольная собой. Счастье еще, что Джессика уже в университете!
Джессика. Лейси стало плохо. Что почувствует ее дочь, узнав, что отец
приезжал в их город, а мать ни словом не обмолвилась об этом? Но ведь
Джессика ни разу не высказала желания попытаться разыскать отца.
Это еще не значит, что в глубине души она не мечтает побольше узнать о нем.
Чисто по-человечески можно понять, что Джессика наверняка испытывала такое
желание, даже если любовь к матери и вынуждала ее молчать.
Лейси понимала, что не в состоянии сейчас вести машину. Она откинулась на
спинку, устало раздумывая о том, что у нее появилась опасность ко всем своим
эмоциональным тяготам прибавить еще и чувство вины.
Очень нескоро она решила, что физически и духовно уже готова отправиться
домой. Она тронулась с места, вцепившись побелевшими пальцами в руль. Лоб ее
перерезала глубокая морщина, поскольку она изо всех сил старалась отогнать
воспоминания о Льюисе.
Если она так кошмарно отреагировала на один его вид, то страшно представить,
что бы с ней произошло, вздумай он до нее дотронуться.
Дотронуться! В горле у нее хрипло булькнул истерический
смешок. Последний раз он дотрагивался до нее в ту ночь, когда они в
последний раз занимались любовью — меньше чем за неделю до крушения их
брака.
Лейси вздрогнула, слезы заволокли глаза, и только настойчивый гудок соседней
машины вернул ее к реальности и заставил следить за дорогой.
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
Когда Лейси добралась до дома, ее эмоциональное потрясение отзывалось
неудержимой дрожью во всем теле. Она сразу поднялась наверх и встала под
ледяной душ, пытаясь остудить не только пылающую кожу, но и огонь, сжигающий
ее изнутри.
Господи, как же она объяснит свое смехотворное поведение Иэну? Она ведь
лгала ему, лгала так очевидно и неуклюже, что он наверняка это понял. А ложь
Лейси ненавидела — эта ненависть была наследием прошлой жизни, доставшимся
ей от тех ужасных дней, когда она поняла, что, даже занимаясь с ней любовью,
Льюис думал о другой женщине. Лейси никогда не видела этой женщины, но та
наверняка существовала и раньше в жизни Льюиса, потому что не может же
мужчина разлюбить одну и влюбиться в другую в течение недели? Боже, а она
могла бы поклясться, что в его любви были и страсть, и желание, и жажда
обладать ею...
Очень, очень долго после его ухода она не разрешала себе даже думать об этом
обмане. Сначала помогала, защищала ее от подобных разрушительных мыслей
беременность. Но настал все же день, много позже рождения Джессики, когда
все мысли, все время Лейси уже не были полностью поглощены счастьем и
заботами о крошечной дочери, — и тогда вернулись непонимание и боль.
Как мог Льюис заниматься с ней любовью с такой страстью и очевидной
искренностью, с такой глубиной и так правдоподобно изображая чувство — а
через несколько дней отпрянуть от нее, дрожа от отвращения, отшатнуться от
невинного прикосновения, от умоляющего жеста. Ведь она протянула к нему
руку, всего лишь чтобы попросить его объяснить ей, как случилось, что их
любовь умерла, как он сможет жить без нее.
Вот тогда-то они и появились, эти мучительные, постыдные сны, в которых она
снова и снова возрождала их физическую связь. В этих снах не было барьеров,
боли, чувства реальности — только сверкающий, восторженный калейдоскоп
незабытых исступленных наслаждений. Но наступало утро, реальность
возвращалась вместе с болью и раскаянием в том, что она так жалко, по-
идиотски продолжает мечтать о мужчине, который о ней и думать забыл.
Лейси позвонила маме Майкла, чтобы узнать, нельзя ли приехать раньше
условленного времени. В этом случае в ее лжи Иэну была бы хоть какая-то доля
правды.
Минуты, проведенные с Майклом и его семьей, подняли ее настроение и вместе с
тем, как всегда, принесли тихое, ноющее ощущение боли. Прозрачная чистота и
жизнелюбие малыша, его сияющие глаза раздирали ей душу, когда она вспоминала
о смертельной бренности его хрупкого тела.
В болезни Майкла наступила ремиссия, ее разрушительное воздействие
приостановилось — на время. На время, но не навсегда.
Общение с Салливанами должно было бы показать ей в истинном свете ее
собственное копание в своих душевных муках, укоряла она себя по пути домой.
Вместо этого она постоянно сравнивала нежную близость, существующую между
родителями Майкла, их общую любовь к своему малышу, к другим детям — со
своей одинокой жизнью. При всем отчаянии и горечи, что они перенесли, у них
было то, в чем ей судьба отказала.
Теперь она готова была признать, что им с Льюисом рано было жениться в их
восемнадцать и двадцать один год. Но ведь они поступили так по настоянию
Льюиса, а не ее. В то время она жила в общежитии вместе со многими такими
же, как она, девушками. У Льюиса была собственная квартира. Мать его умерла,
когда ему исполнилось девятнадцать, сиротство роднило их с Лейси. Она
узнала, что его родители развелись очень скоро после его рождения и он почти
не помнил отца, который, кажется, эмигрировал сразу после развода. Его мать
переехала в дом к своим родителям, которые с радостью приняли и ее, и ее
сына. В отличие от Лейси, Льюис вырос в спокойной, обеспеченной семье, и все
же он, казалось, интуитивно чувствовал, насколько гнетет ее одиночество.
Он разделял ее мечту о большом семействе, о детях и все шутил, что
настаивает на свадьбе, поскольку торопится основать собственную династию. В
те дни они часто смеялись — или это ей теперь так казалось.
Свадьба, по обоюдному согласию, прошла очень скромно, всего лишь тихая
церемония в церкви. Льюис повез ее на медовый месяц в Италию. Они поселились
на самой вершине холма, в маленькой уединенной вилле с окнами на море.
Каждое утро она просыпалась от тепла солнечных лучей на своих веках и тепла
рук и губ Льюиса на своей коже...
Отпирая дверь, она так дрожала, что уронила ключ. Ей было слышно, как звонит
телефон, но, когда она наконец открыла, звонок прекратился.
Наверное, Иэн, подумала Лейси. Звонит, чтобы узнать, почему она так странно вела себя сегодня днем.
Голова у нее раскалывалась от той мучительной тупой боли, которая предвещала
мигрень. К счастью, Лейси страдала от приступов мигрени все реже и реже и с
годами достаточно приспособилась к болезни, чтобы понять, что сейчас самый
лучший выход — вернее, единственный выход — немедленно выпить лекарство и
отправиться в постель.
В этом случае можно избежать сильного приступа.
Нет смысла задавать себе вопрос, что послужило причиной этой боли: стресс,
волнение... можно называть как угодно, но она-то знает, что это следствие
встречи с Льюисом.
Скривившись, она поднялась на второй этаж и достала таблетки из шкафчика в
ванной. Чтобы достать их с верхней полки, ей пришлось стать на цыпочки.
Старые привычки забываются с трудом, и она продолжала держать лекарства в
местах, недоступных для маленькой Джессики. Сегодня Джессика спокойно
достает до любой из самых высоких полок, в то время как ей самой приходится
подставлять стул. Джессика... Когда Лейси наливала в стакан воду, ее рука
дрожала. Какую бы боль ни причинил ей Льюис, Лейси никогда не смогла бы
забыть, что он оставил ей самый ценный дар всей ее жизни — ее дочь... их
дочь.
Она закрыла глаза, истерзанная воспоминаниями о бархатной нежности его
голоса, глуховатого от желания, о его жарком дыхании, прокладывающем
страстную дорожку вдоль ее шелковой кожи к твердым, припухшим соскам...
— Девочки... Я хочу девочек... минимум полдюжины дочек, как две капли
воды похожих на их прелестную, восхитительную мамочку...
— А если у нас будут рождаться одни мальчики? — возражала она,
окунаясь в упоение их любви, их вожделения, окунаясь в волны чувственности,
которую он раскрыл в ней и которой научил наслаждаться.
— Тогда мы просто будем стараться дальше, верно? — мягко отвечал
он, а потом его губы сомкнулись над ее соблазнительно торчащей грудью, и
всякие разговоры прекратились на долгое, долгое время.
Стакан, выскальзывающий из ее пальцев, вернул ее к действительности — да еще
острая, пульсирующая боль сексуального вожделения, овладевшего телом.
Двадцать лет прошло, а память вызывала такие ясные, четкие образы, как будто
это случилось вчера.
Да что с ней такое, Господи? Она прямо-таки одержима мужчиной, которого
должна была бы выбросить из головы и из сердца много лет назад. Почему так
происходит? Ее представления о Льюисе оказались ложными, вся его нежность,
вся любовь и забота были не чем иным, как иллюзией — а она упрямо настаивает
на том, чтобы те давние, юные дни служили мерилом ее оценки всех других
мужчин. Таких милых, добрых мужчин, как Иэн и Тони, для которых было бы
счастьем войти в ее жизнь. Неужели это происходит из-за ее уверенности, что
ни один мужчина не в состоянии отвечать недостижимому, невероятному уровню
ее идеализированных воспоминаний? А это значит, что ей надежнее оставаться
одной. Не возникнет опасности повторения того же опыта — поверить в то, что
любима, лишь затем, чтобы однажды обнаружить обман.
Наверное, лучше было бы ей возненавидеть Льюиса; но это утешение оказалось
ей недоступно. Вместо этого она страдала от жесточайших душевных мук,
одиночества и саморазрушительного чувства стыда и неудачи, от глубоко
въевшейся, неискоренимой уверенности, что она недостойна любви, что как
женщина она потерпела полный крах.
За долгие годы она научилась как-то сдерживать подобные разъедающие душу
чувства. Как-то. Еще одна причина, по которой она была настолько осторожна в
завязывании более близких отношений. Она боялась довериться собственным
оценкам, боялась поверить в то, что ее действительно любят, — на всякий
случай, если все повторится.
В конце концов, разве нет людей — особенно женщин, — которые снова и
снова бросаются в огонь убивающей их любви?
В голове начало стучать молотом от напряжения, сжавшего ее сосуды. Она
прошла в спальню, поспешно разделась и, по привычке сложив аккуратно вещи,
упала прямо поверх одеяла.
В спальне было жарко, едва различимые звуки проникали через открытое окно,
задернутое от солнца тяжелыми шторами.
Таблетки постепенно делали свое дело, и какое-то время Лейси, казалось,
качалась на волнах беспокойного сна, пронизанного воспоминаниями о прошлом,
о Льюисе...
Она изо всех сил боролась с ними: морщинка прорезала гладкую кожу лба, тело
подобралось в попытке оттолкнуть то, что ее ждало, если она поддастся
соблазнам своих снов. В них она свободно проходила через распахнутые в
прошлое двери; в них она возрождала чудесные часы вдвоем, когда всей душой
верила, что любима и желанна. Но за снами, за их кратким покоем,
возвращались реальность и боль.
И все же когда таблетки наконец подействовали, она инстинктивно повернулась
на бок, как будто пристраиваясь поближе к любимому, который спал рядом.
Воспоминания витали над ней, шепча сладкие обещания, и она начала
погружаться в сон. Когда-то много, много лет назад они с Льюисом провели в
постели удивительные, долгие полдня.
Это была суббота. Все утро он был на работе и вернулся домой к обеду. Она
возилась в саду, а потом решила подняться наверх, чтобы принять душ и
переодеться. Он нашел ее в ванной, появившись в то мгновение, когда она
выключила воду. Что бы он ни хотел спросить — все было забыто, когда он
увидел капельки, медленно скользившие по ее коже.
В ту же секунду она с тайным женским восторгом уловила, что происходит в его
сознании. Ее охватила гордость за свое тело, гордость за свою способность
возбуждать мужа. Тогда она искренне верила в их любовь, оказавшуюся обманом.
Намеренно, почти вызывающе дав полотенцу соскользнуть с тела, она подошла к
нему.
От его кожи исходил запах жары и пыли офиса, смешанный с таким несомненно
мужским ароматом, что она вздрогнула, как от электрического разряда.
Контраст между острым, чуждым запахом мужчины из внешнего мира и собственным
чистым, прохладным, извечно женским благоуханием зажег в крови желание.
— Что ты хочешь на обед?
Она смотрела на его губы, задавая этот вопрос преувеличенно спокойным тоном,
но тело ее открыто заявляло, что обед совершенно не входит в ее планы.
Она знала, что он так сделает. Он протянул к ней руки и быстро провел
ладонями по ее еще влажной коже. А потом еще раз, медленнее, чуть отодвинув
от себя, поддразнивая в ответ на ее игру и притворяясь, что обдумывает
ответ.
Она наслаждалась его желанием, приятно было сознавать, что стоит ей лишь
дотронуться до него, потянуться к нему и провести по его губам кончиком
языка...
Она чуть страшилась безрассудного, почти распутного наслаждения откровенной
наготой своего тела, прохладного и нежного, в то время как под кончиками ее
пальцев, под хрустящей белизной рубашки, его кожа горела огнем от
тревожного, мощного мужского вожделения, которому она сознательно бросала
вызов.
С некоторым стыдом она признавалась себе, что ужасно любит вот так дразнить
его, упиваться полной безопасностью, которую давала их близость, их любовь;
немножко мучить его, чтобы ему приходилось призывать на помощь всю свою силу
воли.
Он никогда не был с нею несдержанным, никогда не был агрессивным. Он был
великодушным любовником, можно сказать, любовником-покровителем, который,
казалось, всегда ставил ее интересы выше своих собственных. И все же
случались мгновения, когда она заглядывала в его глаза и видела там такую
сильную страсть, такое бешеное пламя желания, что ее окатывала волна
благоговения и восторга. Ведь это она, самая обыкновенная женщина, способна
вызывать в нем такие чувства.
Из уроков сексуального воспитания в школе, да и позже, из разговоров
знакомых девушек, она знала, что женщина не всегда способна испытать
подобные эмоции, что она может и не получать такого чувственного и
эмоционального наслаждения от вызванного ею мужского желания.
Она никогда не говорила ему, ни разу не высказала вслух столь сокровенные
чувства, но тот факт, что Льюис готов был обнаружить перед ней силу своей
любви и страсти, тот факт, что он позволял ей увидеть, насколько она может
взволновать его, придавал ей силы, дарил такое счастье, о котором она и не
мечтала, стирал память о годах одиночества. О тех годах, когда она боялась,
что никто и никогда не будет ее любить, когда страдала от мук, известных
только людям, которые лишились родителей в раннем детстве.
Он дотронулся до нее, и она задрожала от пронзительного ощущения его жарких
пальцев на обнаженной коже.
Он попытался притянуть ее к себе, и она шепнула, прикасаясь губами к его
рту:
— Осторожнее, намочишь одежду.
— Тогда я ее лучше сниму, верно?
Это была их обычная игра, и Лейси подхватила ее, продлевая удовольствие:
— Но как же обед? Я хочу есть...
— Хочешь одеться?
Его ладонь накрыла ей грудь. В прошлые выходные он ставил вокруг сада новый
забор, и его пальцы огрубели от работы. Ей нравилось ощущать его шершавую
кожу на своей гладкой, и она потихоньку потерлась об нее, увеличивая
наслаждение и одновременно продолжая поддразнивать его:
— Мм... Наверное, нужно?
Верхняя пуговица его рубашки была расстегнута, и ей надо было всего лишь
приподняться на н
...Закладка в соц.сетях
