Жанр: Любовные романы
Испорченная женщина
...ак — на первый
взгляд результат один и тот же. Но Ксавье Бизо беспокоит то, что чеки,
которые проходили через него уже дважды, поступают не в первых числах
месяца, а в какие-то произвольные даты и всегда с запозданием. Притом что
смиряться с задержками платежей — это совсем не в характере мадам Салерн! К
тому же он заметил, что в те два раза, когда она небрежно вынимала чеки из
сумочки и протягивала их ему, она покраснела. А ведь мадам Салерн не
краснеет, когда с надменным видом вручает ему чеки, полученные от
покупателей! Может быть, она торгует не только подарками? Но и собой,
например? При мысли об этом Ксавье Бизо ощущает мучительный спазм в груди.
Его лицо искажается от ярости. Как же он ненавидит женщин! Но потом он
вспоминает о губах мадам Салерн, на которых переливается светло-красная, с
оранжевым отливом помада — цвет невинности. Он успокаивается: нет, она
ангел, его подозрения смешны... Перед ним вновь возникает ее спокойное лицо.
Он забыл о ее новой помаде, придающей губам коричневатый оттенок, более
теплый и чувственный. Если бы он об этом вспомнил, то сразу бы все понял...
Потому что цвет губной помады — это отражение души женщины. А коричневый —
это цвет дьявола. Затем Ксавье Бизо думает о том, что в четверг вечером
мадам Салерн обычно ходила в парикмахерскую. За те пять лет, что он знает
мадам Салерн, еще ни разу не случалось, чтобы она пропустила хоть один
четверг! А теперь она не ходит ни к этому парикмахеру, ни к другому! Вот так
— взяла и перестала ходить в парикмахерскую. Нет-нет, она не стала от этого
менее красивой — даже наоборот! Просто раньше такого не было. Зато расходы
на мясо остались прежними. Значит, перемены нужно искать не в доме Салернов.
Нет, конечно, не у них — Ксавье готов дать руку на отсечение. Шлюха! Перед
кем ты раздвигаешь свои белые ноги? Больше всего Ксавье Бизо беспокоят ее
новые расходы. За последние несколько недель их все больше и больше.
Рестораны, модные магазины... Не те, в которых она обычно покупает одежду и
нижнее белье, а другие, куда она раньше не ходила. И кстати, раз уж он
думает об одежде — что означает целый ворох нижнего белья, который она
купила в апреле в
La Perla
? Что, все ее трусики разом износились? Он
горько улыбается, ибо не может представить, чтобы мадам Салерн, столь
внимательная к мелочам, стирала свои тонкие шелковые трусики в стиральной
машине. Ведь даже он знает, что шелковые вещи в стиральную машину лучше не
класть.
Он вспоминает о шелковых трусиках, которые купил жене на первую годовщину
свадьбы... В те времена у них и стиральной машины-то не было! Хотя, в конце
концов, какая разница — ведь она их так ни разу и не надела. Она, видите ли,
бережет их для особенных случаев. Каких таких особенных, спрашивается? Хочет
дождаться, пока заведет себе любовника? Все женщины — шлюхи! Даже дурнушки
норовят унизить вас и растоптать, как червяка! Так что лучше уж выбирать
красивых! Но для этого, разумеется, нужны деньги. А поскольку их у него нет,
ему и досталась эта мымра, от которой все отворачивались! При воспоминании о
Жозиане Бизо банковский служащий чувствует, как в нем закипает гнев. Он
говорит себе, что заслуживает лучшего, чем эта мегера, страшная как смертный
грех! На самом деле он должен был получить мадам Салерн... Нежную,
внимательную, чистую, утонченную... И такую красивую! Такую восхитительную,
такую элегантную! При воспоминании об обожаемой женщине лицо Ксавье Бизо
омрачается. Потому что такой она была раньше, когда жизнь ее была столь
целомудренной, что он читал это на ее лице с той же легкостью, с какой
просматривал ее счета... Все было так очевидно! Но прошлого теперь не
вернешь!
11
БОЖЕ МОЙ! Я боюсь худшего! Мадам сильно изменилась. И я знаю почему! Я ведь
не вчера родилась! Все началось с понедельников. Дурной тон — в выходной
день уходить из дома раньше, чем на работу! Особенно, если это повторяется
каждую неделю! Потом эта история с парикмахерской: она больше не ходит туда
по четвергам, что уже само по себе подозрительно. Но к тому же возвращается
она все равно в девять вечера, а это уже слишком! И подумать только: в этом
доме никто, кроме меня, ничего не замечает! Месье по четвергам тоже приходит
к девяти — у него заседание какой-то комиссии. Удачное совпадение! Он,
наверное, действительно загружен работой, раз ничего не видит. Даже Тома,
который обычно интересуется всеми делами матери — и тот ничего не сказал!
Честное слово! Они что, слепые все в этой семье? Но самое худшее... Об этом
и так уже все судачат! Я имею в виду мать Месье. В прошлое воскресенье Мадам
отнесла ей поднос с едой, как всегда по воскресеньям... Потому что, надо
сказать, раньше, после воскресной мессы мать Месье и месье Кристиан обедали
на четвертом этаже. Но последние два года она предпочитает есть у себя. И
Мадам сама относит ей поднос с едой и остается у нее где-то с полчаса, чтобы
поговорить... Да, так вот, в прошлое воскресенье Мадам принесла ей поднос.
Обычно в этот день Мадам просит меня приготовить кролика или каменного окуня
со свежим анисом — одним словом, что-нибудь повкуснее. А тут, представьте
себе, она решила приготовить обед сама! Да еще какой! Карпаччо с пармезаном
и равиоли с белыми грибами в сметане. Я просто диву далась! Между прочим,
получилось очень вкусно! Когда мать Месье это увидела, от удивления она
застыла, не в силах вымолвить ни слова.
— Ты сама это приготовила? — спросила наконец она.
Мадам ответила
да
, на что мать Месье заметила:
— Ты что, якшаешься с итальянскими иммигрантами?
И тут Мадам, которая раньше промолчала бы или извинилась, унесла поднос
обратно, сказав свекрови, что если ее это не устраивает, то пусть она идет к
месье Кристиану.
К месье Кристиану
было сказано после небольшой паузы, так
что получилось очень дерзко! Мать Месье так и разинула рот. Когда Мадам
уходила, она крикнула ей вслед:
— Потаскуха!
Не знаю, имело ли это слово отношение к тому, о чем я говорила выше, но все
равно — дыма без огня не бывает!
В вагоне метро, который везет его домой, Ксавье Бизо разговаривает сам с
собой — настолько он потрясен тем, что узнал о Катрин Салерн. Он чувствует
себя обманутым и униженным этой женщиной, за которую еще недавно был готов
отдать свою жизнь. Он злится на себя — за свою наивность, за то, что
поверил, будто она отличается от остальных шлюх вроде его жены. Но ведь в
течение пяти долгих лет безграничной преданности он бы мог поклясться
собственной жизнью в чистоте этой женщины, в ее верности и высокой
нравственности. Теперь же он располагает неоспоримым доказательством ее
вероломства... И с кем, с каким-то мальчишкой! Почему всем этим шлюхам так
нужно, чтобы кто-то лапал их задницы? Знай он раньше, он предложил бы ей
свои услуги, но какой-то юнец... черт, это просто не укладывается в голове!
Чем он лучше его, этот молокосос? Более развитой мускулатурой и
натренированным членом? Он, видите ли, интеллигент. За душой ни гроша, но
зато весь в науке, черт возьми!
Он тяжело поднимается по узкой лестнице на пятый этаж. От натертых воском
ступенек пахнет кошачьей мочей. Из-за двери на третьем этаже доносится
арабская музыка. А ведь в этом подъезде живут одни французы! Он и без того
каждый раз возвращается домой в отвратительном настроении, не хватало еще
дополнительных поводов для раздражения! Едва он поворачивает ключ в замке,
как тут же раздается крик жены:
Закрывай за собой дверь! И сними обувь — я
натерла полы!
Ксавье Бизо никогда не радуется встрече с женой. Никогда. Однако, войдя в
квартиру, он первым делом направляется к ней. Сейчас она на кухне. Как
всегда по пятницам, готовит рыбу. Чтобы быть совсем точным — сардины. С тех
пор как они съездили в Коста-Браву она каждую пятницу готовит сардины по-
испански, обжаривая их в томатном соусе. Это очень вкусно, но потом вся
квартира долго пахнет рыбой.
— Не целуй меня, — предупреждает жена, — я сделала маску от
угрей.
— Зачем? У тебя что, появились угри? В твоем-то возрасте?
— Осторожно, не опрокинь соус! Ты вымыл руки?
— Да что ты прицепилась! Даже войти человеку не даешь! Где
телепрограмма?
— На своем обычном месте, где же еще?
Ксавье Бизо берет с буфета в столовой программу и идет в туалет. Одной рукой
он расстегивает ширинку и направляет член в унитаз с голубоватой водой, а
другой держит программу, раскрытую на пятничной странице. Затем он легонько
встряхивает свой член и надевает трусы. Несколько капель мочи попадает на
эмалированный бортик унитаза. Он спускает воду и возвращается на кухню.
— Какой канал ты хочешь смотреть? — спрашивает он у жены, пальцем
пробуя соус.
— Второй.
— Отлично! Я тоже.
Но когда они уютно устраиваются в бежевых кожаных креслах, Ксавье Бизо не
смотрит телевизор. И хотя его глаза так же прикованы к экрану, как глаза его
жены, их выражение совершенно другое. В глазах Жозианы теплится слабая
надежда, тогда как глаза Ксавье Бизо горят злобой. В квартире пахнет
сардинами. Жозиана Бизо еще не знает, что волосок, на котором держалось их
совместное будущее, оборвался. Она начинает сонно клевать носом. Шлепанец
соскальзывает у нее с ноги. Сидящий рядом с ней мужчина принимает твердое
решение: поскольку мадам Салерн оказалась такой же, как все, она за всех и
расплатится. Вот и все. Он горделиво выпрямляет спину, встает, выходит из
комнаты и запирается в туалете. Из-за двери до него доносится храп жены и
бормотание телевизора. Он ненавидит свою жену. Два женских образа поочередно
возникают у него в голове, в такт движениям руки. По мере того как в нем
нарастает гнев, движения его становятся все более резкими и прерывистыми, и
наконец он торопливо и скомканно заканчивает свою механическую мастурбацию.
Он спускает воду. В туалете приятно пахнет сосной. Это его любимое место в
квартире.
ЖАН САЛЕРН опаздывает. Такое случается с ним впервые. Они не заметили, как
заснули. Он энергично растирается полотенцем, направляется к вешалке
красного дерева и снимает с нее свою одежду. Вдевает в брюки ремень, быстро
надевает ботинки и застегивает пиджак. Затем берет из стенного шкафа плащ и
тихо закрывает за собой дверь. Сев в машину, он включает радио. Так и есть,
начало новостей он пропустил. Жан настраивается на радиостанцию
Европа-1
,
и бой часов наполняет кожаный салон его роскошной машины.
В столице
двадцать часов, передаем последние известия
. Он осторожно заводит мотор и
кладет руку на рычаг автоматической коробки передач. Бросает взгляд на часы:
если он нигде не задержится, то приедет домой в половине девятого. Как раз к
ужину.
ПЕРВОЕ письмо приходит в среду. На адрес магазина. Катрин в это время сидит
в подсобке. Она спокойно распечатывает конверт, ни о чем не думая. Ей
хорошо.
Она понимает не сразу. Сначала ей кажется, что это детский коллаж, потому
что буквы вырезаны вкривь и вкось из глянцевых журналов. Но в ее окружении
нет ни одного ребенка. Может быть, это внучатый племянник Анриетты? Она
пытается собраться с мыслями, но чувствует, что голова ее буквально
раскалывается. Когда ей наконец удается взять себя в руки и осознать смысл
составленного из букв слова, сердце ее начинает бешено колотиться. Перед ее
помутившимся взглядом пляшет слово
ШЛЮХА
.
Конверт весь грязный и мятый. Она швыряет листок в мусорную корзину,
чувствуя себя униженной. Для Катрин это слово всегда было худшим
оскорблением. Но одновременно Катрин испытывает страх. Кто мог послать ей
этот мерзкий листок? И главное — кто мог узнать? Сначала она думает о Жане,
но тут же отбрасывает эту мысль — муж не стал бы писать ей анонимное письмо,
да еще такое вульгарное. Она достает скомканный листок из корзины, нервно
разглаживает его и сует в карман жакета. Лицо ее при этом остается
бесстрастным, хотя слово
шлюха
глубоко задело ее.
Шлюха — это блудница, падшая женщина, потаскуха, как недавно бросила ей
свекровь... Да, ей теперь это нравится! Но ведь она не берет за это денег...
Тут она вспоминает о чеке за аренду квартиры, который Оливье неловко
протягивает ей в начале каждого месяца. Она краснеет. В конце концов, иметь
любовника — это большая редкость... Возможно даже, что она единственная — во
всем их квартале, в их среде — у кого есть любовник. Но из какой она среды?
Свекровь так часто повторяла, что Жан вытащил ее из грязи, что Катрин и сама
в это поверила.
От своей природы никуда не уйдешь...
А что, если слова
свекрови, которые она постоянно слышала, обрели теперь свой истинный смысл?
Шлюхи действительно живут в грязи... Катрин холодно. Она чувствует
металлический привкус во рту. Руки у нее ледяные. Она глубоко потрясена.
Встретившись с Оливье в час дня, Катрин ничего ему не рассказывает, но
выглядит крайне рассеянной. Они наскоро занимаются любовью, и впервые за все
время их знакомства Оливье ощущает рядом с собой пустоту. Ему неожиданно
кажется, что она отдаляется от него. Может быть, он ей надоел? При мысли об
этом сердце его сжимается, потому что он сильно привязался к Катрин.
Сильнее, чем хотел, сильнее, чем думал. Эта женщина — самая нежная и
страстная из всех, кого он встречал. Она волнует его не меньше, чем в первый
день, а возбуждает все больше и больше. По правде говоря, он уже не может
обходиться без нее... Оливье с грустью смотрит на Катрин и решает сделать
вид, что не заметил перемены.
— Может быть, пойдем пройдемся? На улице прекрасная погода. А здесь я
просто задыхаюсь.
— Мне не хочется.
— Чего же вам хочется, моя госпожа?
— Ничего. Остаться в постели.
— Однако сегодня вы не слишком воздали должное моим ласкам.
— Думаю, мне пора идти...
— Уже? Да что с вами? Неужто я вам наскучил? — Тон Оливье
становится агрессивным.
— Нет, вы мне не наскучили, но на сегодня с меня хватит.
— Хватит чего? Вы получили свою порцию удовольствия? А обо мне вы
подумали?
— Не стройте из себя ребенка!
— А вы не стройте из себя мою мать!
— Я не строю из себя вашу мать — я действительно могла бы ею быть.
— Я не стал бы раздвигать ноги своей матери и ласкать ее в самых
укромных уголках, Катрин... Да и вы, я думаю, не стали бы с нежностью брать
в рот член своего сына...
Катрин дает ему пощечину — так быстро, что Оливье даже не успевает ее
остановить.
— Вы с ума сошли, — тихо произносит он.
— Вы считаете меня шлюхой?
— А сами вы что думаете по этому поводу?
Глаза Катрин наполняются слезами. Она торопливо одевается, подбирает с пола
сумочку и выбегает из квартиры, громко хлопнув дверью. Уходя, она — впервые
за все время — не посмотрела на Оливье. Она посмела поднять на него руку!
Захочет ли он после этого снова увидеть ее? Но уже слишком поздно,
сделанного не вернешь. Она чувствует, что скучает по нему. Слезы струятся у
нее по щекам. Когда они достигают уголков рта, Катрин слизывает их одну за
другой. Выйдя на улицу, она даже не сознает, что плачет. В голове у нее
крутится один и тот же неотвязный вопрос:
Что такое шлюха?
В шесть часов вечера Оливье заходит к ней в магазин с огромным букетом
красных роз. Катрин одна.
Я люблю вас
, — шепчет он ей на ухо. Он
такой красивый! И это так романтично — получить букет красных роз... Катрин
закрывает дверь на ключ и вывешивает табличку
Закрыто
. Оливье проходит в
подсобку. Катрин идет вслед за ним и задергивает занавеску, отделяющую
подсобку от основного помещения.
— Нужно быть сумасшедшим, чтобы прийти сюда...
— ... с букетом роз.
— ... и тут же не уйти.
— Это означает, что я вас люблю. До безумия.
— Простите меня. Я вела себя глупо. Я тоже вас люблю... Что вы делаете?
Нет, вы действительно сошли с ума!
— Сядьте на стол... Тш-ш... Не говорите ничего. Ведь на вас даже нет
колготок... Достаточно лишь поднять юбку. Тихо! Чувствуете, как это приятно
— сидеть обнаженной на столе у себя в магазине?...
— Вы заставляете меня делать бог весть что... Мне так хорошо... я люблю
вас.
Катрин произносит эти слова уже на полу. Она положила ноги на плечи Оливье,
чтобы он мог войти в нее еще глубже.
С каждым движением бедер Оливье все больше теряет голову, он нисколько не
сомневается в том, что теперь обладает Катрин полностью и бесповоротно.
Катрин раскрывается ему навстречу, прерывисто дыша и испуская стоны от
удовольствия.
Оливье известно, что ей нравится заниматься любовью прямо на полу у себя в
магазине. Он чувствует, как его член наливается кровью, а мошонка становится
упругой и твердой, по мере того как он входит в Катрин все глубже. Он
превратился в один большой член, толчками пробивающий себе дорогу вперед,
словно корабль среди морских волн. Оливье предвкушает, что вот-вот
взорвется.
Невыносимое, сказочное наслаждение!
Он изливается в ее лоно, извергая сперму, словно вулкан лаву, содрогаясь в
резких и одновременно размеренных конвульсиях.
Он полностью опустошен.
Он любит эту женщину всей душой, всем телом.
Катрин лежит на полу, с раскинутыми ногами и выражением блаженства на лице.
Она прекрасна. Его сперма капля за каплей стекает на серое ковровое
покрытие.
Второе послание приходит на следующее утро. В конверте без марки. Буквы,
снова вырезанные из журнальных заголовков, составляют новую фразу
Святого
Иоанна тебе уже мало?
Катрин потрясена еще сильнее, чем накануне. Вначале это казалось ей
невозможным. Но второе письмо все подтвердило: это начало безжалостной
травли. Катрин мгновенно понимает смысл вопроса: квартира, которую она сдает
Оливье, находится на улице Сен-Жан-Батист-де-ля Саль. А вчера они занимались
любовью у нее в магазине... Это ужасно, можно подумать, что за ними следил
глазок камеры. Щеки Катрин пылают. Только шлюхи занимаются любовью на полу в
подсобном помещении. Она выглядывает на улицу. Ни души. Но ведь кто-то
наблюдает за ней! Кто же? Кому это могло прийти в голову? Она звонит Оливье
и оставляет на автоответчике сумбурное сообщение: так больше не может
продолжаться, кто-то узнал про них, и теперь она в опасности. Ее голос
сбивается, в нем слышится страх.
Когда Катрин приходит, Оливье пытается успокоить ее. Он обнимает ее, и она
рыдает у него на плече. Оливье чувствует, что Катрин в панике. Поэтому
делает вид, что совершенно спокоен, хотя сам тоже озадачен. Да, возможно,
кто-то — скорее всего, соседи — догадался, что у них роман. В конце концов,
в их районе многие знают друг друга в лицо, как в провинциальном городке. Но
к чему анонимные письма? Это гнусно, подло, низко — и вместе с тем пугающе.
И потом, спрашивает себя Оливье, кого мог заинтересовать их адюльтер? Ведь
подобное случается сплошь и рядом!
— Но обратите внимание — в этих письмах нет никаких угроз... — это
все, что он выдавливает из себя, чтобы немного разрядить обстановку.
— Какая разница? Кто-то вторгся в нашу... в мою личную жизнь, кто-то,
кого я не знаю... А он знает обо мне все! Это чудовищно! — говорит
Катрин, не переставая всхлипывать.
Оливье чувствует, что у нее вот-вот начнется истерика.
— Вы уверены, что не знаете его? Может быть, это ваш муж?
— Мой муж? Вы с ума сошли! Он ничего не знает. И потом, я об этом уже
думала, он не стал бы присылать мне эти ужасные письма...
А ВДРУГ мама от нас уйдет?
С ним она выглядит такой счастливой! Я никогда раньше не видела у нее такого
взгляда, наверное, это и называется
быть влюбленной
! Глаза у нее сияют так
же, как у некоторых девочек из института, когда они идут на свидание со
своим парнем... Со мной такого никогда не случится, я даже не понимаю, что
мужчина может дать женщине... кроме этого, разумеется! Бабушка права, она
потаскуха! Она всегда думала только о себе — о своих тряпках, о своем
теле... А теперь вот этот мальчишка, немногим старше Тома... Моя мать —
потаскуха!
По щекам Виржини струятся слезы. Время от времени, когда они щекочут ей
губы, она смахивает их. Она сидит у себя в комнате на кровати, подтянув
колени к груди, и пишет. Виржини ведет дневник вот уже три года, с тех пор
как на первом курсе открыла для себя Фрейда. Она подумала тогда, что дневник
мог бы ей помочь, раз уж у нее нет денег на психоаналитика. Она знает, что
не скоро сможет себе это позволить, так как у Салернов считается, что к
психоаналитику ходят только сумасшедшие и что это настоящий позор. Правда,
если бы ей действительно было нужно, она могла бы попросить у матери... Но
попросить чего? Помощи и нежности, которых та никогда не проявляла, или
денег, чтобы она могла поливать грязью Салернов, рассказывая постороннему
человеку о мерзостях, которые она пережила? С таким же успехом она может
описать все это на бумаге — так, по крайней мере, маме не придется лишать
себя новых платьев!
Виржини чувствует, что у нее нет сил противостоять этому очередному
испытанию. Ей и без того тяжело жить. А теперь новые образы наслаиваются на
те, которые давно и неотвязно преследуют ее, лишь усугубляя ее мучения. Она
с убийственной отчетливостью представляет себе свою мать, лежащую обнаженной
в объятиях молодого человека. Это невыносимо.
Вечером Катрин не переодевается, как делает обычно, вернувшись домой. Она
рассеянно смотрит телевизор, дожидаясь возвращения Жана. Тот приходит по
своему обыкновению в восемь часов и выглядит удивленным, застав ее сидящей
на диване в гостиной.
— Что ты здесь делаешь? Уже вернулась?
Он произносит это слегка раздраженным тоном, поскольку очень дорожит этой
короткой передышкой перед ужином, во время которой он может полностью
расслабиться.
— Что ты имеешь в виду? Я всегда возвращаюсь в это время!
— Так почему ты еще не переоделась?
— А зачем мне переодеваться? Тебе не нравится, как я одета?
— Потому что обычно ты всегда переодеваешься, когда приходишь домой,
вот и все! Правда, с некоторых пор ты все делаешь не как обычно... —
Последние слова срываются у него с языка против его воли, так как он решил
для себя, что не будет делать ей никаких замечаний.
— Что ты хочешь этим сказать? — голос Катрин становится более
резким, выдавая ее нервозность и беспокойство.
— Ты действительно хочешь продолжить этот разговор?
Жан уверен, что Катрин на этом и остановится — ведь она ценит собственное спокойствие превыше всего.
— Мои привычки ничуть не изменились!
Она провоцирует его... Это что-то новенькое... Но чего она добивается? Неужели ей что-то известно?..
— Катрин, не раздражай меня, я не хочу ни о чем разговаривать.
— Как всегда!
Жан Салерн переключает телевизор на другой канал. Сердце его бьется
учащенно. На экране появляется лицо Патрика Пуавр д'Арвора. Это несколько
успокаивает Жана. Телеведущий — такая же неотъемлемая часть его жизни, как
собственное отражение в зеркале. Он помогает ему подготовиться к тому, чтобы
снова надеть свою обычную скучающую маску. Жан делает вид, что полностью
поглощен новостями. Главное — не дать втянуть себя в этот разговор... Они с
Катрин никогда не ссорились, и ему не хочется начинать это сейчас. Особенно
сейчас. Наконец, Катрин поднимается и выходит. Жан облегченно вздыхает и
слегка ослабляет узел галстука.
За ужином Катрин всматривается в членов своей семьи. Свекровь в этот день
ужинает с ними. Равно как и Кристиан. Брат Жана всегда казался Катрин частью
интерьера, и она никогда его не любила. Хотя непонятно, почему она
жаловалась на то, что он постоянно сует нос не в свои дела. По правде
говоря, ей совершенно не в чем его упрекнуть. Просто что-то в нем (что она
никогда не могла четко сформулировать) раздражает ее. Катрин затрудняется
сказать, кого ей следует опасаться больше: свекрови или Кристиана, с его
слащавым голосом и вечно бегающими глазами. Подолгу пристально рассматривая
своих домашних, Катрин пытается определить, знает ли кто-нибудь из них?
Неужели перед ней сидит автор тех грязных писем? Нет, невозможно, иначе они
бы уже давно устроили скандал и выставили ее из дома. Здесь каждый верен
себе. Они такие же, как всегда. Пустые и скучные.
А она — вдруг она и вправду шлюха? И вообще, что такое шлюха? Она вспоминает
о том, как закидывала ноги на плечи Оливье, стоявшего перед ней на коленях,
о своих обнаженных ягодицах на полированном столе, о языке Оливье,
исследующем потайные ск
...Закладка в соц.сетях
