Жанр: Любовные романы
Страсти по анне
.... И о чем
будет разговор? - спросила я.
Но Николка так и не ответил мне вразумительно, о чем он желает поговорить с моим
мужем.
- Почему у тебя появились какие-то тайны от меня? - полушутя-полусерьезно спросила
я, пряча свое недовольство.
Александр Михайлович стоял у рояля, неспешно что-то наигрывал одной рукой. Николка
стоял за его спиной, около окна. Я хотела войти, но в это время Николка повернулся к
Александру Михайловичу и резко сказал:
- Простите меня!
Естественно, я не вошла, но невольно прислушалась, кляня свое любопытство.
- Вот еще глупости! - небрежно сказала мой супруг.
- И все-таки, - настаивал Николка.
- Да ничего вы не должны говорить мне, Николай, - повернулся к нему Александр
Михайлович. - Тем более что... Ладно, забудьте. Я удовлетворил ваш вызов. Вы остались
довольны результатами, не правда ли?
Николка словно не слышал сарказма в словах моего супруга.
- Я много думал... - сказал он медленно. - И пришел к выводу, что Анна должна быть
счастлива с вами.
Александр Михайлович усмехнулся. Мне показалось, что меня сейчас заметят, поэтому
почти прекратила дышать, но сердце у меня билось, как сумасшедшее.
- Не смейтесь, - упрекнул его Николка. - Я вам говорю то, что вижу. Вот Анна! Все
бегает, ищет чего-то!.. Поклонники, глупости, инфантильность. Скажите, для чего?
- Анне нравится изображать из себя ребенка. Она прирожденная актриса.
- Нет.
- Нет?
- Нет. Анна хочет, чтобы ее увидели. Как ребенок начинает плакать в надежде, что к
нему придут и обратят на него внимание, так и Анна стремится стать объектом внимания.
Вашего внимания!
- Что ж, у нее прекрасно получается. Анна заплакала - и вы получили пулю в бок.
Смешно?
- Не очень, - признался Николка. - Но как мне было поступить иначе? Поверьте, я так
сильно люблю ее, что готов на все ради ее счастья!.. И когда я узнал, что она расплакалась в
вашем присутствии, то решил: вы и есть причина ее слез, и был в ярости! А вы с легкостью
могли бы проигнорировать вызов задиристого мальчишки, но вы приняли его со всей
серьезностью!
Александр Михайлович заиграл что-то веселое и быстрое.
- Теперь наши весенние выстрелы не имеют никакого значения!
- Имеют!
- Ну, может быть, только для вас. Но не для Анны.
Николка уже почти кричал, как всегда в минуты возбуждения.
- Не для Анны? Неужели же вы ничего не видите, Александр Михайлович? Да все, что
она делает, - ради вас, ради вашего внимания к ней!! Она даже меня любит, чтобы вам
показать, как она способна любить! И поверьте, Александр Михайлович, мне не просто быть
объектом любви, в которой я не способен разделить, где - мое, где - ваше!
Супруг как-то странно замер, осмотрел Николку с головы до ног и сказал медленно:
- Не думал, что вы можете так рассуждать. А относительно любви не волнуйтесь - все
ваше.
Николка, раскрасневшийся и недовольный, как всякий невыслушанный до конца
спорщик, заходил по комнате. Я невольно улыбнулась: выправка и юношеские жесты делали
Николку милым и забавным.
- Ах ты, негодник! - зашептала я, вонзаясь в руку Николке острыми ногтями. -
Пойди-ка в мою комнату, мне надо с тобой поговорить!
- Это еще зачем? - упрямился тот.
- Затем, что ты вдруг стал слишком разговорчивым! Наболтать Александру
Михайловичу такого!..
- Что? - закричал Николка. - Ты подслушивала?
Я впилась в его руку еще сильнее.
- Выбирай выражения! - потребовала я. - Я случайно услышала: вы же для своих
тайных бесед даже не удосужились прикрыть дверь! Что мне оставалось - заткнуть уши и
выйти в сад?
Николка сначала покраснел, потом краска сошла с его лица.
- Я все равно не буду перед тобой оправдываться, - заявил он. - И от своих слов не
откажусь.
Я, не выпуская из своей руки Николкину руку, пошла наверх.
- Эй! - пытался сопротивляться брат. - Что еще за безобразие! Я буду звать на
помощь! Отпусти меня! Что тебе нужно?
Я захлопнула в спальне дверь.
- Вот теперь будем говорить!
- Не буду я с тобой разговаривать! - заявил Николка. - Ты ведешь себя как...
распоследний римский император. Приказываешь, руку мне исцарапала...
- Ты в самом деле считаешь, что я живу только ради того, чтобы понравится Александру
Михайловичу?
- Ну, не живешь... Но большая часть твоих поступков слишком прозрачна. Ты влюблена
в собственного мужа, как гимназистка! - бросил Николка.
Я резко повернулась к зеркалу, успела отметить неровные ярко-алые пятна на своих
скулах.
- Хорошо! Я скажу тебе, - решилась я. - Меня не интересует Александр Михайлович.
Ты ошибся. Я люблю другого мужчину. Я познакомилась с ним здесь, на дачах. Он - все для
меня. Целый мир, целая Вселенная. Он как бог для меня. Понимаешь, Николка! Я никогда и
никого так не любила...
- Лжешь! - крикнул он.
И вышел вон, хлопнув дверью.
Без Любомирского было скучно, меня не развеселил и Николкин визит. Напротив, утомил
и заставил понервничать не в меру. По вечерам - супруг остался на некоторое время на даче
- мы собирались за вечерним чаем, беседовали. Но я почти не говорила, держала в руках
книгу, иногда листала страницы. Николка беспрестанно злился.
- Успокойтесь, Николай, - посоветовал ему Александр Михайлович, - если у Анны
Николаевны нет желания говорить с нами, то не будем досаждать ей.
- Да я ей не сказал ни слова! - попытался оправдаться Николка.
- Вы смотрите на нее неодобрительно, а Анна Николаевна любит, когда ей говорят
комплименты и разные приятности, - с улыбкой сказал Александр Михайлович. Но разве это
была улыбка?
Одно только желание задеть меня. Или показать Николке, каким наивным тот был во
время своей детской исповеди.
- Неодобрительно?! - вскричал Николка, отталкивая от себя чашку чаю. - Как
прикажете мне смотреть на Анну? Ей не четырнадцать лет, чтобы так неучтиво забывать о
правилах хорошего тона!
- Оставьте, - протянул Александр Михайлович. - Давайте-ка лучше сразимся в
шахматы, господин офицер.
Я не сказала в тот вечер ни слова, все мои мысли были заняты исключительно Вадимом
Александровичем.
"Вот удивительно, - рассуждала я про себя, - я знаю человека всего несколько недель, а
думаю о нем в любое время суток, есть не могу, спать не могу, пальцы дрожат при одном
только упоминании его имени!.. И если бы наши отношения были плавными - но нет! Он то
задевает меня своей откровенностью, то подтрунивает над моими чувствами, то любезничает со
мной!.. Столько чувств сразу! Я и недовольна им, и довольна! Как в детской сказочке - с ним
тесно, а без него скучно. ...И еще Николка выдумал какие-то совершенные глупости
относительно Александра Михайловича!"
В саду уже царила грозовая летняя тьма. Я вышла на террасу, на которой меня настиг
радостный крик Николки:
- Вам - мат, Александр Михайлович! Вам - мат!!
Александр Михайлович даже рассмеялся.
- Не может быть! - притворно забеспокоился он.
- Мат! Господи! - не унимался Николка. - Первый раз в моей жизни я поставил вам
мат! Боже мой!
Я заглянула в зал. Александр Михайлович курил и с улыбкой убирал фигуры с доски.
- Постойте! - вдруг заволновался Николка. - Кажется... Постойте, постойте! А вы не
поддались ли мне нарочно? - с вызовом спросил он.
- Вот еще! - сдвинул брови Александр Михайлович, стараясь спрятать усмешку.
- Но вы, кажется, могли пойти ладьей!.. Вы не могли пропустить той комбинации!..
- О чем вы, Николай?
- Зачем вы убрали шахматы? - обиженно спросил Николка.
На столе стояла чистая шахматная доска, и мне припомнился спиритический сеанс. В саду
зашумели листвой деревья. "...И любовь из них большее, - про себя повторила я. - Откуда
это слова?"
- Анна Николаевна, - окликнул меня Александр Михайлович, - Николай мне влепил
отчаянный мат. Как вы думаете - это оттого, что я стал слишком стар и глуп, или оттого, что
нынешняя молодежь умнее нас?
- Я не следила за ходом игры.
- Не обязательно следить, - сказал он серьезно. - А как вы думаете - много ли матов
у меня еще будет впереди?
- Не знаю... - сказала я немного растерянно.
- Вы отличный игрок! - заверил его Николка горячо. - Мой выигрыш - частный
случай везения, не более того.
Александр Михайлович покачал головой.
- Везение или нет... Бывает, что крохотный, незначительный единичный проигрыш
может расстроить на всю жизнь - запомнится и все изменит в дальнейшем.
Николка блеснул улыбкой.
- Я очень надеюсь, - сказал он весело, - что сегодня у вас не тот самый роковой
проигрыш, о котором вы только что сказали!
- Нет, конечно. Но, кто знает, может, он близится? Грядет, как говорят наши газетные
апокалиптики.
Раздался гром, заставив меня вздрогнуть, а Николку рассмеяться. Дождь зашумел по
окнам. Забегала прислуга, убирая плетеные кресла с террасы.
- Вам бы в пророки пойти, Александр Михайлович, - сказал Николка. - вот как
складно у вас получается. И гром небесный вовремя, и молнии тут как тут.
- В юродивые мне пора, - усмехнулся он.
Николка уехал в столицу, а туманным утром я увидела Вадима Александровича, идущего
к моей даче. Я, как гимназистка, быстро сбежала по дорожке ему навстречу. Сердце мое билось
слишком часто, улыбка не сходила с губ.
- Вадим Александрович! - окликнула я его. - Как же я вам рада! Мы не виделись
восемь дней, я знаю, я нарочно считала.
- Доброе утро, Анна Николаевна! - поклонился он. - У меня были дела, но я
поторопился их уладить и вернуться к вам. При всей нервозности наших отношений жить без
вас я уже не могу.
- Вы опять за старое! - сказала я, пропуская его и закрывая калитку за ним. - Кстати,
приезжал Александр Михайлович, он передал вам поклон. И благодарит за сдержанность во
время катания в лодке.
- Вы в долгу не остаетесь! - покачал головой Любомирский. - Вы шутите или
говорите правду?
- Конечно, шучу! И хоть Александр Михайлович не ревнивец, я не рискнула рассказать
ему о нашем с вами летнем приключении. Идемте гулять вдоль пруда! Хотя - подождите!.. У
меня для вас подарок!
- Неужели? - удивился он. - Чем я удостоился такой милости с вашей стороны?
- Вы проводите со мной много времени и не даете мне скучать! Должна же я вас как-то
отблагодарить!
Подарок был приготовлен еще утром, я положила его на видное место. Сходить за ним,
вернуться и быстро протянуть Вадиму Александровичу нарядный небольшой плоский сверток,
перевязанный белой лентой, было делом нескольких минут.
- Вы меня заинтриговали, честное слово! - с улыбкой сказал Вадим Александрович. -
И потом, в последний раз я получал подарок от дамы в тринадцать лет. И дамой была моя
матушка.
- Разворачивайте! - с нетерпением попросила я. - Я хочу посмотреть, понравится ли
вам!
Вадим Александрович развернул бумагу и достал мою фотографию.
- Когда вас не было, на дачи приезжал какой-то фотограф - и все словно обезумели,
начали делать семейные фотографии, фотографии детей, я тоже поддалась общему порыву.
Очень боялась, что не смогу ее подарить в день вашего приезда, но фотограф, к счастью, не
подвел.
- Не знаю, как вас благодарить, моя милая Анна Николаевна! - серьезно сказал он.
- Не благодарите!.. Примите на добрую память. Я скучала без вас, а таким образом я
всегда смогу быть рядом с вами.
- Вы даже представить себе не можете, как я того желаю, - и я услышала искренне
грустные нотки в его голосе.
Я стояла, прислонившись к раскидистому дереву, Вадим Александрович сидел на траве
чуть поодаль, в зубах у него была длинная травинка, он бросал мелкие камушки в воду.
- Анна Николаевна, вы когда-нибудь думали о том, что будет, когда лето закончится? -
спросил он.
- Нет, Вадим Александрович, - честно призналась я.
- А я в вагоне, когда ехал сюда, задумался. Странно получается... Дачи будто иной мир.
Сюда приезжают, здесь влюбляются, а потом наступает осень, и снова - город, общество...
Иногда мне кажется - встретимся мы с вами после Рождества, а вы меня и не вспомните. Не
кивнете даже.
- Что за глупости вам приходят в голову.
- Отчего же - глупости! Или вы думаете, что все будет иначе?
- Думаю, что да.
- И как же будет, по-вашему? - заинтересованно спросил Любомирский.
И я мечтательно начала рассказывать.
- Будет светлое лето. Всегда. И через месяц и через два. И через три. Вы будете
приходить ко мне после обеда, читать книги. Потом вы начнете писать мне стихи. Учтите,
хорошие стихи, иначе я на вас обижусь. Мы будем кататься на лодке. Пить чай с новым
вареньем. Обязательно с вишневым вареньем. Вы же любите вишневое варенье. Так? Духов мы
больше не будем вызывать, слишком это страшно, мне не понравилось, если честно. По
вечерам мы будем танцевать под аккомпанемент сверчков.
Вадим Александрович медленно повернулся ко мне.
- Вы совершенный ребенок, Анна Николаевна.
- И пусть, - сказала я. - Что предлагаете вы? Вадим Александрович подошел ко мне,
оперся плечом о дерево.
- Уедем. Куда вам угодно - в Париж, в Венецию, в Вену. Сегодня же. Не будем
собирать чемоданов, строить планов на будущее. Просто возьмем - и уедем. Вся жизнь будет
только для нас. Любое ваше желание исполнится. Всегда будет лето. Вы слышите меня, Анна
Николаевна? Всегда будет лето.
В душе у меня все перевернулось.
- Что вы такое говорите, Вадим Александрович? - едва смогла сказать я. - Не мучьте
меня.
- Я много думал о вас, - сказал он, глядя на воду. - Вы кокетливы и инфантильны, но я
ни капли не обманывался, говоря вам, что люблю вас такой, какая вы есть. Я не мыслю без вас
себя. Весь мой день наполнен мыслями о вас, в каждом движении я вижу вас. Вы всюду. И в
ваших глазах постоянно видится мне какой-то тревожный зов. Если я не прав, простите
великодушно. Я поступаю дурно, предлагая вам уехать со мной. Но не вижу другого выхода, -
он криво усмехнулся. - Соглашайтесь, Анна Николаевна, пока не закончилось лето.
- И вы бы взяли меня? - откликнулась я, приближаясь к нему совсем близко. - Вот
так: от мужа, со всеми моими глупостями и причудами?
- И стал бы счастливейшим из смертных!
- Не говорите мне этого... - сердце отчаянно колотилось, во рту было солоно, мне не
хватало воздуха.
- Представьте, - продолжил мои мучения Вадим Александрович, - мы бы поселились
в маленькой парижской гостинице, жили бы при закрытых дверях, а вечерами гуляли по улицам
и наслаждались тем, что мы вместе - на всю долгую жизнь. По утрам бы нас будило
воркование голубей, сидящих на подоконниках, и потом вы в домашнем светлом платье сидели
бы у зеркала и перебирали свои локоны. А потом мы... Впрочем, я даже не знаю, как вы
относитесь ко мне, а предлагаю вам оставить мужа и уехать со мною. Простите, - и тут он
перевел взгляд с воды на меня. - Почему вы плачете?
Поспешно вытерев слезы и злясь на себя за собственную слабость, я ответила:
- Нет, что вы! Это ветер с реки. И кажется, пыль... Пожалуйста, не обращайте внимания.
Вы говорили... Ах нет! Не надо! Иначе... Иначе я соглашусь. Я... безнравственна! Как я могу
говорить вам такое!..
И я поспешила уйти, но долго поднималась по крутой дорожке, а узкая юбка мешала мне
идти быстро. Любомирский быстро догнал меня.
- Анна Николаевна, постойте же. Прошу вас, не нервничайте! Давайте поговорим
спокойно! Я люблю вас! Но почему вы говорите, что почти готовы ехать со мною, и все-таки
уходите?
- Оставьте! - попросила я. - Наш разговор не приведет ни к чему хорошему!
- Анна Николаевна!..
Мне казалось, что в каждое мгновение я могу упасть в обморок, но я взяла себя в руки и
сказала ровным голосом, не выдавая ни волнения, ни страха:
- Вадим Александрович, я буду предельно серьезна... Нам нельзя видеться. Я, кажется,
уже говорила вам. Оставьте меня. Не приходите ко мне ни завтра, ни в какой другой день. Я не
желаю вас видеть. Наши отношения могут... Нет! Что я говорю! Просто оставьте меня. Я не
буду ничего вам объяснять.
На следующий вечер я ждала его. Он не шел. Наверно, решил последовать моим словам:
"Нам нельзя видеться..." Но, боже мой, как же я ждала его. Волновалась... Сто раз подходила к
зеркалу оглядеть себя в новом шелковом белом платье. И каждый раз оставалась недовольна
собою.
Он все-таки пришел.
- Анна, - улыбнулся он, увидев меня, открывающую ему дверь. - Девочка моя...
Чистая...
- Вадим, - я закусила губы. - Вадим, - как взывает к спасению молящийся,
повторила я.
В сладком ужасе закрыла глаза и почувствовала, как мой пылающий лоб остужают его
губы. Во мне бились страх, гордость и влечение к Вадиму огромными птицами. Птицы
разрывали мне душу своими крыльями, кричали и впивались в меня острыми хищными
когтями. Дыхание у меня прекратилось. А он, обнимая меня, подошел к камину, на котором
стоял старинный канделябр, и гасил пальцами одну задругой свечи.
В темноте он осторожно и нежно поцеловал меня в губы.
- Вадим...
- Не говорите ничего, - зашептал он. - Идемте к окну. Мы будем стоять за задернутой
шторой и смотреть в сад.
Он перецеловал кончики моих пальцев.
- Не бойтесь меня, - едва слышно прошептал он. Я боялась не его, а себя.
- Вадим, не уезжайте, - неожиданно сказала я. И сама удивилась своим смелым словам.
- Не могу, душа моя. Поверьте мне, я с нескрываемым удовольствием остался бы
навсегда у ваших ног, чтобы читать вам книги, чистить ваши туфли, приносить перчатки, но
обстоятельства выше меня.
- Я вам не верю, - сказала я. - Вы просто, как и все мужчины, стремитесь к подвигам,
к славе, считаете своим долгом бежать куда-то, что-то делать! Вам до женщин нет никакого
дела! Вы объясняетесь в любви, а потом исчезаете! Совсем как мой муж! - и тут я поняла, что
сказала совершенно лишнее и ненужное постороннему человеку.
- Значит, - сделал свои выводы Вадим, - вы предпочтете, чтобы я все бросил и стал
вашей нянькой?
- Совершенно верно! - ответила я без тени улыбки.
Он опустил голову.
- Вы мне дадите две недели на размышления?
- Два дня! - ответила я. Дарья принесла горячий кофе. Мы молчали, пока она
расставляла перед нами чашечки.
- Нет, жизнь моя, двух дней мне будет недостаточно.
- Тогда забудьте меня, - серьезно сказала я.
- Не будьте капризным ребенком, Анна! Я отмахнулась от него, потом отвернулась,
чтобы скрыть слезы.
- Вы невероятно жестоки, - пробормотал он. - Сколько вы еще будете жить на даче?
- Поинтересуйтесь у моего мужа.
Александр Михайлович был не в духе. Его все раздражало: что кухарка пересолила суп,
что в комнатах слишком много света, что наступила ужасная жара, что Таня слишком громко
ходит; а Таня снова была на даче. Я молча выслушивала его претензии ко всему на свете и
думала о Вадиме.
- Удивляюсь, Анна Николаевна, как вы могли отпустить от себя Таню, слишком
подозрительно, что она не при вас. Мы приехали вместе. Надеюсь, не будете недовольны тем,
что я привез Таню сюда... Где вы? - спросил, наконец, Александр Михайлович, понимая, что
я давно потеряла нить разговора.
- Мне скучно, - призналась я, листая книгу, которую не дочитал мне Вадим.
Муж, естественно, не забыл упомянуть о нем.
- Куда же исчез ваш новый почитатель? Даже более того - читатель!
Я подняла на Александра Михайловича глаза и сказала подчеркнуто спокойно:
- Он уехал сдавать переводы, что-то ужасно срочное и безотлагательное, - ответила я.
Муж мой заметно побледнел. Расстегнул верхнюю пуговицу сорочки.
- Так это правда? Правда - то, что все сейчас болтают?
- Не понимаю, о чем вы! - беспечно ответила я. - В конце концов, объяснитесь,
почему вы хватаетесь за сердце! Таня, принеси... Таня! Принеси Александру Михайловичу
капель!
Я закрыла книгу и положила ее себе на колени. Александр Михайлович медленно
приходил в себя после капель и моих слов.
- Почему вы разволновались? - равнодушно поинтересовалась я. - Только не
говорите, что высшее общество заинтересовалось Шиллером или Гете!
- При чем здесь Шиллер или Гете? - спросил Александр Михайлович.
- Вы сами сейчас мне сказали... Постойте, я запуталась! Вадим Александрович сказал
мне, что переводит немецкую классику.
Александр Михайлович слабо улыбнулся.
- Как это похоже на Вадима Александровича! Немецкая классика! Бесподобно!
Наверняка немецкая классика в литературной, более того, в стихотворной обработке! Так?
- Кажется, действительно что-то такое, - беспомощно пробормотала я, теряясь в
догадках.
- Анна, Вадим Александрович служит в Генеральном Штабе. Вам, как дочери военного,
я надеюсь, не надо объяснять, что за классику он переводит?
Я ахнула, схватилась за книгу и стиснула до боли в пальцах кожаный корешок.
- Теперь ваша очередь пить капли? - спросил меня муж. - Таня! Капли Анне
Николаевне! И побыстрее! Боже мой, почему ты так громко ходишь?!
"Александр Михайлович не прав, не прав, - твердила я про себя. - В чем не прав
Александр? Да! В том, что Таня громко ходит. Нет, вовсе не громко, просто очень быстро.
Особенно когда несет капли! Нет! Что за бред! Не то! О чем я думала? Да, о том, что Вадим
говорил об обстоятельствах, которые выше его! Конечно! Переводы. Нет! Все не то! О чем я
подумала? Господи!"
- Александр Михайлович, вы только что сказали, что все о чем-то болтают... - и
страшная догадка вспыхнула в моем мозгу.
Вы еще спрашиваете! Разговоры уже несколько лет ходят, одна вы не слышите их! Все
только и говорят, что о скорой войне! Нет и часа, чтобы не услышать об этом! Болтают все,
словно каждый понимает в стратегии и... Вы меня даже не слушаете! - с упреком бросил
он. - Проклятый день! И почему начинается невыносимая жара! Таня, открой окна, иначе мы
все здесь задохнемся и погибнем. Таня! Боже мой! Иди же скорей! Ты делаешь все по десять
лет!
Война... Слово из старых газет и книг. Господи! Александр сказал!.. Вадим! Ведь он
уйдет на войну! И Николка! Господи! Господи!
- Александр Михайлович! Мне дурно!
- Успокойтесь, Анна, пока нет повода для беспокойства. Если бы вы чаще читали
газеты...
- Если бы вы чаще со мной говорили! - перебила его я. - Я живу как на необитаемом
острове! Газеты же я ненавижу! Почему я ничего не знала о слухах! У меня брат военный! Я
беспокоюсь за него! Не молчите! Ответьте мне!
- Вы кричите как фурия!
- Анна Николаевна, я понимаю, что вам это не понравится, но вам придется вернуться с
дачи домой, - сказал Александр Михайлович на следующий день.
- То есть как? Как прикажете вас понимать? - растерялась я.
Мне казалось невозможным покинуть дачу столь рано, да еще ничего не сообщив об
отъезде Вадиму Александровичу.
- Сейчас наилучший вариант - жить дома. Слава богу, я была удивлена настолько, что
мне не хватило сил устроить Александру Михайловичу истерику, иначе бы мое поведение
слишком бросалось в глаза.
По приезде домой Александр Михайлович без промедления отправился на место службы.
Вернувшись через несколько часов, заявил, что уезжает в столицу по делам, вероятнее всего, на
неделю.
"Тогда зачем вы привезли меня сюда?" - хотела спросить его я, но Александр
Михайлович был слишком поглощен своими мыслями, сборами, и я так и не спросила.
После дачной суеты дом наш казался унылым и заброшенным, никто к нам не приходил,
зато много звонили по телефону. Трубки я не брала, потому что совершенно не желала
говорить ни о причинах отсутствия Александра Михайловича, ни на политические темы,
которые только и занимали общество. Все газеты полнились сумбурными статьями, и,
пролистав одну, я больше не притрагивалась к ним.
И потом появился Николка - раздраженный и резкий, но решительный и гордый. Было
три часа ночи, я даже испугалась, но увидела его и все поняла без слов.
- Я всего на несколько часов, - сказал Николка.
- Сейчас я переоденусь, - сказала ему я.
Через четверть часа я была уже в гостиной. Говорили мы о каких-то незначительных
пустяках, о которых и вспоминать глупо, да и ненужно вовсе.
Мы прощались с Николкой как-то страшно. Было раннее утро, Таня зажгла свечи. Через
полчаса Николке надо было выезжать. Он пил крепкий кофе, не смотрел на меня, думал о
своем. Я, совершенно сбитая с толку случившимся за последнее время, стояла рядом,
приглаживала его волосы. Не понимала, что сейчас - поздний вечер или рассвет. И постоянно
мне виделся в Николке мальчик с отцовской шпагой...
- Пора, Анненька... - Он встал.
Я ухватилась за его руку. Не остановить мне времени. "Пора", - сказал младший брат, и
его надо проводить. Но пальцы судорожно сжались.
- Не печалься, золотце. - Он отодвинул меня, нежно попытался разжать пальцы, и я не
выдержала. Золотцем называл меня отец. И вот Николка повторил его слова - неумышленно,
конечно, но так до боли похоже!.. Я всхлипнула.
- Прекрати, - нахмурился он. - Пора.
- Я... Да...
Притянула к себе дорогое его лицо, лихорадочно начала целовать его щеки, брови, нос,
губы, глаза.
- Я люблю тебя, мальчик мой! Больше всего на свете! Слышишь? - говорила я и
осыпала его лицо поцелуями, он засмущался моего порыва, но не мог высвободиться от моих
рук.
- Что ты... Мне пора... - Он обнял меня, я закрыла глаза, ловя каждый миг. - Все.
Прощай, Анненька!
Он вышел прямо и твердо. Я схватилась за виски и замерла. Таня прикоснулась к моей
руке. Я жестом отослала ее к себе. Подошла к окну. Николки уже не было - только никак не
могла улечься пыль на дороге. Когда еще свидимся?.. Один Бог знает. Я медленно перекрестила
дорогу, по которой он уехал.
Мрачно было в доме, часы громко отсчитывали минуты. Тихо, тревожно. Свечи я задула.
В столовой царил полумрак еще не наступившего утра. Стол со скатертью, которая кажется
зеленоватой в неясном свете из окна. На столе - чашка недопитого Николкой кофе. Чашка
красивая - золотая внутри, голубая с золотом снаружи. А кофе уже остыл. Я прикоснулась к
ручке этого голубого чуда. Совсем недавно ее касались Николкины руки. Я дотронулась до нее,
и мне показалось, что так я стала чуточку ближе к брату. Сама понимала, что обманываю себя,
но верила собственным мыслям и выдумкам! Пусть - обман. Ветки били по стеклу, и тень от
них металась неровно по полу. Что за ветер! Тоска...
И вдруг каким-то неведомым чутьем я поняла: этот день последний... Но в чем? Для кого?
Не знаю... Я поняла не словами, не умом, а сердцем, душой своей холодной и мрачной поняла,
что прошедшего не повторить. И не сберечь.
- Таня, я не могу не проводить его!
- Господи, что вы в
...Закладка в соц.сетях
