Жанр: Любовные романы
Воспоминание
...сходит
в отдалении. И еще...
Она прервала его мысли, подойдя ближе к нему. '
— Каким любовником может быть такой джентльмен, как ты? —
поинтересовалась она, прижимаясь своим телом к его телу. — Небось даже
не раздеваешься? Небось снимешь с дамы халат, бросишь куда-нибудь, потом
быстренько сделаешь дело, и бежать?
— Точно, — ответил он, улыбаясь. Улыбался он, чувствуя, как она
прижимается сверху к нему, лежащему на кровати. Потом добавил шутливо:
— В любви знают толк только низшие классы, аристократы в ней ничего не
смыслят.
Она положила руки ему на лоб. Открыв глаза, он увидел, как вокруг ее лица,
почти совсем его заслоняя, струятся черные волосы. В неверном мерцающем
свете огонька, казалось, она была почти совсем как Катрин, его возлюбленная
жена. Но, если на то пошло, ему все женщины, к которым его влекло, казались
похожими на Катрин.
Он вздрогнул от испуга, когда она резким движением разорвала у него на груди
рубашку, так что пуговицы с треском разлетелись по комнате. Пальцами она
провела по его груди, почти расцарапав ногтями живот:
— Ну, что, красивый? А не испугаешься заняться любовью с женщиной?
Тавистоку казалось, что он в жизни никогда не бывал так возбужден, как в ту
секунду, когда он захватил руками роскошные волосы этой женщины и с силой
потянул на себя, притягивая ее губы к своим. После этого в его голове совсем
не осталось мыслей. Он ослеп уже не от пороховой вспышки, но от волны
вожделения, которая охватила все его тело. Ему казалось, он в жизни не хотел
ни одну женщину, кроме этой. Ему казалось, он умрет, если не овладеет ею
прямо сейчас, прямо здесь же. Он больше не в состоянии был задумываться о
том, к каким последствиям приведут его действия; его желание было сильнее
всех его мыслей.
Он всегда гордился тем, что он прекрасный любовник. Поскольку до сих пор он
спал всегда с чужими женщинами, а не с собственной женой, и у тех женщин, с
которыми он спал, тоже был не он один, он понимал, что они тут же примутся
сравнивать его с другими известными им мужчинами. Сознание того, что после
него останутся сплетни и слухи, заставляло его всегда помнить об
ответственности и держаться на высоте. Он был обязан так показать себя,
чтобы женщина потом говорила всем, что он редкий мужчина, такой умелый,
такой нежный, так внимательно относится к тому, чтобы удовлетворить
партнершу.
Но с этой женщиной, к которой он испытывал такое огромное желание, он не мог
думать ни о чем. Он мог помнить только о том, что было нужно самому ему. Он
вел себя, как никогда себя не вел, но она в этом, пожалуй, даже превзошла
его. В тот момент, когда он срывал с нее одежду, он почувствовал, что его
собственная одежда уже почти снята с него. Она ничуть не стеснялась.
Через несколько минут они оба были обнажены. Она не стала тратить времени на
предварительные условности. Его чувства в этот раз были примитивны, почти
как у животного. Просто голод, который требует удовлетворения.
Когда он вошел в нее, он смутно удивился, что чувствует, как разрывается какая-
то тоненькая пленка, и услышал слабый вскрик боли. Но он был слишком сильно
удален от всяких посторонних соображений, чтобы задумываться о том, что это
может означать. Она была так нужна ему, и так немедленно, что он был готов
излить в нее свое семя почти тут же.
Когда он вошел в нее, ему показалось, что в его жизни еще никогда не было
ничего подобного. Он вдруг почувствовал, что какая-то его часть умерла, но
какая-то другая ожила, которая была мертва до этого момента. Он почувствовал
освобождение, которого, как ему казалось, он ждал всю жизнь. Происшедшее
было концом чего-то, и в то же время оно было и началом чего-то.
Он дрожал с головы до пят. Он прижимал ее к себе со всей силой, обнимая ее,
стремясь покрыть своим телом все ее тело. В его глазах были слезы, но он не
знал почему.
— Я это сделала, — произнесла женщина. — Я это сделала. Ему
казалось, он не сразу понял, что происходит. Ему казалось, он забыл все, что
произошло до этого.
Ах, да, — вспомнил он. — Какая-то вспышка
пороха... Какая-то женщина с черными волосами...
Когда она попыталась
высвободиться из его объятия, первой его реакцией было схватить ее, не дать
ей уйти, вообще никогда не отпускать ее.
— Нет, — прошептал он. Ему хотелось умолять ее никогда не покидать
его.
— Все хорошо, — ответила она и стала целовать его в шею. —
Все теперь в порядке. Все кончилось. Проклятия сняты.
Голова у него все еще болела, перед глазами по-прежнему была дымка, а в ушах
по-прежнему шумело, но этот голос он узнал. Схватив ее за плечи, он
отодвинул ее от себя, чтобы рассмотреть. Он смотрел ей прямо в глаза. Из-под
разноцветных пятен косметики и из-под черных волос на него смотрела Катрин.
На какую— то минуту он рассердился. Как ей удалось сыграть с ним такую
шутку? Что его жена делает в одежде, как у какой-нибудь шлюхи? Что она...
Но наконец он все понял. До него дошел смысл того, что сейчас случилось. Он
только что был близок с Катрин, с женщиной, которую любил. И не было никаких
препятствий, и ему ничто не мешало...
— Но как ты это...
Она прикрыла ему рот рукой:
— Ты что, в самом деле намерен беседовать?
Тут он, расхохотавшись, схватил ее и притянул к себе, и в следующее
мгновение его руки и губы соединились с ее руками и губами так крепко, что
их невозможно было разорвать. Если бы его состояние было сейчас несколько
другим — если бы он не выпил только что изрядную порцию рома, если бы не
пережил встряску от взрыва пороха, если бы его не ударило камнем по затылку,
уже не говоря о том, что еще до этого он упал с лошади, которая неслась
галопом — так вот, если бы не все это вместе взятое, то, возможно, сейчас бы
он счел необходимым пристрастно допросить Катрин, где это она умудрилась
узнать толк в любовных утехах. Но, с другой стороны, возможно, и тогда бы у
него хватило ума не прерывать вопросами то, что она делала с его телом.
Он всегда знал, что заниматься любовью с Катрин — это должно быть что-то
необыкновенное. Но это было еще лучше, чем он себе представлял. Естественно,
он не смог бы объяснить это кому бы то ни было в словах, но это было так,
как будто он чувствовал разом, в одно и то же время, за них обоих. Как будто
он слышал, что она думает, а она слышала, что думает он. Как только ему в
голову приходило какое-нибудь желание, Катрин тотчас выполняла это. И так же
ему казалось, что он знает без подсказок, чего хочет она и какие мысли в
голове у нее.
Они занимались любовью всю ночь. Они меняли позы с такой легкостью, как
будто все позы были им уже знакомы, как будто они занимались любовью тысячу
раз до этого. Казалось, что они знают об этом и друг о друге все, что только
возможно знать.
— Мне кажется, что мы с тобой всю жизнь были любовниками, —
прошептал он.
— Нет, никогда не были, — ответила она. — Никогда в этом
времени. Но мы уже столько веков хотим друг друга, что мы знаем все. Мы как
будто занимаемся любовью с самими собой.
— Да, — ответил он. Он ее не понял, но в то же время он понимал каждое сказанное ею слово.
Он наконец освободился. С ней он чувствовал себя свободно. С другими
женщинами он всегда заботился о том, чтобы поддерживать свою репутацию, и
ему все время приходилось следить за тем, чтобы казаться умелым, знающим и
опытным партнером.
Но с этой черноволосой Катрин он мог... ну, делать то, что ему хочется.
А
так будет приятно?
— подумал он, попробовав ее поднять, перевернуть и
усадить верхом прямо на очевидное свидетельство своего желания.
— О-о-о-о-ох, хорошо, — простонала она. Он смеялся, проводя руками
по ее грудям, потом — по ее плоскому животу, потом вокруг ее тонкой талии.
Когда он свалился рядом с ней в четвертый раз за эти прошедшие долгие часы,
он наконец принялся рассказывать ей о том, как безумно ее любит.
— Ну что, ты все еще намерен жениться на Фионе? — дерзко
поинтересовалась она.
В ответ он так сильно ущипнул ее за ягодицу, что она взвизгнула.
— А это что такое? — спросил он, проводя руками по ее волосам и
имея в виду их цвет. С наступлением дня в окно начал проникать свет, и с
каждым часом он начинал видеть все яснее и яснее.
— А тебе не нравится?
— Я тебя люблю с любыми волосами... Даже неплохо, когда есть некоторое
разнообразие.
— Да что ты говоришь! — И она улеглась на него сверху. И тут же
схватилась руками за голову. На ее лице отразилась резкая боль.
— Что ты? Катрин! Что ты?
— Нет! — услышал он ее изменившийся голос. — Нет, я не хочу
возвращаться. Я хочу быть тут. Я останусь!
— Ну конечно, мы останемся. Ты имеешь в виду, что не хочешь идти в дом? Ну если ты не хочешь...
— Да нет! — резко ответила она. Ее глаза были плотно зажмурены, а
лицо было такое, как будто она говорила не с ним, а с кем-то еще. — Я
не хочу возвращаться.
Когда она снова открыла глаза и посмотрела на него, в ее глазах отражалась
мука.
— Это Нора. Она зовет меня назад. Она сказала, что я сделала все, что
нужно, и теперь надо возвращаться. Она говорит, что я не должна здесь
чересчур задерживаться, потому что я не отсюда. Не отпускай меня!
Он не понял, что она говорит, но услышал по ее тону, как она испугана. А
если ей что-то грозит, то и ему тоже, и он ее защитит. Прижав тело Катрин к
себе так крепко, что еще чуть-чуть — и затрещали бы кости, он повторял:
— Я тебя никому не отдам. Ты моя.
— Да, да, — ответила она. — Я твоя, и только твоя. Я никогда
никого не любила, кроме тебя. Никого во всех жизнях. Даже в тех жизнях,
которые прошли без тебя.
Ему было уже все равно, что она говорит. Он только держал ее, и это было то,
что было нужно обоим.
— Не отдавай меня ей. Она меня звала. Она хочет отнять меня у тебя!
— Я тебя ей не отдам.
— Нет, ты не понимаешь. Она мое тело оставит, возьмет только сознание.
О, Талис, не покидай меня больше. Я уже столько раз тебя теряла!
— На этот раз ты меня не потеряешь. Я отправлюсь с тобой. Мы с тобой
всегда будем вместе.
Откинув голову назад, она внимательно посмотрела ему в лицо:
— Как жаль, что у меня не хватит времени все тебе объяснить! Позаботься
о Катрин. Она — это то же самое, что и я, и она тебя любит.
— Это ты Катрин, это ты меня любишь! — воскликнул он. Он был
испуган ее словами, в которых не было никакого смысла. Он, кажется, поверил
в то, что она сейчас умрет. — Я не позволю тебе никуда уйти от меня.
— Я не Катрин. Меня зовут Хейден Лейн, и я по-настоящему живу в другом
месте и в другое время. Но и там я люблю тебя так же, как я люблю тебя
здесь. Обними меня крепче! Обними! Она делается все сильнее. Пусть она
оставит меня в покое! Пусть она уйдет. Я не хочу туда возвращаться. Я хочу
навсегда остаться с тобой!
Он обнимал ее, ласкал ее волосы и прижимал к себе так крепко, как будто
хотел втянуть ее в себя самого, и в то же время нежно и ласково говорил ей:
— Я тебя не брошу. Где бы ты ни была, я буду там же. Я пойду за тобой.
— Поклянись! — закричала она, и ее голос прозвучал сдавленно,
потому что она с силой прижималась лицом к его груди. — Поклянись в
этом своей бессмертной душой!
— Я в этом клянусь, — тихо сказал он. — Приношу священную
клятву тебе и Богу. Я отправлюсь за тобой туда же, куда отправишься ты. Я
никогда тебя не брошу. Никогда.
При этих словах Хейден почувствовала, как начала слабеть. Ее сознание
отрывалось от тела Катрин. Она протестовала в уме, громко кричала о том, что
не хочет уходить отсюда. Она пыталась заговорить с голосом Норы, который
звучал у нее в голове, но этот голос с каждой минутой звучал все громче и
обретал все больше и больше мощи.
Но когда она услышала и голос Милли тоже, она поняла, что проиграла. Голос
Милли всхлипывал:
— Хейден, милая, пожалуйста, ну проснись. Мы тебя любим, мы без тебя не
можем. Пожалуйста, вернись к нам. Ну не умирай, ну, Хейден!
Теперь, когда она попыталась в последний раз заговорить с Тавистоком, из ее
губ не вырвалось ни звука. Она почувствовала, как его тело ускользает от
нее. Она закричала:
— Не надо! — Но тут же все почернело, и на несколько секунд она
оказалась в пустоте, вообще без тела.
В следующую минуту Хейден открыла глаза. Она лежала в кресле в гостиной
Милли, в Техасе. Открыв глаза, она увидела, что на нее с испугом смотрят
несколько человек.
Никто не произнес ни слова, когда она отвернулась от людей, и по ее щекам
заструились горячие и горькие слезы.
44
— Катрин и вы оказались связаны чересчур прочной связью, наподобие той,
какая бывает между сиамскими близнецами, у которых одно общее сердце. Она не
хотела расставаться с вами, и, когда вы возвращались сюда, она продолжала
цепляться за вас и делала все возможное, чтобы не расставаться с вами.
Поэтому она чуть было не оказалась с вами здесь. И ее тело, оказавшись без
души, не выжило.
Выходит, Нора имела в виду, что Катрин убила я сама. Когда я покинула ее
мозг, ее сознание, цепляясь за мое, тоже покинуло его — а тело без сознания
жить не может.
— А как... а что Тэйви? — я с трудом произнесла это имя, мне было
больно.
Нора долго смотрела на меня, не говоря ничего, а потом медленно произнесла:
— Вы — половины. Вы — одно целое.
— Звучит очень романтично, — нервно заметила я. — Но если
конкретнее, что с ним стало?
— По правде говоря, конкретнее я не знаю. Может быть, его дух тоже
отделился от тела и ждет вас.
— То есть, вы хотите сказать, что это он и есть призрак поместья
Пенимэн?
— Вполне возможно. А может статься, что его дух последовал за вами и
сюда. — Она взглянула на меня прищуренными глазами. — Вы же
заставили его поклясться, что он последует за вами куда бы то ни было. Вы
вернулись в 1994 год. Может, он и сюда за вами последовал.
Судя по всему, ей очень не понравилось, как я распорядилась полученными мной
знаниями о клятвах и проклятиях. Ей не нравилось то, что я сделала. Но
неудовольствие Норы, подумала я, это не очень высокая плата за то, чтобы я
обрела свою половину.
Я сидела, попеременно то открывая рот, то закрывая его, в попытке понять,
что говорит Нора и как это может быть, что Тэйви последовал за мной сюда.
Понять я не смогла, поэтому в конце концов прошептала:
— Объясните!
Нора усмехнулась. Кажется, она поняла мое недоумение.
— Сознание Катрин покинуло тело, когда оно последовало за вашим
сознанием.
— То есть она умерла.
— Это зависит от того, как посмотреть. Я так сгорала от нетерпения
услышать все объяснения, что даже удержалась и не перебила Нору, чтобы
сказать, что на смерть, как ни смотри, все равно это смерть.
— Когда ваш... Когда Тависток почувствовал, что вы вышли из вашего
тела, он не смог жить без вас. Я не знаю, что он сделал. Может быть, его
сознание прицепилось к вашему и последовало за вами?
Глаза Норы поблескивали от удовольствия. Вышло так, что без ее объяснений я
ничего не могла понять. Я забрела в незнакомые мне области и оказалась там
брошенной. То, что было для меня наиболее важно, все повисло в воздухе в
состоянии полной неопределенности. Без объяснений Норы я ничего не могла
добиться и была не в состоянии сделать никаких выводов. Я чувствовала себя,
как сирота.
— Что же он, сейчас внутри меня, что ли?
Нора рассмеялась.
— О, нет, здесь его сознание тогда окажется в теле того мужчины,
которым он стал в этой своей жизни.
Ой, ну и ладно, — подумала я. — К черту все это колдовство и
магию, я в этом все равно никогда не разберусь. Пусть мне дадут в готовом
виде человека из плоти и крови, а не чье-то сознание
.
— Объясните просто: где мне его найти?
— Вы должны ждать, пока он вас найдет.
Я отпустила короткое ругательство сквозь зубы, что заставило Нору посмотреть
на меня с осуждением.
— Простите, — покраснела я. — Но я терпеть не могу ждать.
— Вы думаете, я этого по вам еще не заметила? — осведомилась Нора
с убийственным сарказмом.
Но теперь наступила моя очередь молчаливо торжествовать. Я послала ей мысль,
в которой говорилось, что это именно благодаря своей нетерпеливости я
сделала то, что сделала, а то мне пришлось бы ждать встречи с моим Джейми —
Тэйви — Талисом еще в течение трех жизней.
В ответ на эти мои бессловесные мысли Нора улыбнулась и задумчиво
проговорила:
— Никогда не случается ничего того, что не было предопределено заранее.
— Ого! То есть теперь мне надо поверить, что это было предопределено,
что я отравлюсь в начало века, даже несмотря на то, что вы запретили мне это
делать?
— А иначе как еще леди де Грей могла умереть в этот самый день, если бы
ваш дух не покинул в этот день ее тело? Исторические материалы намекают, что
убита она не была. И если в этом поместье и есть действительно какой-то
беспокойный дух, то это не ее.
Я подумала, что даже если я, например, задушила бы ее, то это было бы
заранее оправданное человекоубийство. Ни в чем не было ни моей вины, ни моей
заслуги. Все ведь предопределено.
А, — подумала я, — какая разница! Какая разница, чья это будет
заслуга, если произойдет главное: я получу своего Талиса?
— Как он меня найдет и когда?
Нора виновато пожала плечами:
— Не знаю.
— Не знаете, значит, — спокойно произнесла я. Она кивнула.
— Но хотя бы что он меня найдет — это вы знаете точно?
— Неточно, — ответила она довольно раздраженно, но быстро
успокоилась. — Вы же сами несколько, скажем так, изменили ситуацию.
Теперь мое знание о будущем стало... как бы это сказать... ну, я точно не
знаю.
Я не удержалась от злорадной улыбки. До сих пор, казалось, Нора знает и
понимает решительно все.
Я уже открыла рот, чтобы задать еще один из моих бесконечных вопросов, но
она, предупреждая меня, подняла руку:
— Я не могу вам сказать то, чего не знаю. Но если так предопределено,
что вы встретитесь, то вы можете бегать от него как угодно: запереться в
своей квартире, заколотить дверь и окна и никогда не выходить на улицу, и
все-таки он вас найдет.
— Ну, это только если он наймется работать почтальоном в отделе
доставки, — сказала я. В то, что она говорила, было очень трудно
поверить. Я никак не могла представить себе, чтобы Талис работал мальчиком-
почтальоном. Но в то здание, где я жила, допускались только почтальоны.
Вокруг этого здания круглосуточно дежурил отряд охраны в двадцать восемь
человек. Как это, интересно, он сможет войти туда? Нет, мне самой надо его
искать.
— Можно поместить объявление в газете?
— В какой газете? — отозвалась она. — В какой стране? На
каком языке?
— А, да, — смутилась я. Я вспомнила, что она уже предупреждала
меня, что я должна буду принять свою половину в любом обличий, в котором
Господь создаст его на этот раз. Я пробормотала про себя:
— А если мне, как всегда, не повезет, и окажется, что сейчас он —
девятилетний трансвестит?
Нора расхохоталась:
— Вообще-то это вряд ли.
Итак, мне теперь оставалось одно: отправиться домой и ждать. И я, уже собрав
вещи и поднявшись, чтобы уйти, задала последний вопрос:
— Что случилось с телом Катрин?
— Этот старик, Джек... — Она посмотрела на меня так, как будто ждала,
что я что-то подскажу.
— Ага, — воскликнула я и только теперь поняла, кто был тот
старик. — Это же был Джон Хедли, да? — Я на какое-то время не
могла прийти в себя от изумления от этой догадки, потом продолжала:
— В эпоху королевы Елизаветы он жил так, что в конце концов все
потерял. Он потерял деньги, престиж, семью, даже лишился здоровья. —
Стоило мне только вообразить себе его участь, и я сразу дала себе честное
слово, что никогда не буду совершать ничего подобного. Нора кивнула,
довольная тем, какая у меня память и как я соображаю (по крайней мере, так я
решила истолковать ее кивок).
— Джек нашел их тела вместе, подумал, что они совершили самоубийство, и
решил, что, если об этом станет известно, их нельзя будет похоронить на
кладбище. И тогда он решил спрятать тело Катрин, и прятал его у себя до того
дня, когда похоронили Тавистока. Тогда ночью он тайно раскопал могилу и
положил тело Катрин в тот же гроб, где лежало тело ее Тэйви. И теперь их
тела вечно будут спать вместе.
— Как и в средневековье, — тихо добавила я. — Родились
вместе. Умерли вместе.
Больше я ничего не смогла сказать, встала и вышла из офиса Норы. Я медленным
шагом шла домой, думая по пути о том, что со мной было и что я узнала.
Я решила ждать, но не сидеть сложа руки. Я еще много раз была у Норы,
вытягивая из нее всю информацию, какую только можно было из нее вытянуть.
Потом пустила в дело свои способности сыщика, или, другими словами, начала
проводить исследовательскую работу. Прежде всего я решила разыскать могилу,
где были похоронены Калли и Талис.
Это один из лучших дошедших до нас памятников шестнадцатого века, —
говорилось в туристическом справочнике. — Резьба и украшения изысканны
и оставляют впечатление, осмелимся сказать, чувственности
. Это писал какой-
то критик, специалист по искусству.
Я почему— то была необычайно счастлива, когда прочитала там же, что
мраморные фигуры не были осквернены никакими уродливыми надписями. В
семнадцатом веке там был пожар, и сгорела большая часть деревни и почти вся
церковь. После этого церковь не стали восстанавливать, а так и закрыли, и
останки здания поросли зеленью. То место, где стоял памятник, тоже заросло,
и листва скрыла статуи. Они простояли почти два века чуть ли не в
герметичной оболочке. В начале двадцатого века, однако, скульптура была
обнаружена и предстала перед глазами людей почти в первозданном виде. И
церковь, и мраморные скульптуры были взяты под охрану министерством культуры
и реставрированы.
Находясь в ожидании, я переварила ту информацию, что получила от Норы, ту,
что прочитала в книгах, и все это вместе с тем, что пережила сама. И я
умудрилась сделать из этого роман на шестьсот страниц, сюжет которого был о
прошлых жизнях. Я сдала книгу Дарий. Она была так счастлива, что я
надеялась, что она не заметит, что у романа нет конца. Стоит ли говорить,
что надеялась я на это зря! Конечно, она заметила, но однако не моргнула
глазом, когда я заявила, что не знаю, чем все кончится, потому что этого со
мной еще не случилось. После замешательства, которое длилось не больше доли
секунды, она невозмутимо сказала:
— Когда будет готово, принеси тут же, не затягивай.
Ее вера в меня так растрогала, что я заплакала.
Я продолжала жить в ожидании Талиса, а тем временем продолжала и свои
поиски. Следующим этапом я стала пытаться разузнать, что стало с поместьем
Пенимэн, с поместьем, которое Алида так часто использовала в своих планах,
суля его в награду стольким людям, от которых она хотела добиться того, что
ей было выгодно самой. Сначала, когда я оказалась в теле Катрин, но еще не
знала, что случилось с Талисом и Калласандрой, я не поняла, что дом, где жил
Та-висток, это и есть поместье Пенимэн. Когда же до меня это дошло и я
подумала, как долго этот дом служил наградой-наказанием для достижения
низких целей, я поняла, что, конечно, в этом доме Кэти и Тависток никогда не
были бы счастливы. Если какой-то призрак и бродил сейчас по этому поместью,
это был призрак Алиды-Айи. Я с удовольствием прочитала в архивных
справочниках, что во время Первой мировой войны поместье было превращено в
госпиталь, а обстановка, украшения и мебель помещены в хранение и опечатаны.
Еще с большим удовольствием я прочитала, что в самый последний день Первой
мировой войны какой-то солдат, напившись от радости, нечаянно поджег дом, и
почти весь он сгорел. Я чувствовала: да, чтобы очистить дух этого места,
необходим именно огонь, и ничто иное.
Я позвонила в одну английскую фирму, которая занимается продажей
недвижимости американцам, и заказала для себя поиск того здания, которое в
шестнад
...Закладка в соц.сетях
