Жанр: Любовные романы
Зов морской раковины
...гда с опозданием ощущала, что у нее за спиной кто-
то стоит, и каждый раз вздрагивала от неожиданности. Первое время она даже
вскрикивала, но повар даже внимания на это не обращал, будто она кричала по
причине, не имеющей к нему никакого отношения, и от этого ей казалось, что с
ней самой что-то не в порядке.
По вечерам Сью пылесосила в зале под столами, убирала хлебные крошки и
откусанные ногти кассирши на ковре возле кассы; она была убеждена, что повар
ее ненавидит. Эта мысль ее убивала, и она говорила себе, что на следующий
день обязательно спросит его, почему он ее ненавидит, но никогда не
спрашивала. Наконец она решила не замечать его, будто он был из воздуха.
Это случилось субботним утром, когда все трое еще спали. В тот день они
хотели поехать к озеру неподалеку и искупаться. Георг лежал посередине
матраса, справа и слева от его головы были ноги Элизы и Сью. Он начал будить
девочек, мягко покусывая им пятки. Сквозь жалюзи пробивались первые полоски
солнечного света. Звонок звенел настойчиво, с короткими промежутками. Сью,
бранясь, вскочила с матраса. Босиком и в одной футболке, доходившей ей до
колен, она открыла дверь. Двое мужчин спросили Георга Розенберга.
Он еще спит
, — сказала Сью и хотела закрыть дверь. Через пару минут
двое полицейских увели Георга.
В этот день, в первый раз после исчезновения Георга, Элиза снова начала
есть. Все это время Сью в отчаянии готовила супы и каши и приносила их Элизе
в постель. Нетронутая еда остывала рядом с Элизой, но Сью упорно продолжала
готовить.
День был бесконечно долгой дорогой, которую нужно было пройти. Элиза спала и
раскалывала сном день на кусочки. Проснувшись, она брела на кухню, выпивала
стакан воды и снова ложилась в постель. Она узнавала свет за жалюзи — то
красное, то желтое мерцание рекламных огней. Элиза различала только день и
ночь. Отдельные часы проходили во сне, время свернулось в клубок.
Наступление вечера Элиза определяла только по тому, что появлялась Сью с
дымящимися тарелками. Иногда она замечала рядом Сью, приходившую и уходившую
с регулярными промежутками, следуя непостижимому для Элизы бессмысленному
порядку. От рева сверхзвуковых самолетов они в ужасе вскакивали посреди
ночи.
Ничего, всё хорошо
, — говорила тогда Сью и закрывала ей уши
руками.
Иногда днем в полусне Элиза слышала какой-то далекий голос. Звонил телефон.
Хлопала дверь. Тарелки и миски стояли рядом с ней, будто их прибило к ее
матрасному острову.
Вернувшись с работы домой, Сью первым делом отправлялась на кухню, готовила
ужин и пила виски с молоком из больших бокалов. Она заменяла остывшую еду
горячей, обводила взглядом фотографии погибшего друга на стене и,
погрузившись в свои мысли, бросала пролетавшим птицам крошки на подоконник.
Днем Элиза открыла глаза. Солнце ярко светило в комнату. Работал телевизор,
цвета на экране были бледными и слепящими одновременно.
Из кухни пахло пирогом и свежим хлебом. Элиза откинула простыню и встала.
Сью была на кухне и, уже немного пьяная, накрывала на стол. По всей кухне
были расставлены пустые бокалы.
На столе стоял именинный пирог с девятнадцатью свечами, они почти догорели;
на пироге застыли крошечные капли воска. Элиза наклонилась над пирогом и
задула свечи.
Они сидели в узкой кухне, как зверьки в норке, ели руками теплый пирог,
отламывая от него куски, и влажными пальцами смахивали со стола крошки.
На полу Сью разложила подарок. Элиза удивленно смотрела на два гидрокостюма,
ласты, фонарики и баллоны с кислородом.
— Все это теперь твое. Я научу тебя нырять.
В сумерках Элиза стояла на мостике, одетая в неопреновый костюм; на спине,
как рюкзак, висел акваланг. Луна — маленький светлый круг — плыла по водной
глади. Элиза сосредоточила все свое внимание на мерцающей точке, повернулась
и упала спиной прямо на луну, которая раскололась над ней на поверхности
воды.
Слыша громкое хрипящее дыхание и бешеный стук крови, она обнаружила в
конусообразном свете фонарика Сью, которая держалась за поросшую мхом стенку
скалы. Стайка маленьких коричневых рыбок метнулась из отверстия в скале и
растворилась в тени прямо перед маской Элизы. Сью указала рукой вниз. Тогда
они нырнули, одну руку плотно прижав к телу, а другой освещая мутную
глубину. Только скалистая стена соединяла их теперь с морским дном. Вскоре
они миновали эту склизкую спину и забыли о ней, как с каждым метром забывали
о том, где верх и низ; опускаясь все глубже в темное море, они погружались в
состояние, когда ничто уже не имело значения. Их фонарики прорезали в темной
воде два туннеля света. Море дремало; казалось, только Элиза и Сью двигались
в нем, они светили друг на друга и смеялись оттого, что от их ртов
поднимались пузыри воздуха, похожие на причудливые растения. Элиза
представляла себе, что они со Сью — две планеты, орбиты которых пересеклись.
Потом они продолжали нырять, стараясь как можно быстрее добраться до самого
дна. Последние несколько метров они энергично работали ластами. Они
приземлялись на дно, широко расставив руки, и как только дотрагивались до
него, вихрем вздымался песок и окутывал их облаком, будто обдавая своим
дыханием. Они ложились на живот в водоросли и по знаку Сью одновременно
выключали фонарики.
В воображении Элизы морское дно было шкурой животного. Она впивалась
пальцами в песок, пытаясь удержаться на этой шкуре, она клала голову на куст
водорослей и ждала, что начнут появляться картины, всегда приходившие к ней,
когда она лежала на морском дне в полной темноте. Элиза видела себя на
Золотом холме, видела, как она несется под каштанами к церкви, к каменным
статуям, ставшим ее друзьями. В актовом зале приюта она видела поющих детей,
надеявшихся, что их возьмут в семью. Морская раковина в старых руках
Августы, кровь на простыне в постели господина Розенберга.
Где-то должен
быть и Георг
, — думала она, но видела только его комнату и себя в ней,
когда однажды прошмыгнула туда, влюбившись в ее пустоту. Она думала о
фотографиях в его ящике и о том, что этим снимкам там было не место;
и точно так же, как эти снимки, ничто не было там, где надо;
а господин Розенберг по-прежнему сидел в своем кабинете и учил чужих
людей говорить.
Сью снова включила фонарик. Она взяла Элизу за руку, и, оттолкнувшись от
дна, обе поплыли вверх. Они хорошо знали, что одна Элиза не стала бы
подниматься на поверхность.
Молодежная психиатрическая лечебница, в которую увезли Георга Розенберга,
находилась в южной части города. Здание было построено всего лишь полгода
назад, это была самая большая клиника во всей округе. Круглое антрацитовое
здание лечебницы, окруженное бизнес-центрами и жилыми домами, напоминало
кабину космического корабля. Туристы иногда останавливались перед ним и
фотографировали знаменитое строение, получившее множество призов.
Через стеклянную крутящуюся дверь Элиза и Сью вошли в большое фойе.
Помещение было ярко освещено огромным количеством свисающих с потолка
галогенных лампочек. Мраморный пол блестел, шаги по нему раздавались так
громко и гулко, что Сью и Элиза невольно постарались двигаться как можно
тише, а к окошку регистратуры шли на цыпочках. Там сидела женщина за
компьютером, Элиза спросила у нее о Георге Розенберге. В ответ из
громкоговорителя раздался слегка искаженный голос:
Георг Розенберг
распорядился никого к нему не пускать, он никого не хочет видеть
, —
сказала женщина и снова отвернулась к монитору. Сью и Элиза пошли обратно и,
проходя через крутящуюся дверь, встретили Рамона, вяло волочившего ногу.
— И не надейся. Он никого не хочет видеть, — в один голос выпалили
Элиза и Сью.
— Я прочел в газете, что у сына знаменитой Марии Розенберг был приступ.
Я подумал, что он обрадуется, если его кто-нибудь навестит, — сказал
Рамон.
Возле аптеки он попросил девушек немного подождать: ему надо было купить
лекарство для отца. Потом они вместе пошли дальше. Поскольку все трое
собирались навестить Георга, во времени образовался разрыв, и никто не знал,
чем его заполнить. На площади группа молодых людей, поднявшись на
передвижную деревянную сцену, пела какие-то сектантские песни.
— Красиво поют, — сказал Рамон.
— Брось, это же незаконно, — ответила Сью со скучающим видом.
— Знаю, но все равно поют красиво. Они ненадолго остановились перед
сценой, потому что Рамон хотел послушать.
Высоко над поющими молодыми людьми виднелся щит с большими экранами. На всех
пяти экранах одновременно показывали видеоролики, по одному экрану
транслировали новости. Несколько секунд показывали толпу людей в рваной
одежде, с тюками и телегами они шли по дороге.
— Там идет война? — спросила Элиза.
— Нет, это беженцы, — ответил Рамон.
— Ну да, значит там война.
— Именно поэтому там войны нет. Это же беженцы, и, соответственно, они
там, где войны нет.
— А где они?
— В пути, где же еще. Они бегут.
— Куда?
— Откуда мне знать? Наверное, в горы. Они перебираются через горы в
другую страну. Война перекинулась на восток.
— Какая еще война, черт возьми! Я не понимаю, что все-таки
происходит? — резко спросила Сью.
— Раскрой глаза и увидишь, — раздраженно ответил Рамон и показал
рукой на экран. И будто извиняясь за резкий тон, примирительно добавил: — Но
нас это вообще-то не касается.
— Тогда я хотела бы знать, почему их самолеты так разлетались по нашему
небу. Я из-за них каждую ночь просыпаюсь.
— Небо ведь принадлежит всем, с этим ничего не поделаешь, — пожал
плечами Рамон. Затем он попрощался, и Сью с Элизой увидели, что он еще раз
остановился возле сцены, помедлив, словно хотел о чем-то спросить. Потом,
хромая и подтягивая ногу, он медленно побрел по улице и свернул за угол.
Рамон лежал в своей комнате на кровати. Маленький жесткий резиновый мячик
подлетал к дверце шкафа — бум! — отскакивал на пол — бом! — и
возвращался ему в руку. В неизменном ритме: дверца шкафа—бум—бом—рука. Из-за
закрытой двери его звал отец, кричал, ругался. Отец выбил у него из рук
лекарство.
Не то принес!
— орал он. Хотя Рамон просто купил лекарство по
рецепту, который сам же отец ему и дал, но ведь Рамон всегда покупает не то,
что надо. Отец уже замахнулся, чтобы ударить, но Рамон скрылся в своей
комнате и запер дверь. Бум — бом. Пусть орет перед дверью, пусть разнесет
хоть всю квартиру. В детстве отец столкнул его с лестницы, с тех пор у
Рамона парализована левая нога. Нет, он ни за что не откроет дверь.
Маленький мячик подлетал к руке, рука ловила его, бросала, снова ловила,
снова бросала.
За четырехугольником окна пролетали птицы.
Где-то там, за окном, должна
быть моя Крис
, — думал Рамон. Он написал на своей руке это имя, каждую
букву красным цветом впустил в поры.
Если бы она только знала, — думал
Рамон, бросая и снова подхватывая мяч, — если бы она знала
. Но она
ничего не знает, она где-то там, ни о чем не догадывается, не знает его,
Рамона, парня с розой. Но он найдет Крис, однажды он найдет ее. Ее имя уже
наколото у него на руке. Рядом с именем — маленькая роза. Когда он
вырисовывал цветок — каждый штрих вызывал короткую, резкую боль, — он
думал о ней, думал о Крис, которая ни о чем не догадывается, не знает его.
Когда я найду тебя, — думал Рамон, а отец в это время барабанил в
дверь, — я покрою розами всю свою руку, и онемевшую ногу тоже, покрою
розами все тело
.
Уже несколько недель Элиза и Сью живут вместе. Делят друг с другом кровать,
кухню и ванную. Вечерами, когда Сью готовит, на кухне поднимается пар. Элиза
сидит за столом и пишет письма Георгу. Написав письмо, она рвет его и
начинает новое.
— Если он не хочет никого видеть, ему не нужны и письма, — сказала
она, когда начала писать.
— Все-таки хотя бы одно письмо ты можешь написать, — послышался из
пара голос Сью.
— А если он его выкинет?
— Выкинет так выкинет.
Сью подошла к столу с тарелками и кастрюлями, и Элиза отложила бумагу в
сторону.
— Ты похожа на настоящую маму, — сказала Элиза.
Потом они приступили к еде; сидя напротив друг друга, они обменивались
тарелками и пили из одного стакана. У них вошло в привычку пить из одного
стакана, который всегда стоял посередине стола как знак их дружбы. Элиза
считала это разумным, чем-то, что стоит сохранить, и ей казалось, что они
похожи на птиц, собирающих веточки и листья для общего гнезда.
Уже издали Элиза заметила людей, столпившихся перед биржей труда. В здание
входило больше людей, чем выходило из него. Элиза заняла место в очереди.
Пахло потной одеждой и липкой кожей, некоторые обмахивались проштампованными
формулярами, как веером. Рядом с дверью, ведущей в приемную, стоял стул, на
котором сидел тот, кто был следующим. Будто приготовившись к прыжку, на
стуле сидел молодой человек. Как только дверь открылась и вместо красной
лампочки зажглась зеленая, он провел рукой по волосам, будто хотел
удостовериться, что они на месте, и вошел в кабинет.
Мужчина, сидевший за столом в приемной, посмотрел на Элизу взглядом, в
котором читалось сочувствие и раздражение одновременно. Затем он полистал ее
документы, поставил поверх старого штампа новый, вытащил из ящика
потрепанную карточку и сказал утвердительным тоном, обращаясь больше к
самому себе:
— У вас минимальное школьное образование и справка о расстройстве речи
в детстве. Если бы у вас по сей день были трудности с дикцией, я мог бы
назначить вам пенсию, но так как вы справились с этим недугом...
Он не закончил фразу и неожиданно повернулся к экрану компьютера, стоявшего
на приставном столике.
Элиза думала, что он подыскивает что-то для нее и просматривает какие-то
возможности. Он быстро и сосредоточенно ударял по клавиатуре, а затем
нетерпеливо сказал, будто удивляясь тому, что она все еще сидит в кабинете:
— В данный момент ничем не могу вам помочь, приходите на следующей
неделе.
В зале ожидания тем временем набилось еще больше народу, некоторые стояли
прислонившись к стене. У входа курили несколько женщин, они чему-то
смеялись; Элиза прошмыгнула мимо них, как будто они смеялись над ней.
Люди, сгорбившись от жары, торопливо шли в тени, которую отбрасывали
высотные дома. Каблуки Элизы проваливались в размягченный солнцем асфальт,
повсюду были видны следы от каблуков, и Элиза, сосредоточенно всматривалась
в тротуар, выбирая ровные участки. Откуда-то она услышала пение,
самозабвенное, страстное пение детей, и оглянулась, будто пытаясь найти
старый дом с высокими узкими окнами.
Элиза решила пойти в клинику, в которой был Георг. Перед ней стояло
антрацитовое здание, словно воронка поглощавшее все, что город не хотел
терпеть на своих улицах.
Она вошла в автобус, ехавший в сторону юга, и села на заднее сиденье. Какой-
то молодой человек посмотрел через головы людей взглядом хищной птицы,
протолкался вперед к водителю и через матовое стекло кабины резким тоном
перебросился с ним парой непонятных фраз. Когда он повернулся и, держась за
поручень то слева, то справа, покачиваясь, направился прямо к Элизе, люди
оборотились к нему. Казалось, всем хотелось увидеть, как он споткнется и
упадет. Стоя перед Элизой на своих слабых ногах, он спросил, может ли она
дать ему немного денег на еду. Элиза, не глядя на него, быстро протянула
деньги. Он засунул их в карман и вышел на следующей остановке. Элиза
обернулась и посмотрела на него через заднее окно. Он остановился посреди
улицы и поднял на нее глаза. Он разжал свои высохшие губы, чтобы выкрикнуть
ругательство, которое никто бы и не расслышал, стиснул кулак и поднял его в
воздух — дрожащий, беспомощный кулак, которым он грозил вслед уезжавшему
автобусу.
Элиза посмотрела на зарешеченные узкие окна лечебницы. Темным пятном здание
стояло под солнцем; Элиза обошла вокруг него, как зверь обходит вокруг своей
норы. В фойе она наконец спросила, можно ли оставлять для пациентов письма
или посылки. Женщина за окошком объяснила, что все передачи и письма
просматриваются специальной контрольной комиссией. Ее голос из
громкоговорителя доносился как будто издалека, и Элизе показалось, будто
женщина за стеклом и ее голос существуют отдельно, без всякой связи друг с
другом.
Сью стояла в желтоватом свете неоновой лампы в кухне ресторана и чистила
овощи. Во время работы она уже открыто отпивала из бутылки виски с молоком.
— Пока не оттяпаешь себе пальцы, можешь делать что хочешь, —
сказал ей повар, когда однажды неожиданно зашел в кухню и успел заметить,
как она поспешно заткнула бутылку и спрятала ее в нагрудный карман рубашки.
Во время перерыва она садилась в зале ресторана к окну — оттуда было видно,
как взлетают и приземляются самолеты. Сью уже столько раз видела, как
маленькие автобусы подвозят людей к самолетам, и столько раз представляла
себе, что находится среди этих людей. Она видела пассажиров, поднимавшихся
по трапу и исчезавших за открытой дверью, будто в чреве животного. Когда за
ними закрывалась дверца и самолет медленно выруливал на взлетную полосу, она
думала о людях за узкой полоской иллюминаторов, о том, что у всех у них есть
имя, паспорт и определенная цель. Когда самолет поднимался в воздух, шасси
на какой-то момент замирало в воздухе, пока не прижималось к самолету,
подобно руке, которая поднялась для приветствия и снова опустилась. Тогда
Сью почему-то чувствовала себя покинутой. Когда она снова стояла на кухне и
разрезала на кусочки перезрелые помидоры, ей вдруг стало безразлично, кто
эти люди и чем они занимаются: уже то, что у них было место в этом самолете,
означало, что они имели на это право.
Он уже третий раз за неделю сидел во время ее обеденного перерыва за задним
столиком. Сью каждый раз занимала такое место, чтобы можно было понаблюдать
за ним. У него был беспокойный взгляд, он непрестанно листал свою записную
книжку, говорил по мобильному телефону, произнося короткие, быстро следующие
друг за другом фразы. При этом он изредка перехватывал ее взгляд, открыто
улыбался, ничуть не смущаясь тем, что их разделяют десять столиков, будто
вел по телефону разговор, к которому Сью тоже была причастна.
Она уже хотела вернуться на кухню, но тут он взял ее за рукав рубашки и
сказал:
— Вы слишком хорошо выглядите, чтобы работать здесь, в темной кухне,
где вас никто не видит.
В небольшой машине с шумным мотором Фил рассказал ей, что он фотограф, что
как раз работает над каталогом и ищет подходящие модели и она, пожалуй,
могла бы подойти.
В городе он повел ее в ресторан, там они ели сырую рыбу, Сью запивала ее
виски с молоком, что он счел ненормальным, но весьма занятным.
После ресторана он отвез ее домой и, когда она выходила из машины, протянул
ей свою визитную карточку.
Визитка лежала на столе, она вторглась в их дом, как захватчик. Сью ходила
вокруг стола, уставившись на нее. Придя домой, Сью не могла говорить ни о
чем другом, имя Фил повторялось бесконечное число раз. Оно захватило всю
квартиру, Элиза больше не могла его слышать, ее раздражало, что Сью была в
таком возбуждении и постоянно смотрела на визитку.
— Позвонить ему?
— Позвони, — сказала Элиза; она считала бессмысленным советовать
что-нибудь другое, несмотря на то что не хотела, чтобы Сью позвонила.
— Честно говоря, у него вид проходимца.
— Позвони ему, наконец, и не нервируй меня всем этим.
— Не могу, просто выкину эту визитку и забуду обо всем, к черту.
— Не забудешь.
— А вдруг он убийца, который прикидывается фотографом?
Элиза рассмеялась:
— Вот позвони и выясни это.
— Не издевайся, — сказала Сью обиженно.
— Ты же сама притащила сюда эту визитку, не я.
— Мы были с ним в ресторане. Просто позвоню ему и поблагодарю за
приглашение.
— Это ни к чему. Ему нужно другое.
— Ему нужны фотографии.
— Наверное, догадываешься, какие?
— Нет.
— Тогда позвони.
Сью подошла к телефону и набрала номер.
Элиза принялась без толку переставлять с места на место посуду. Она слышала
высокий голос Сью, доносившийся из спальни. Элиза открыла воду, подставила
под струю стакан и стала смотреть, как через край стакана переливается вода.
Она услышала, как Сью повесила трубку и вернулась в кухню. Сью молчала.
— Ну что? — спросила Элиза таким равнодушным тоном, на какой
только была способна.
— В следующий понедельник встреча. Пробные съемки, — спокойно
ответила Сью.
— Встреча с убийцей, который прикидывается фотографом?
— Перестань. Я сказала, что приду вместе с тобой.
Сью сунула визитку в карман, и они больше не говорили на эту тему.
Чем ближе был назначенный день, тем больше они отдалялись друг от друга.
Элиза предложила поехать ночью к морю и понырять, но Сью сказала, что не
хочет:
— Снова придется вытаскивать тебя наверх, когда ты захочешь умереть
там, на дне.
По утрам Сью поднималась, ругалась на повара и нехотя ехала на работу в
аэропорт.
По воскресеньям они садились на мотоцикл Георга, который в шутку называли
своим
скромным наследством
, и мчались к бассейну. Там они искали место,
где было как можно меньше людей. Довольно часто их настойчиво просили, чтобы
свои странные игры они устраивали где-нибудь в другом месте. Элиза садилась
с секундомером в руке на край бассейна и ждала, когда Сью прыгнет в воду. Ее
длинные волосы расплывались по воде в разные стороны, напоминая зонтик.
Под водой Сью открывала глаза и принималась размахивать руками и ногами,
словно утопающая. Из широко открытого рта выходили бесчисленные пузырьки
воздуха.
Потом она наклоняла голову так, что Элизе было уже не разглядеть ее лицо.
Расставив руки в стороны, Сью медленно поднималась. Теперь из воды торчала
только макушка, как небольшой островок. Тело и волосы колыхались из стороны
в сторону.
Элиза вздрогнула, когда Сью резко откинула голову.
— Офелия — ничто по сравнению с тобой, — сказала Элиза и
посмотрела на секундомер. — Тридцать три секунды.
С посиневшими, дрожащими губами Сью вышла из воды, легла у бассейна на
кирпичный пол и закрыла глаза. Только сейчас она почувствовала, как бьется
ее сердце, и услышала легкий присвист где-то в области барабанной перепонки.
Она с испугом открыла глаза, когда стайка детей с громкими криками кинулась
в бассейн. Сью наблюдала за тем, как мальчишки вдавливали в воду головы
девочек, колотивших по воде руками и ногами. Когда им это надоедало, они
выходили из бассейна и все вместе ложились на теплый кирпичный пол. Вскоре
они убегали, и на том месте, где они только что лежали, оставались темные
мокрые пятна. Сью смотрела на то, как медленно высыхали эти отпечатки
детских тел; как солнце высушивало очертания этих мокрых пятен, делая их все
незаметнее, пока вообще ничего не оставалось.
Сью хихикала на едва уловимой звуковой частоте, под коленку ей заполз
муравей. Она лежала в траве на лесной поляне. На ней была клетчатая юбка в
складку — стиль
колледж
, футболка, которая задралась и открыла живот,
белые спущенные гольфы, правая нога лежала так, будто была вывихнута. Черные
лакированные туфли валялись в стороне, брошенные в траву. Яркий свет ламп
горел на ее бледном накрашенном лице.
Элиза сидела на пеньке у опушки леса, оттуда она могла наблюдать за всем
происходящим. Фил ходил вокруг Сью. фотографировал ее со всех сторон, а его
ассистент, молодой человек в кедах, переставлял лампы, периодически
поправляя волосы Сью и пудря ей лицо, чтобы не блестела кожа.
— Всё в порядке? — спросил Фил. — Скоро закончим.
— Всё хорошо, просто муравей щекочет.
— Ты же жертва изнасилования, дорогая, никакой муравей тебе уже не
страшен.
Все засмеялись, включая Сью, лежавшую на земле. Элиза посмотрела поверх них
на двух сарычей, летевших в сторону леса.
— Теперь тихо, не двигайся, ты выглядишь супер, — сказал Фил и
дощелкал пленку.
Потом Элиза помогла отнести лампы к машине, а Сью снимала косметику, смотрясь в небольшое зеркальце.
Элиза и Сью сидели на заднем сиденье машины, отодвинувшись друг от друга.
Они смотрели в окно, каждая на своей стороне.
— Видно, у девушек не очень много радости в жизни, — обратился Фил
к ассистенту. Тот кивнул ему с от
...Закладка в соц.сетях
