Жанр: Любовные романы
Соблазнительное пари
..., что
ей принадлежало. Она это заработала.
Когда Симон поздним утром возвратился домой, Жоржи готовилась уезжать, ее уже ждала карета с вещами.
— Что это, черт возьми, ты надумала? — сведя черные брови на
переносице, спросил маркиз, влетев в библиотеку, где Жоржи торопливо писала
записки своим подругам. Симон успел заметить у подъезда ее карету.
— Я должна вернуться во Францию, чтобы защитить свои владения.
— Не тогда, когда к Парижу движется Наполеон! Я запрещаю тебе это
делать!
Жоржи насторожилась, вспомнив, как некогда похожие команды слышала из уст
своего мужа. Положив перо, она повернулась к Симону с холодным выражением
лица.
— Ты не можешь мне запретить.
— Только попробуй! — Все встречи и заседания в тот день были
бурными и непродуктивными, и Симон был основательно взвинчен.
— Не угрожай мне, Симон. Ты не имеешь права что-либо мне запретить.
— Я найду способ защитить твое имущество.
Жоржи поднялась с кресла и посмотрела ему в глаза. Весь ее вид говорил о
решимости.
— Я должна быть там лично. Мое имя кое-что значит в Лионе.
— Ты не сможешь защитить себя от Наполеона!
— Я прошла через такой ад, — горестно вздохнула она. — И если
пережила все это, то смогу сладить и с Наполеоном. Подумаешь, Наполеон!
— Понятно, — отрывисто произнес Симон. Сорвав с рук перчатки, он
швырнул их на пол, словно бросая ей вызов. — Ты спала с ним?
— Я не стану отвечать на этот вопрос.
— Да или нет, черт возьми?
— Нет, — лаконично и надменно бросила она. — Удовлетворен?
Об удовлетворенности Симона в этот момент говорить было бы излишне. Он
проигнорировал ее вопрос. Он был разъярен до такой степени, что готов был
запереть ее в спальне и сделать пленницей. Однако скоро этот момент миновал,
и, понимая, что прямой атакой ничего не добиться, он перешел к
дипломатическим средствам.
— Послушай, дорогая, — вежливо предложил он, — позволь мне
переговорить с Талейраном. Он наверняка сможет направить войска, чтобы
защитить твои владения.
— Не думала, что ты настолько наивен. Талейран защищает только самого
себя.
— Тогда я найду кого-нибудь еще. Господи, Жоржи, ведь тебя могут убить!
— Моя жизнь оказывалась в опасности десятки раз после революции. Я
видела, как мою мать и моего отца тащили драгуны Фуше. В память о моей семье
у меня остался только дом, где я провела детство, и я не намерена его
потерять.
— Твой управляющий наверняка защитит твою собственность.
— От Наполеона или толпы? Не думаю.
— Считаешь, что это сможешь сделать ты?
— Моя семья жила близ Лиона столетия. Есть немало людей, которые мне
сочувствуют. Со мной все будет в порядке, дорогой, — сказала Жоржи
примирительным тоном. — Я сообщу тебе о моем благополучном прибытии.
— Меня здесь не будет.
Категоричность, с которой это было произнесено, ее напугала, хотя они оба
знали, что в случае начала войны Симон должен ехать. Последние остатки ее
гнева испарились.
— Когда ты уезжаешь?
— Утром.
— Похоже, все начинается сначала? — Холодок пробежал по ее спине:
вся ее жизнь прошла среди революций и войн.
— Это не может длиться долго. — Что он будет делать без нее?
— Ты можешь умереть, — со слезами на глазах проговорила Жоржи.
Уже в следующую секунду она оказалась в его объятиях.
— Сколько у нас времени? — шепотом спросила Жоржи.
— Мы уезжаем на рассвете.
Вот все и кончилось
, — с обреченностью подумала она.
— Спасибо тебе за счастливейшие дни всей моей жизни, —
пробормотала Жоржи. Ей очень хотелось, чтобы Симон знал, как много он ей
дал.
— Ты должна поехать со мной. Я найду способ все устроить. Мы поженимся
в Брюсселе. — Симон хотел бы, чтобы они поженились прямо сейчас, но это
было невозможно, поскольку делегация уже занималась сборами.
Жоржи с тоской во взоре посмотрела на Симона.
— Я должна прежде съездить в Лион.
— Я не могу переубедить тебя?
— Прошу, не надо, Симон. Я столько выстрадала ради этой земли.
— Правительство уже готовится бежать из Парижа, Франция в состоянии
хаоса, а ты все-таки хочешь ехать?
— Я должна.
Воцарилось напряженное молчание.
— Давай заключим сделку, — предложил Симон.
Все, что угодно, — хотелось сказать ей, — лишь бы я смогла
удержать тебя
. Однако она понимала ограниченность их возможностей.
— Слушаю тебя, — тихо сказала Жоржи.
— Обещай взять с собой охрану. Я найду достаточное количество
французских солдат, чтобы защитить твое имущество. Но как только ты
удостоверишься, что твои имения в безопасности, ты должна приехать ко мне в
Брюссель.
Это не было ни приказом, ни требованием. А главная радость заключалась в
том, что она сможет увидеть его снова.
— Ты сделаешь это?
Она кивнула.
Симон улыбнулся впервые с того момента, как увидел на подъездной дорожке ее
карету.
— Дай мне один час, чтобы собрать для тебя охрану. Я поговорю с
Талейраном. А после этого у нас будет целый вечер.
Он не сказал, что это их последняя ночь, однако они оба это понимали.
— Позволь мне пойти с тобой. — Ей не хотелось ни на минуту с ним
расставаться.
— Будь вежлива с Талейраном, — призвал он.
— Ты должен встретиться с ним? Он страшно беспринципен.
— Он знает, как все нужно делать.
— Дипломатия — искусство возможного, — пробормотала Жоржи с легкой
гримасой.
— И еще искусство того, как представить quid pro quo. Он хочет
встретиться со мной, чтобы обговорить, как ему сохранить должность министра.
Талейран являл собой воплощенную любезность. Умный, с изысканными светскими
манерами, поклонник красивых женщин, он рассыпался в любезностях перед
Жоржи. Он незамедлительно гарантировал ей людей для охраны. И пока Симон
обсуждал с французским министром вопрос о характере вооруженных сил в
Бельгии, Эмилия пригласила Жоржи в гостиную на чашку чая.
— Глупо, что ты едешь во Францию, — без обиняков заявила она.
— Я буду под защитой и не задержусь там надолго, — сказала
Жоржи. — А ты тоже едешь с Талейраном в Брюссель?
— Не сразу. Конгресс продлится еще две недели. Будь осторожна Жоржи. За
роялистами сейчас развернулась настоящая охота во Франции.
— Я придерживаюсь нейтральных взглядов.
— Ты храбрее меня, дорогая.
— Ты не потеряла столько, сколько потеряла я во время революции.
Вероятно, поэтому мне не столь безразлично, с чем я останусь в будущем. А
Симон отправляется на войну, — негромко добавила она. — И. меня
это пугает гораздо больше.
— Но затем ты последуешь за ним в Брюссель.
Жоржи кивнула:
— Надеюсь, что скоро.
— Буду молиться за вас обоих, — сказала Эмилия. — Но
Талейрану об этом не скажу. Он самый большой безбожник из всех живущих на
земле.
В этот вечер время летело с ураганной скоростью. Наконец Симон посмотрел на
часы и отдал приказание своему ординарцу разбудить его в пять часов.
— Никогда я не чувствовал себя таким несчастным, — пробормотал он,
гладя волосы Жоржи. — Я бы так хотел, чтобы ты поехала со мной.
— Ты же знаешь, что я не могу, по крайней мере пока что.
Он вздохнул:
— Этот чертов Наполеон ломает мою жизнь.
— Твою любовную жизнь, — деликатно поправила она, не желая
попадать в зависимость, пока никто из них еще не принял окончательного
решения.
— Мою жизнь, дорогая, — решительно возразил Симон, — и если
бы ты не вела себя столь непреклонно, мы бы уже были женаты.
— Может быть, будет заключен мир, ты ведь этого не знаешь. А твоя семья
может отречься от тебя из-за того, что ты женился так легкомысленно...
— Очень неубедительные отговорки, дорогая, — не дослушав, перебил
ее Симон. — Мир сейчас вряд ли возможен, а моя семья может катиться ко
всем чертям, если им не нравится то, что я делаю. — Однако он понимал
осмотрительность Жоржи в отношении женитьбы. Талейран просветил его,
рассказав о бывшем муже Жоржи. Этот человек заслуживал того, чтобы его
расстреляли. К счастью для него, он умер. — Брюссель через месяц будет
вполне подходящим местом для нашей свадьбы, — весело заявил он и с
улыбкой добавил: — Я составлю список гостей, — Не надо, дорогой, давай
не будем говорить о... ну, ты знаешь, — пробормотала она, — пока
все не определится. Дело ведь не в том, что я не люблю тебя. Ты меня
понимаешь, правда же?
Ее неуверенность и опасения были ему понятны, и у него возникло желание
поднять этого негодяя Ренье из гроба и застрелить.
— Я знаю. — Симон прижал Жоржи к себе, словно пытаясь защитить ее
от воспоминаний. — Ты ведь тоже знаешь, что я люблю тебя больше жизни.
— Не надо так говорить. Не надо говорить о смерти, или о войне, или еще
о каком-либо страшном исходе, прошу тебя, Симон. Я не мыслю жизни без тебя.
— Стало быть, я увижу тебя в Брюсселе через месяц.
Она посмотрела ему в глаза и улыбнулась:
— Спасибо. Я тебя безгранично люблю.
— А как ты меня любишь? — зашептал он. И опустился над ней,
опираясь на локти и наклонив голову, чтобы поцеловать ее в губы.
— Здесь слова бессильны. При мысли о тебе я начинаю, улыбаться и могу
улыбаться тысячу раз в день.
— Всего лишь тысячу? — поддразнил ее Симон.
— О других мужчинах я вообще никогда не думала.
— Я счастлив это слышать, — шепотом сказал он, поглаживая пальцем
шелковистую кожу на ее шее. — И люблю тебя очень-очень...
— Я тоже очень-очень, — горячо и как-то по-детски проговорила
Жоржи. — Вена навсегда останется в моей памяти.
— Йоркшир тебе тоже понравится, — заявил Симон. — Там мы
будем растить и воспитывать наших детей — по крайней мере какое-то
время, — добавил он жизнерадостно.
— Ты не спрашивал меня, хочу ли я детей, — нарочито игривым тоном
заметила она.
— Мне и не нужно спрашивать. Я видел, как ты расстроилась, когда пришли
месячные. Ты хочешь ребенка.
Она вскинула бровь.
— Ты сейчас выступаешь моим исповедником?
— Нет, я лишь наблюдатель. Ты с такой нежностью смотришь на каждого
ребенка.
— Спасибо в таком случае на добром слове.
Он усмехнулся:
— Может, мы сделаем еще попытку до Брюсселя?
— Ты спрашиваешь меня?
Его темные глаза находились всего лишь в нескольких дюймах от ее лица,
могучее тело нависло над ней, искушая своей близостью, лобком она ощущала
его возбуждение.
— Ты хочешь меня?
Один только ее взгляд уже был красноречивым и вполне достаточным ответом,
однако он слишком любил ее и не намерен был сделать ее несчастной. Он хотел,
чтобы она сама определилась, так же как и он.
Она кивнула.
— У тебя будет мой ребенок и ты станешь моей женой? Или это можно
сказать в ином порядке, как тебе захочется.
Жоржи снова кивнула, не имея сил выразить то, чего ей хочется, когда будущее
столь неопределенно.
— Ты уверена? — снова мягко спросил Симон, которого огорчало ее
безмолвие.
— Я уверена, — сказала она наконец, и глаза ее увлажнились. —
Хотя с самого детства я постоянно испытывала неуверенность.
— Ты можешь быть уверена в одном: я всегда буду тебя любить.
— Спасибо. — Слезы покатились из ее глаз, и она сказала
прерывистым шепотом: — И еще спасибо тебе за то, что ты показал мне прелести
любви.
— Вечной любви. — Он поцеловал ее во влажные щеки. — Вместе с
нашими детьми, будь то в Лионе, или Йоркшире, или же на каких-нибудь
Сандвичевых островах — какое это имеет значение, если мы будем с тобой?
— Как ты можешь говорить это, если мы не знаем...
— Мы остановим Наполеона, — уверенно сказал Симон. — Он не
продержится больше нескольких месяцев. И тогда я увезу тебя в Англию и
представлю всем тем членам моего семейства, которым я пожелаю тебя
представить. А может, только своей сестре, — добавил он с еле заметной
улыбкой.
— Ты не ладишь с...
— Это они не ладят со мной, — резко возразил он. — Но я не
хочу сейчас говорить об этом. Предпочитаю более приятные темы — например, о
дате твоего приезда в Брюссель!
— Это будет уже скоро, — пробормотала она и потянулась, чтобы
поцеловать его и забыть обо всем. — И когда я снова тебя увижу, мы
решим, какие имена будут у наших детей.
— В таком случае я должен приступить к делу, — с озорным видом
сказал он.
— Начинай, — вполголоса дала согласие Жоржи, разводя ноги.
— Я не мог бы придумать более приятного подарка для себя по случаю
моего отъезда.
— Я тоже.
— По случаю столь важного события я буду предельно осторожным.
— Только посмей!
Он засмеялся:
— Ты так восхитительно бесстыдна!
— Я научилась этому у тебя.
Симон улыбнулся ослепительной улыбкой.
— Я хотел бы поставить это в заслугу себе, но мне кажется, что твоя
очаровательная пушистая киска и сама по себе весьма горяча, — сказал
он, погладив волосы на лобке.
— Например, сейчас, когда она хочет ощутить его в себе. — Жоржи
сжала ладонью восставший ствол.
— Повинуюсь, — пробормотал Симон с улыбкой, пошире раздвинул ей
ноги и расположился между бедер таким образом, что тугой ствол соприкоснулся
с пульсирующими губами. — Чтобы мы ощущали это целый месяц, —
хриплым голосом проговорил он, входя в ее лоно. Он стал целовать ей ямку под
шеей, а в этот момент головка его напряженного ствола коснулась устья матки,
и они оба ощутили неукротимое пламя, разлившееся по всему телу и пронизавшее
даже кости. Они занимались любовью с таким самозабвением и яростью, словно
были последними людьми на грешной земле, словно после этого наступит конец
света.
Она трепетала и вскрикивала, прижимаясь к нему, а он шептал ей в волосы:
— Не плачь, не плачь, я люблю тебя...
Их тела при каждом толчке все более и более распрямлялись и сплавлялись одно
с другим, и это порождало ощущения гораздо более сильные, чем при обычном
соитии.
И когда оргазмы сотрясли их тела, когда он щедро излил себя в ее лоно и они
на какое-то время словно впали в забытье, грядущая война была забыта,
исчезли страхи и опасения. Они были просто мужчиной и женщиной, которые
горячо любили друг друга.
— Ты моя, — выдохнул он, едва к нему вернулась способность
говорить, и почувствовал себя так, словно они были Адамом и Евой и его
задачей было населить мир людьми.
Все еще не имея сил произнести хоть слово, Жоржи смотрела из-под томно
полуопущенных ресниц на отца своего ребенка, чувствуя удивительную
уверенность в том, что так оно и будет, и наслаждаясь внезапно обретенной
радостью материнства.
— У него будут черные волосы, как твои, — пробормотала Жоржи еле
слышно.
— Или у нее, — с улыбкой отозвался Симон.
— Почему я так сильно тебя люблю?
— Потому что ты моя жизнь, потому что мы нашли друг друга в этом
грешном, несовершенном мире, и я всегда буду с тобой.
— Спасибо тебе, — просто сказала Жоржи, понимая, что она теперь
навсегда избавилась от опустошенности.
— Спасибо тебе, что ты вытащила самый большой номер, — прошептал
Симон. Будучи по натуре реалистом, он тем не менее считал, что их встреча
была обусловлена действием каких-то мистических сил.
— Я покорила тебя? — с улыбкой спросила она.
— Ты покорила мое сердце и душу.
— И ты снова вернешься ко мне?
— Я тебя никогда не покину, — шепотом сказал он, — но я снова увижу тебя в Брюсселе.
На какое-то время Симон заставил ее забыть, что они расстаются. Он
поддразнивал, ласкал и целовал ее, самозабвенно занимался с ней любовью, и,
когда в пять утра раздался стук в дверь, Жоржи смогла проститься с ним с
улыбкой.
Это было именно то, чего Симон хотел.
Он хотел запомнить ее улыбающейся на тот случай, если ему не суждено
вернуться с войны. И уж никак не хотел, чтобы она запомнилась ему в слезах.
Когда Жоржи появилась в своем имении, она узнала, что Наполеон совсем
недавно покинул Лион. За время своего пребывания в городе он успел выпустить
декларацию о роспуске двух палат парламента Людовика XVIII с обещанием
созвать конституционную ассамблею. Однако он вынужден был поспешить в Париж,
где мог опереться на армию, поскольку его высадка в Антибе вызвала в стране
смуту. Наполеону пришлось переодеться, чтобы пробраться через Прованс, ибо
при вести о его возвращении в провинции возникла опасность бунта. Против его
возвращения выступили роялисты в Вандее. Он ни на кого не мог положиться.
После того как Наполеон покинул Лион, среди населения города царили разброд
и неопределенность. Конфликтующие группировки пытались предвосхитить
окончательный исход опасной политической игры Наполеона. Благодаря
настояниям Симона Жоржи прибыла в Лион в сопровождении охраны, и это помогло
ей обезопасить свои владения, в то время как отовсюду доходили слухи о
бунтах и проявлениях недовольства в округе. В этой тревожной обстановке
имение стало для нее надежным убежищем. В стенах своего замка и в его садах
Жоржи имела возможность на какое-то время забыть о войне.
Сразу по прибытии в Брюссель Симон занялся организацией высадки английских,
голландских и германских войск. Первоначально английские войска насчитывали
там всего лишь около 10 тысяч человек. Через десять недель их количество
увеличилось до 35 тысяч — вместе с дополнительными ганноверскими и голландско-
бельгийскими рекрутами. Большую часть неанглийских войск составляли
необученные рекруты; всего под началом Веллингтона числилось 107 тысяч
человек. Эта армия занимала фронт от Рента до Монса. Их прусские союзники
под командованием Блюхера численностью в 116 тысяч солдат держали оборону от
Шарлеруа до Льежа. Возлагать большие надежды на необученные войска из разных
стран под командованием разных военачальников не приходилось, и Веллингтон
мог полагаться только на английских солдат. Что касается Наполеона, то он
возглавлял армию из хорошо обученных, закаленных войнами солдат, беззаветно
ему преданных, и она не была разбавлена иностранцами.
К тому же он отчаянно нуждался в победе, чтобы вновь взойти на трон.
После возвращения Жоржи в Лион разговоры шли не только о войне. Ходили слухи
также и о том, что снова установится мир. Некоторое время Наполеон надеялся,
что союзники позволят ему вернуться на трон. Когда эта надежда умерла, была
призвана французская национальная гвардия. На службу в армию были также
призваны моряки, часть полиции, были поставлены под ружье несколько тысяч
лионских и парижских рабочих. Когда на призыв откликнулась лишь половина
национальной гвардии — некоторые провинции вообще его
проигнорировали, — встала неотложная задача сделать французскую армию
боеспособной.
По всей Франции были разосланы предписания о призыве, и охрана Жоржи
вынуждена была покинуть ее. После этого у Жоржи умерла всякая надежда на
мирное разрешение конфликта. До этого она оставалась в Лионе, надеясь на
защиту своей собственности путем дипломатических переговоров. Теперь это
теряло всякий смысл. Если в скором времени она не присоединится к Симону в
Брюсселе, то может вообще никогда больше его не увидеть.
Жоржи велела приготовить карету.
14 июня, когда французы пересекли бельгийскую границу и заняли Шарлеруа,
почтовым каретам было запрещено выезжать за пограничные столбы. Не имея
другой возможности попасть в Бельгию, Жоржи наняла местного проводника и
лошадей, чтобы ее тайком довезли до Брюсселя. Ехать пришлось по заброшенным
дорогам. Наконец после долгого путешествия в течение ночи и большей части
дня она добралась до Брюсселя — это случилось во второй половине дня 15
июня. Город был забит войсками, вспомогательными военными службами и
тысячами английских зевак, которые приехали поглядеть на кампанию, словно
это была не война, а карнавал.
В гостинице
Англетер
Жоржи стала наводить справки относительно
местоположения штаба Веллингтона. Ей сказали, что многие английские офицеры
расквартированы в гостинице
Д'Аремберг
. Взяв с собой небольшой саквояж,
она по запруженным людьми и повозками улицам с огромным трудом добралась до
гостиницы. И здесь, усталая, измученная до предела долгим путешествием,
покрытая слоем дорожной пыли, узнала, что Симон уехал.
— А он вернется? — нервно спросила Жоржи.
— Да, мадемуазель, — любезно ответил клерк. Он понимал ее
волнение. За день ему довелось увидеть немало жен и любовниц, оказавшихся в
такой же ситуации. — Почти наверняка полковник вернется, поскольку его
ординарец остался здесь.
Офицеры редко отправляются к месту боевых действий без камердинера, и это
несколько приободрило Жоржи. Но, войдя в комнаты Симона, она обнаружила, что
Моррис также отсутствует. Она стала обследовать небольшие апартаменты
Симона, пытаясь найти какое-то указание на то, когда он вернется. Однако это
не дало никаких результатов, поскольку личных вещей Симона в помещении почти
не было.
Она решила ждать. Опустились сумерки, комнаты наполнились тенями, и ею
овладела тревога. Жоржи опасалась, что приехала слишком поздно. Но она не
могла покинуть Лион раньше. И как она ни пыталась объяснить и оправдать
отсутствие Симона, тревога ее лишь возрастала.
Что, если она не сможет найти его?
Жоржи ходила от окна к окну, выглядывала на улицу, кишащую солдатами. Здесь
были фургоны с военным имуществом, повозки, ящики с артиллерийскими
снарядами и много другого снаряжения, и все это свидетельствовало о
приближающихся баталиях. Была ли хоть какая-нибудь надежда отыскать его,
если он не возвратится? Не отправился ли он уже на поле боя? И есть ли шанс
встретить его в этой толпе, если она покинет гостиницу?
Ну почему она так долго не выезжала? Почему не следила более внимательно за
происходящими событиями? Почему столь обольщалась надеждой на мир, находясь
в тиши своего дома?
Не желая более смотреть на вселяющие страх свидетельства приближающейся
войны за окнами, Жоржи села в кресло и попробовала более спокойно оценить
ситуацию. Однако она была не в силах заставить себя собраться с мыслями,
снова вскочила на ноги и стала ходить по комнате, чувствуя, как все более
возрастают ее тревога и отчаяние. Что, если она вообще никогда его больше не
увидит?
Жоржи уже была готова разрыдаться, когда открылась дверь и вошел ординарец
Симона. Он с улыбкой поприветствовал ее и тут же развеял ее страхи. Уже один
его безмятежный тон успокаивал. Симон уехал к горе Сен-Жан, но должен
вернуться вечером и успеть на бал к герцогине Ричмонд.
— Слава Богу! — воскликнула Жоржи и разразилась слезами.
Моррис стал ее успокаивать, предложил чай и усадил ее в кресло.
— Маркиз вернется очень скоро, миледи. С минуты на минуту, уверяю вас:
А я тем временем приготовлю для вас хорошего чаю.
— Спасибо, Моррис, — пробормотала Жоржи, смахивая слезы кончиками
пальцев, и даже сумела улыбнуться при мысли о том, что англичане считают чай
панацеей от всех бед. Только англичанин может как о благе думать о чашке
горячего чая в жару и зной. — Прости меня за эти слезы, но я вдруг
испугалась, что могу потерять маркиза.
— Ничего страшного, миледи. Теперь, когда вы сюда приехали, все будет в
порядке. Маркиз страшно скучал по вас, миледи.
Благодарно улыбнувшись Моррису, она сказала:
— В таком случае я рада, что приехала сюда. Я не была уверена, что у
него есть время думать обо мне при его многочисленных заботах и
обязанностях.
— Думал он,
...Закладка в соц.сетях
