Жанр: Любовные романы
Палм-бич
... ей об этом, а она сочла возможным выслушать его. Кто
знает, может быть, раньше у него, назначено свидание в другом месте. Ну и
что? Раз он полон сил и всегда готов, какое ей дело до остального?
Джо Энн скучающе листала журнал
Дом и сад
и с раздражением потягивала
вино, разбавленное водой. Двенадцать часов. Еще три с половиной часа.
Терпение никогда не было одним из ее достоинств. Она огляделась вокруг,
выискивая, на ком бы сорвать раздражение. Кристи, о чем-то задумавшаяся на
мелководной стороне бассейна, вполне годилась для этого. Черт побери! Она
чуть не забыла. Ей же надо как-то избавиться от Кристи. Обычно та пребывала
в это время в безопасном удалении на Уорт-авеню, но сейчас был выходной,
погода стояла прекрасная, и она не отходила от бассейна.
— Кристи, что это такое происходит с тобой в последние дни? То ты без
причины весела, то в полном унынии. Только не говори, что ты влюбилась или
еще что-нибудь такое же нудное.
Кристи засмеялась, но в смехе ее совсем не было радости. Скотт не звонил уже
целые сутки и день в самом деле складывался очень неудачно. Слова матери не
улучшили настроения. Да матери вообще это очень редко удавалось. В этом не
было вины Джо Энн, и Кристи не сомневалась, что мать хотела ей добра. Просто
у нее несчастливый дар всякий раз говорить что-то не совсем приятное, когда
бы она ни открыла рот.
Кристи окунулась, погрузив плечи в спокойную воду бассейна и обдумывая
ответ.
— А может, и влюбилась, — сказала она наконец загадочно.
Господи! Как же она сумела так соврать. Если любовь — болезнь, то она уже
давно безнадежно больна. Она никогда и не знала ничего похожего на это
балансирование на гребнях волн. Скотт Блэсс, словно непонятного действия
ядерный взрыв, разложил ее прежний мир на атомы и заставил ее бешено
метаться между восхитительными восторгами рая и обжигающими кинжалами
ужасающего ада.
— Ну что ж, если это так, то тогда будь счастлива, но не забудь принять
таблетку. Не знаю, с чего тут так хандрить.
Сама она вовсе не хандрила из-за этого любителя серфинга. Просто ее
несколько раздражало то, что он не мог освободиться чуть раньше, чем в
половине четвертого.
Кристи про себя застонала. Великолепно! Материнская забота о горячо любимой
дочери. Но сейчас ее мысли занимало кое-что поважней, чем нехватка
материнских чувств у матери. На земле сейчас существовал только один
человек, теплых чувств которого она страстно желала, а он не мог даже снять
трубку, чтобы сказать ей, как он ее любит. Потрясающее слияние на песке — а
за ним могильная тишина. Это совершенно сводило ее с ума.
Спасение принес официальный, лишенный эмоций голос дворецкого.
— Мисс Кристи. Вас просят к телефону. Джентльмен не пожелал сообщить
своего имени. Вы будете говорить?
Кристи вылетела из бассейна.
Дворецкий передал ей беспроводный телефон, словно палочку в эстафетном беге.
— Алло, — выдохнула в трубку Кристи. Всем сердцем она молила Бога,
чтобы звонок не оказался пустым, — какой-нибудь случайный знакомый с
пляжа в Бойнтоне или служащий компании
Пруденшл
.
— Кристи, это Скотт. Ты можешь говорить?
— Ну, почти. О, я так рада, что ты позвонил.
— Послушай, мне надо тебя увидеть.
— А мне надо увидеть тебя. — Как, если сегодня попозже?
— Чудесно. Когда? Где?
— Ты можешь подойти к вашей купальне? Сразу после четырех. Не раньше.
— Наверное, смогу. Какое странное место. Да, конечно, я приду. Я очень
хочу тебя увидеть.
— Хорошо. Послушай, мне надо спешить, увидимся позже. Только после
четырех. Не забудь.
Кристи нажала на рычаг аппарата, и сердце ее просто взмыло вверх.
Голосу матери не удалось совсем уж прервать полет ее души.
— Я полагаю, это и был сказочный принц.
Мать вложила в свои слова весь сарказм, на какой только была способна.
— Попробуй поверить в это, — пошутила Кристи.
Потом наступила тишина; мать и дочь погрузились каждая в свой собственный
мир. Как много радости было в этом ожидании. В ожидании половины четвертого.
В ожидании четырех.
У Кристи не было уверенности в том, что она действительно хочет умереть. Но
жизнь ее была разрушена, а смерть ничего худшего не предвещала. Она смотрела
на большую, снятую телеобъективом фотографию Скотта, несущегося по волнам у
северного пляжа. Она любила его тогда — очень, очень сильно любила. И
сейчас, несмотря на пережитый ужас, несмотря на невероятную и продуманную
бесчеловечность того, что он сделал, она все еще любила его. Она потянулась
к пузырьку и вытряхнула прямо в рот еще одну черно-желтую капсулу. Сколько
же их было? Десять? Пятнадцать? Она потеряла им счет, а пузырек проступал
сквозь слезы смутным пятном. Картон фотографии тоже был уже мокрым от ее
горючих слез.
Мысленно она уже в который раз прокручивала этот ужасный фильм. Она открыла
дверь. Окликнула его по имени. Что-то услышала. Все увидела. Он сказал ей —
сразу после четырех. Он хотел, чтобы она была там. Он хотел, чтобы она была
единственной зрительницей этого шоу, которым он разбил ее сердце и вычеркнул
ее из своей жизни. Никогда прежде она не сталкивалась с такой жестокостью.
Казалось, все силы зла сорвались с цепи, что оно заливает ее с ног до
головы, отравляя своим страшным зловонием. Какую-то секунду она стояла там,
не в силах поверить своим глазам. Мать была к ней спиной, руки Скотта лежали
на ее обнаженных ягодицах. Через плечо Джо Энн он горящим взглядом смотрел
прямо на Кристи, и в глазах его светилось страшное сочетание ненависти и
жестокого торжества. Несколько секунд, показавшихся ей вечностью, она
выдерживала это ужасающее зрелище, пытаясь осознать его смысл. Но выражение
лица Скотта сказало ей все. Это было больше, несказанно больше того, что она
способна была выдержать.
Из ее горла вырвался полный боли крик, и Кристи бросилась прочь от страшного
места. Она бежала по комнатам дома; глаза ее заливали слезы, а помутившийся
разум безуспешно пытался справиться с нахлынувшим ужасом. Пузырек с пилюлями
со столика матери. Банка воды из холодильника. Фотография из ее комнаты.
Ключи от машины со столика в холле. Что еще нужно для путешествия в вечный
покой?
Почти ничего не различая из-за завесы слез, она выехала за ворота и
повернула направо к Норт Инлет. Сверкающее море было в этот день спокойным,
оно словно издевалось над ее печалью своей голубой безмятежностью, намекая
на успокоение, которое она сейчас попытается найти. Надо только добраться до
какой-нибудь тихой улочки.
Вот здесь, у потрепанного штормами дома на Эрэбиан, она нашла то место,
которое станет для нее трамплином в более добрый мир. Кристи Стэнсфилд
обнаружат заснувшей навеки, и никто не узнает, что заставило ее уйти из
жизни. Она позаботится об этом, ибо даже сейчас не хотела причинять вреда
любимой матери и юноше, которого боготворила. Никакой записки. Никаких
предсмертных откровений, чтобы на их головы не обрушилась месть отца.
— Ох, папа, — громко сказала она в пустоту. — Я так люблю
тебя. Не убивайся из-за меня.
Пузырек был уже пустым, но она все еще не ощущала сонливости. Достаточно ли
она приняла лекарства? Узнать было невозможно. Это была огромная рулетка, и
Кристи нисколько не волновало, выиграет она или проиграет. Она даже не
знала, каким будет выигрыш и в чем будет состоять проигрыш. Она только
знала, что и результате все изменится.
А потом внутри у нее заговорил тихий голос. Он звучал твердо и настойчиво,
заставляя руки и ноги двигаться. В ответ на него нога нажала на педаль газа,
а пальцы нащупали ручку переключения скоростей. Она должна сделать это.
Должна избавить его от зла в душе. Должна защитить его от чувства вины,
которое непременно возникнет после его поступка. В этом было нечто
атавистическое. Она умирала, но именно Скотт нуждался в помощи. Он был
одержим, в его чудесную душу и тело вселилось что-то чужеродное. Он отчаянно
нуждался в том, чтобы его спасли от него же самого. И нет никого на свете,
кто мог бы это сделать, кроме нее.
Парадокс, но едва она приняла решение, пыльный вихрь сна начал ее настигать,
и Кристи почувствовала, как сознание немеет от прикосновений его песчинок,
Вихрь обрушился на нее, как раз когда она закрыла уши, чтобы не слышать его
прежде желанного призывного голоса. Теперь ей приходилось бороться со сном.
Кристи открыла окна, запустила на полную мощность вентилятор и включила
радио, чтобы взбодрить свой ставший вдруг вялым мозг. Сколько раз она ездила
по этой прибрежной дороге? Теперь она благодарила за это Бога, потому что,
похоже, сейчас придется одолевать ее в буквальном смысле с закрытыми
глазами. Будет ли Скотт дома? Выброшенный за порог ее матерью в приступе
вызванного стыдом гнева. Если нет, то она подождет. Подождет за дверью
коттеджа, в котором он жил, на лужайке перед домом Блэссов. Возможно, он
найдет ее там. Спящей на траве. Оставившей его мир. Ее смерть будет тем
шоком, который изгонит демонов из его души и снова наполнит ее добротой,
которую Кристи так любила.
Она с трудом сумела повернуть на Баортон и чуть не врезалась в ворота дома
Блэссов. Но когда она увидела на дорожке перед домом, горячо любимый
ле
барон
, радость на мгновение заставила отступить уже надвигающийся на нее
сон.
Скотт упал в огромное кресло и попытался совладать со своими эмоциями. Все
получилось. Страшный план сработал. Он нанес Стэнсфилдам удар, от которого
эта семья вряд ли оправится. Мать и дочь совместно пользовались его телом,
одна как бы мимоходом, вторая — с трепетной силой, присущей первой любви.
Кристи никогда не простит Джо Энн. Не простит и отец, когда она ему все
расскажет. По меньшей мере, последует развод. А возможно, и физическая
расправа. Да, он сразил врагов матери и бросил их в помойную яму. За это она
будет ему благодарна. Теперь ей придется обратить на него внимание.
Он сделал крупный глоток виски из большого темного стакана. Это был момент
торжества. Но торжества он не чувствовал. Снова и снова перед глазами
вставало полное страдания лицо, невероятно красивое в своем горе. Кристи
была такой хорошей. Она отдала себя ему — без опаски, глубоко поверив в
него, охваченная любовью. Он бессовестно разжег в ней страсть и раздул огонь
ее чувств. Он смеялся вместе с ней и ворчал на нее. Он учил ее и льстил ей.
А потом, на залитом лунным светом пляже, он взял ее девственность и приковал
к себе ее душу. Ради чего? Чтобы добиться любви матери, которая была для
него чужой. Ради мести за невинную жертву, которой очень давно причинили
некое зло. Виски ударило ему в голову, но не заглушило звучавший в сознании
шепот вины.
Он ворвался в ее тихий, размеренный мир, словно маньяк-убийца, и обрушил
хаос на нее и тех, кого она любила. В этом не было ничего хорошего. Ничего
хорошего не было в нем самом.
За окном коттеджа сгущались сумерки, один за другим загорались огни в их
большом доме. Скоро будет самый раз пройтись по барам и рок-клубам.
Лаудердейл
?
Бока
? Но какие бары без Кристи! Без ее свежего, ангельского
личика рядом. Никакого смысла. Даже когда он заманивал ее в западню, она не
могла не нравиться ему. Было в ней что-то такое, какая-то ранимость, и в то
же время сила, спокойствие, странная схожесть с ним. Дверной звонок
зазвонил, и звенел, не переставая. Меньше всего он ожидал увидеть за дверью
ее. Залитое слезами лицо было смертельно бледно, на лбу, как роса, выступили
капли пота. Обычно широко раскрытые глаза были прикрыты веками, отяжелевшими
от навалившегося на них сна. Когда Скотт открыл дверь, Кристи покачнулась и
заговорила, с трудом шевеля губами. Скотт едва разобрал слова:
— Скотт. Помоги мне... Я выпила таблеток...
Это были ее последние слова.
Шагнув вперед, Кристи упала без сознания в его объятия.
Атмосфера внутри белых стен реанимационного отделения
Доброго самаритянина
была перенасыщена сдерживаемой паникой. Никаких слов, одни только действия.
Одетые в белую форму сестры и сознающие серьезность случая врачи были
отрешены от всего, что находилось за рамками их узкого мира, мира капельниц
и контейнеров для переливания крови. Эти проповедники своей собственной
религии разговаривали на только им одним понятном профессиональном жаргоне и
не обращали никакого внимания на отчаяние Скотта и непрошенные слезы в его
глазах. Маленький обмен, интубация, форсированный диурез — только это их
интересовало, а совсем не Кристи, погруженная в одиночество своей комы, и
Скотт наблюдал за этой борьбой между жизнью и смертью, абсолютно бессильный
помочь, охваченный отчаянием. Казалось, никого не волнует присутствие
человека, болтающегося здесь без дела. Они были слишком заняты, чтобы
обращать на это внимание. И он лишь беспомощно наблюдал, как люди, умевшие
это делать, боролись за жизнь Кристи.
Чуть раньше, когда он ворвался с Кристи на руках через вращающиеся двери,
ему пришлось разыграть небольшую роль. Они усадили его и попытались вытянуть
из него связанный рассказ о том, что произошло. В их холодных глазах Скотт
прочитал, что им все это не в новинку. Подростковое самоубийство. Эпидемия,
захлестнувшая Америку. Это, видимо, дружок. Девушка без сознания — его
подружка. Его возлюбленная. Его бывшая возлюбленная. Нюансов бывало
достаточно, но врачей интересовали только три вещи. Какие таблетки и сколько
она приняла? Когда она их приняла? Как долго она находится без сознания?
Скотт пытался ответить им, и они цеплялись за каждое его слово. Но как
только обнаружилось, что он не знает ответа на первый, жизненно важный
вопрос, его отбросили в сторону, словно старую газету.
Молодой врач, усталый и взлохмаченный, размышлял вслух:
— Сейчас ЭКГ показывает аритмию. Может быть, это трициклиды? —
Никто ему не ответил. — Может, она принимала антидепрессанты? Ради
Бога, пусть кто-нибудь спросит у ее приятеля. Она могла достать
антидепрессанты?
Его раздражение само собой передалось всей бригаде.
— Проба содержимого желудка отправлена в лабораторию. Результаты будут
через десять минут.
— Через десять минут они уже никому не будут нужны. У меня здесь
просматривается желудочковая тахикардия. Введите в капельницу лидокаин, Сью,
ампулу на пятьдесят миллиграмм, и приготовьте инъекцию такой же дозы на
всякий случай. Приготовьте раствор соды. Хорошо? Что этот приятель говорит
про антидепрессанты?
Приятель, в ужасе от своего полного неведения, сказать ничего не мог. У
Кристи не было никакой депрессии, пока он не смял ее, словно чистый лист
бумаги. Может быть, Джо Энн принимала такие лекарства? Совсем не похоже,
чтобы их пил сенатор Стэнсфилд.
— Я совсем не знаю. Господи! Я не знаю, — сумел он только выдавить
из себя в отчаянии под устремленными на него вопросительными и обвиняющими
взглядами. — Как она? Она поправится?
Но они уже были глухи к его словам. А сам он снова стал для них невидимкой.
Теперь он мог рыдать и каяться один на один сам с собой.
— Еще введите лидокаин. Эта доза не действует.
Дайте данные кровяного давления.
— У меня семьдесят на пятьдесят.
— Черт, кажется, она отходит. Подключите ее к искусственному дыханию.
Давайте, включайте. Дефибриллятор готов? Дайте мне гель, Сью. Том, следи за
экраном кардиографа, как ястреб. Как только появится фибрилляция желудочков,
даем ей импульс. Ясно?
— Ничего не слышу. Давление совсем не прослушивается.
Скотт чувствовал себя так, будто с сердцем у него было еще хуже, чем у
Кристи. Он не понимал большую часть из того, что говорили, но то, что
действия носят чрезвычайный характер, было ясно. Кто-то вводит трубку Кристи
в трахею, еще кто-то крутит на капельнице зажим, регулирующий поступление
лекарства, сестра взялась за рукоятку подъема кровати.
— Не уходи, милая. Зацепись. Ты ведь можешь, — снова бормочет врач
себе под нос в надежде, что лидокаин подействует, успокоит загнанное,
раскоординированное сердце. Если оно не вернется к нормальному спокойному
ритму, кровяное давление в артериях совсем упадет, и сердечная мышца
задохнется без кислорода.
— Такая молодая, — сказал кто-то.
— У нас все подключено?
— Черт, появилась фибрилляция. Следы по всему экрану.
— Давление не регистрируется.
— Давайте, ребята, поехали. Электрошок. Четыреста ватт в секунду.
Онемев от ужаса, Скотт наблюдал, как Кристи балансировала на грани смерти.
Она умирала. Она уже почти умерла, и это он убил ее. Он стал отвратителен
сам себе. И, ощущая слезы на своих щеках, он молитвенно опустился на колени,
а вокруг него сновали врачи и бегали сестры.
— Пожалуйста, Господи! Господи, пожалуйста! — услышал он свои
слова, обращенные к равнодушным белым стенам, а над прекрасной белой грудью
Кристи склонились врачи с электродами в руках.
— Всем внимание. Приготовиться.
Скотт почти и не видел тела Кристи, которое дернулось и приподнялось от
разряда дефибриллятора. Он разговаривал с Богом. Умолял, обещал,
договаривался.
— Что у тебя, Том? Все еще есть фибрилляция?
— Да.
— Повторим.
Снова врач наклонился вперед и приложил электрод. Снова маленькое тело
Кристи содрогнулось от разряда.
— Так лучше. Вижу синус. Она возвращается к синусоидальному ритму.
Отлично. Отлично!
— Есть давление?
— Сейчас несколько миллиметров ртутного столба.
Ага, давление восстанавливается.
— Черт возьми. Она чуть не укатилась. Да, успели.
— Все жизненные признаки стабилизируются. Давление восстанавливается
отлично. Ритм устойчив, как скала. Брадикардия пятьдесят.
Скотт поднялся на трясущихся ногах. Атмосфера изменилась. В палате стало
светлее. Старуха с косой проковыляла мимо. Пока Бог откликнулся на его
молитвы, но впереди еще была длинная ночь.
Скотта выпроводили за двери в полночь с утешительным приказом в виде
сообщения, что Кристи выживет. Однако губы врачей жестко сжались, когда он
попросил разрешения увидеть ее. Они не пожелали пойти навстречу его
отчаянной потребности добиться прощения. Ведь уже возникли самые разные
подозрения. Это же дочь Стэнсфилда, а парень похож на дешевого завсегдатая
пляжей. Мать уже выехала в клинику. Делаются попытки связаться с сенатором в
Огайо. Будет гораздо лучше, если этого участника инцидента отодвинуть в
сторону, прежде чем появятся основные действующие лица. В суматохе никто
даже не побеспокоился узнать его имя, На грязных улицах Уэст-Палма Скотт
остался наедине со своим облегчением, своей виной, с ненавистью к самому
себе. Он шел по берегу озера и пытался разобраться, что же случилось с ним,
во что он сам себя превратил. Ответов на эти мучительные вопросы не было. Он
вошел в роль чудовища с легкостью моментально преображающегося актера.
Мотивация была весомой. Сделать приятное матери. Завоевать ее любовь. Но
сейчас, в холодной реальности этой теплой ночи, замысел его предстал в
печальном и жалком свете. Он всегда был уверен, что недостоин любви, но ведь
Кристи любила его. Любила настолько, что предпочла умереть, когда потеряла
его.
Может быть, существовало и еще одно объяснение, даже сейчас едва
осознаваемое, просто непостижимое. Может быть, пусть только
предположительно, но вина лежит на его матери. Не пустота ли в ее сердце
послужила причиной всей этой ненависти, неверия во все и всей этой боли?
Даже сейчас такая мысль казалась ему почти святотатственной.
Скотту страшно хотелось избавиться от этого раздиравшего его внутреннего
конфликта, спрятаться от нахлынувших на него неприятных чувств. Как раз для
такого случая существовал проверенный временем способ.
Бар
У Рокси
. В стремительно разраставшемся современном Уэст-Палм-Бич, где
дома сражались между собой за кусочек неба; к которому можно было бы
подняться, лишь немногое не претерпело изменений. К этому немногому
относились бар
У Рокси
и его испитой владелец Уилли Бой Уиллис. Уилли,
знавший его мать и ее семью еще до того, как она вышла замуж за отца,
немногословный Уилли, человек, странный по виду и умевший держать язык за
зубами. Он представлялся вполне неплохим партнером для того, чтобы на
несколько часов погрузиться в забытье.
В тускло освещенном помещении бара Уилли Бой тепло приветствовал его. Как
обычно, он пребывал на ничейной земле между опьянением и трезвостью, в
состоянии, привычном для истинного алкоголика. Кривая улыбка на сальном
лице, одурманенном и искаженном, годами пьянства, показывала, что он
пытается понять смысл появления Скотта.
— Привет, Скотти, малыш. Что привело тебя сюда?
Уже несколько месяцев тебя не видел. Ты что, забываешь старых друзей?
Это было дружеское приветствие. Вообще, Уилли Бой был душевным и добрым.
Хотя иногда, ближе к закрытию бара, он мог становиться и злым. Сегодня,
однако, Скотт был не расположен к доброжелательности. Внутри у него
зарождался страшный гнев на себя самого. Этот гнев уже занял столько места,
что готов был выплеснуться на поверхность.
— Ничего я не забываю, — бросил он кратко. — Налей-ка мне
большую порцию
Джек Дэниэлс
, и, Уилли, я действительно имею в виду большую
порцию, Уилли Бой пропустил эти слова мимо ушей. Скотт обычно не был таким
обидчивым, он был легок в общении.
Ну что ж, у кого угодно временами может
быть плохое настроение
.
Уилли потянулся к бутылке виски и щедро налил его в не вполне чистый стакан.
— Я сказал
большой
, Уилли. — В голосе Скотта звучало напряжение.
Он уже и так дошел до предела. Боль требовала принятия обезболивающего.
Немедленно.
Уилли Бой почувствовал, как внутри у него закипает раздражение. Скотта
заносит. Обычно он приходил в бар с друзьями по серфингу. Речь его была
грубоватой, шутки крутыми — как у всех нормальных парней. Но сегодня Скотт
казался воплощением Палм-Бич. Заважничал. Как какой-то надутый сынок
богатея. Уилли продолжал наливать, но не мог не позволить себе ответного
щелчка.
— Большой стакан для большого мужчины. Да, Скотти?
— И как прикажешь это понимать? —
Все, что угодно, только не
думать о самом себе. Любое отвлечение. Выпивка, Ссора. Все, что угодно
.
— Как хочешь, так и понимай.
Уилли ухмыльнулся за полированной стойкой. Подобные слова ему приходилось
произносить уже с миллион раз. Драки в баре случались несколько раз в
неделю. В каких-то выигрываешь, в каких-то нет. С Джеком Кентом и Томми
Старром всегда лучше было извиниться. Сегодня этого не потребуется.
— Я понимаю так, что ты болтаешь много лишнего, — злобно сказал
Скотт, делая большой глоток виски.
Глаза Уилли Боя сушились в щелки.
Щенок, надутый щенок. Двинуть ему так,
чтобы он улетел к другой стенке бара. Но, похоже, он в хорошей спортивной
форме и, очевидно, будет разозлен
. И тут, совершенно неожиданно, последняя
капля переполнила чашу долгого терпения Уилли Боя Уиллиса. Он всегда был
неудачником, пьяницей. Пленником подвалов этой жизни, приговоренным влачить
существование среди опилок, пота и пива. Люди входили в двери бара и плевали
на него и его страдания. Такие люди, как Джек Кент, которые обращались с
ним, как с мусором, хотя он и сам знал, что таковым и является. Такие, как
Томми Старр, которые были слишком великодушны для того, чтобы сказать ему,
кто он есть, хотя по их глазам было видно, что они о нем думают. Женщины,
как Лайза Старр, которая делала вид, будто он был ей другом, пока не
перебралась через мост в другой мир. И вот теперь этот. Этот сопливый щенок
— словно большой и важный мужик; пришел и пинает старого бедного Уилли, как
когда-то его дед. Да, не следовало ему так вести себя. Есть причины, почему
ему придется об этом пожалеть. Две очень веские причины.
И они вовсе не зовутся кулаками.
Улыбка от уха до уха перерезала лицо Уилли Боя. Ума у него уже почти не
осталось. Все разлетелось вдребезги под воздействием алкоголя. Но были еще
две вещи, которые он знал. Пара маленьких бомб с часовыми механизмами,
тикавшими на задворках его разума. Они не будут жить в его сознании вечно.
Может быть, он о них забудет. Может быть, они растворятся, когда откажет его
печень. Он всегда считал, что бармен — это что-то вроде священника. Слышишь
все — не говоришь ничего. Но ведь это глупо, разве нет? Никто и не думает
благодарить тебя за то, что ты хранишь их секреты. Они презирают тебя за это
и обращаются с тобой, как с грязью. Как сейчас юный Скотт. Он склонился
через стойку.
— А как поживает твой блестящий папаша? Скотт снисходительно махнул
рукой. Уилли Бой точно рехнулся. Его голова превратилась
...Закладка в соц.сетях
