Жанр: Любовные романы
Отель "У озера"
... нравились в одинаковой степени. Поэтому, когда
миссис Демпстер сказала:
Ну-ка, лапушка, забирайтесь в ванну, а я
приготовлю вам вкусного кофейку, выпьете, когда будете одеваться
, — у
Эдит защипало глаза, и она отвернулась. Как добры люди, подумала она. Как
нежданно добры.
В ванной она слышала, как сотрясаются стены от голоса миссис Демпстер,
отдававшей приказы доставщикам. Внизу со стуком опустили на пол ящики
шампанского. Об обещанной чашечке кофе было на время забыто в лихорадке
надзора за приготовлениями; дом ходил ходуном от нашествия посыльных из
цветочной лавки и команды девушек, которая, оккупировав кухню, готовилась
раскладывать булочки со спаржей, слоеные пирожки с грибами, крохотные шарики
фаршированного сыра, ломтики глазированного апельсинового торта и пудинга
Нессельроде
.
— Пудинг?! Ты с ума сошла, — заявила ей Пенелопа.
— Мама любила пудинг, — возразила Эдит и подумала, что мать
посчитала бы это жалкой претензией на родство душ.
Дом заполонили резкие, требовательные голоса девушек — то не хватало
вазочек, то одна кричала из кухни другой, в комнате:
— Сара! Поворачивайся! Тут нужно закончить к половине двенадцатого, а
то не поспеем на Тригантер-роуд. Ой, кофе! Вы ангел, миссис, Демпстер. Сара!
Кофе!
Все вдруг замерло, как по мановению волшебной палочки. Но Эдит, вернувшись в
спальню, обнаружила на туалетном столике чашечку кофе и блюдце с бисквитами,
которые миссис Демпстер, должно быть, принесла с собой — Эдит не помнила,
чтобы покупала бисквиты.
Эдит надела шелковые чулки и красивый атласный лифчик. Она отклонила
предложение Пенелопы выбрать ей свадебный наряд и сама отправилась
незнакомыми автобусами, захватив отрез тонкой голубовато-серой ткани (шерсть
с шелком), в Илинг к пожилой портнихе, польке. И вот она стоит, облаченная
во вполне удачную копию костюма от Шанель с двуцветным — темно-синим и белым
— галуном на жакете. Мадам Венявская сшила ей также простую блузку с круглым
воротничком, поверх которой она надела нитку жемчуга, доставшегося от тети
Анны, — единственное приданое, единственное, что будет напоминать на
свадьбе о ее семье. У сине-белых туфель, как ей показалось, каблук
высоковат. Перчатки белые. От шляпы она отказалась, но волосы зачесала чуть
выше обычного. Поглядев на себя в зеркало, она осталась довольна. Вид
элегантный, уверенный. Взрослый, подумалось ей. Наконец-то.
Впервые за утро она ощутила легкую тень удовольствия. Она сошла вниз с
приветливой простодушной улыбкой. Саре с подружками (Кейт? Белиндой?) было
явно не до нее, а миссис Демпстер вела на кухне за столиком глубокомысленную
беседу с Пенелопой. На Пенелопе, с интересом отметила Эдит, были явно
дорогое платье из набивного шелка и широченная красная соломенная шляпа,
поля которой, плавно загибаясь вокруг головы, едва не касались плеча. От
многочисленных складок и складочек исходил резкий аромат духов, а в ушах
красовались знаменитые матушкины бриллианты, которые Пенелопа время от
времени трогала пальцами с длинными алыми ногтями. Ее наряд получил полное
одобрение миссис Демпстер; он и вправду был ослепительно свадебный, хотя
смотрелся несколько дико в сравнении с обтянутыми джинсовкой могучими
ляжками девушек, сосредоточенно мешавших миндальное тесто ручками деревянных
ложек. При появлении Эдит Пенелопа и миссис Демпстер разом умолкли и
подвергли ее придирчивому и чуть ли не отстраненному осмотру.
За кем,
интересно, будет победа? — подумала она почти столь же
отстраненно. — За Пенелопой с ее железной уверенностью, что она-то уж
знает, что любят мужчины, или за мной, всего лишь осененной мастерством моей
польки портнихи? Будь рядом мужчина, мы бы разыграли суд Париса. Правда,
если б мужчиной был Джеффри (а кому теперь и быть, как не ему), он бы для
каждой нашел подходящий комплимент
.
Молчание нарушила одна из девушек — они готовили свадебный стол с
поразительной быстротой.
— Очень мило, — сказала она. — Слушайте, вы бы вышли, потому
как нам надо закончить секунда в секунду да еще и прибраться успеть. —
И добавила: — Будьте счастливы и все прочее.
Эдит выгнали погулять в саду, а Пенелопа и миссис Демпстер остались на кухне
надзирать за девушками и надеяться, что Эдит хоть понимает, как ей повезло.
Они единодушно считали, что в данном случае удача не просто с неба свалилась
и ее, пожалуй, еще следует заслужить.
— Половину времени в облаках витает, — заметила миссис
Демпстер, — сочиняет эти свои истории. Мне иной раз сдается, что она и
сама не понимает, что в них к чему.
Пенелопа рассмеялась, и Эдит, увидев это из сада, подумала, не захотят ли и
с ней поделиться шуткой. Она подошла и успела услышать слова Пенелопы:
— Голубушка вы моя, у меня этих историй видимо-невидимо. Удивляюсь,
почему она еще не вставила меня в книгу.
Вставила, подумала Эдит. Только ты себя не узнала.
Но она устала, замерзла и даже немного проголодалась. У нее было чувство,
будто она медленно поправляется от какой-то изнурительной болезни и в любую
минуту может пасть жертвой головной боли или истерики. Ей бы сейчас впору
натянуть на себя что-нибудь теплое и поношенное, лучше всего — толстый
халат, и цедить горячее молоко. Она чувствовала себя страшно одинокой и
думала, что все невесты, возможно, именно так себя чувствуют. Но наверняка
мало таких, кого оставляют, как примерную девочку, сидеть в гостиной и время
от времени подходить к окну — не показались ли автомобили. А когда прибыл
первый сияющий лимузин, то уж никак не невесте было идти в кухню, где дым
стоял коромыслом и все друг с дружкой передружились, и объявлять:
— Пенелопа, твоя машина пришла.
Ибо решено было, кем именно, Эдит уже и не помнила, что Пенелопа, как
подружка (вернее было бы — матрона) невесты, первой приедет в Службу
регистрации, где присоединится к Джеффри и его шаферу, представлявшему собой
увеличенную и более сонную копию самого Джеффри. Там они объединенными
силами приготовятся встретить Эдит, которая прибудет через четверть часа
одна во второй машине. Миссис Демпстер выразила желание остаться, чтобы,
переодевшись в спальне Эдит в неповторимый парадный туалет, потом встречать
новобрачных и обносить гостей.
После того как Пенелопу наконец спровадили и она еще успела покрасоваться на
улице перед группой детишек, хрустевших жареным картофелем и взиравших на
нее с полным равнодушием, в доме наступила минута покоя. Девушки выкатились,
на ходу подсчитывая, сколько времени займет дорога до Тригантер-роуд. Миссис
Демпстер наверху наполняла ванну. Эдит постояла у окна. И не успела
опомниться, как настал ее черед.
Пока автомобиль медленно отъезжал, сознание Эдит как бы заработало в
обратном направлении. Она с удивлением разглядывала фасад своего домика,
словно видела его в первый раз. Пора бы покрасить, подумалось ей, и сразу:
ну почему я не сделала этого! Затем она отметила удивительную прелесть
лавочек, мимо которых проходила каждый день, не удостаивая их взглядом:
аптека, погребальная контора, газетный киоск, где в уголке скромно лежали
мужские журналы — с большинства обложек согнувшиеся вдвое девицы игриво
подмигивали между ног, лотерейная лавка, мостовая перед которой была усеяна
порванными билетиками. Автомобиль уносил ее навстречу судьбе. С острой
ностальгией она смотрела, как хозяин-киприот появился из недр зеленной лавки
с ведром и широкой дугой плеснул воду на тротуар, чем вызвал у Эдит вспышку
радости. Она смотрела на больницу и юношей в белых халатах, взбегающих по ее
ступенькам, и на детскую площадку с затейливыми конструкциями для игр, и на
ясли, и на лавку с цветами в горшках в витрине, и на один, потом второй паб,
и на хорошенький магазинчик одежды. А потом увидела Службу регистрации и
столпившихся перед ней на тротуаре людей, занятых болтовней. Как пришелица с
другой планеты, она смотрела на своего издателя и своего агента, на
чокнутого вегетарианца — двоюродного брата ее несчастного отца, на
нескольких знакомых и на соседей, которых оказалось не так уж мало. Она
увидела оживленную Пенелопу, чья красная шляпа явно привлекала внимание двух
или трех фотографов, Пенелопа разговаривала с шафером и Джеффри. А затем она
увидела Джеффри. И — в озарении, что пребудет с нею до последнего
дня, — всю его мышиную благопристойность.
Ощутив прилив невероятного спокойствия, она наклонилась к водителю и
попросила:
— Не могли бы вы высадить меня чуть подальше? Я передумала.
— Конечно, мадам, — ответил он, решив по ее скромному виду, что
она одна из приглашенных. — Куда прикажете?
— Не поехать ли парком? — предложила она.
Пока автомобиль проплывал мимо Службы регистрации, Эдит видела Пенелопу и
Джеффри, застывших, словно на снимке, с выпученными глазами и открытыми в
ужасе ртами. Потом сцена слегка оживилась — народ потянулся вниз по
ступенькам, напомнив ей эпизод из какого-то шедевра эпохи немого кино,
который теперь фигурирует во всех хрестоматиях. Она ощущала себя
зрительницей некоего грандиозного события и ждала — вот-вот прогремят
выстрелы и упадут первые жертвы. Но скоро, на удивление скоро она оставила
их позади, и солнце, как бы во всеуслышание объявляя о ее бегстве, вышло из-
за облаков и лихорадочным блеском, вобравшим в себя все тепло последних
деньков обманного лета, затопило Слоун-сквер. А машина уже торжественно
катила через парк; Эдит опустила стекло, с восторгом вдохнула посвежевший
воздух и как зачарованная стала смотреть на мальчишек, гоняющих мяч, на
плотных девушек верхом, тяжело подскакивающих в седле, на туристов, которые
сверялись с картами и, вероятно, расспрашивали, как им попасть в
Хэрродс
.
— Еще раз, — попросила она.
Восторг улетучивался, уступая место мыслям о неизбежных последствиях
содеянного. Сейчас все, должно быть, уже вернулись; Джеффри сидит в
гостиной, возможно, поник головой и спрятал лицо, миссис Демпстер мрачно
вопрошает, что ей делать с закусками, Пенелопа взяла на себя общее
руководство. Теперь Эдит заметила, что листья желтеют. Солнце снова скрылось
за облаками. Ей было очень холодно. И, как ни прискорбно, по-прежнему
хотелось есть.
Все дальнейшее было ужасно. В ее маленьком доме воздух дрожал от всеобщего
возмущения. Правда, она порадовалась, увидев, что ее издатель и несколько
старых знакомых попивают в саду шампанское. Она пробралась в свою спальню,
где повсюду валялись одежды миссис Демпстер и разило духами миссис Демпстер.
Снизу донесся голос Пенелопы:
— Пожалуйста, отпробуйте всего, не стесняйтесь. Хорошо хоть мы можем
предложить вам поесть. Не представляю, где сейчас Эдит; она наверняка
заболела.
Услышав ее слова, Эдит вздохнула и виновато спустилась по лестнице, слишком
хорошо понимая всю бестактность своего появления.
Она направилась прямиком в гостиную и положила руку на плечо Джеффри.
— Джеффри, — сказала она, — простите меня.
Он поднял глаза и с тяжеловесным достоинством убрал ее руку.
— Мне больше нечего вам сказать, Эдит, — произнес он. — Вы
выставили меня на посмешище.
— Думаю, Джеффри, скоро вы убедитесь, что это я саму себя на посмешище
выставила.
Он ее словно не слышал.
— Спасибо хоть бедная матушка не дожила до этого дня.
Оба поглядели на кольцо с опалом; Эдит сняла кольцо и отдала ему.
— Прощайте, Джеффри, — сказала она и вышла из комнаты. —
Пенелопа, я буду в саду, — объявила она, чем вызвала новый прилив
возбужденного негодования. — Хочу поговорить с Гарольдом и Мэри.
Взяв с подноса бокал шампанского, она вышла в сад, где обменялась с агентом
любезностями, однако не стала ничего объяснять. Она так и просидела в саду,
пока не удостоверилась, что все ушли.
Осуждение, понятно, воспоследовало незамедлительно, долго, бесконечно долго,
как ей казалось, она выслушивала упреки Пенелопы и миссис Демпстер в
нравственной развращенности, в ребячливости, в отсутствии достоинства,
обязательности, чувства долга и элементарной женской чувствительности. Затем
они объявили, что ей дается последний шанс. Что выбранная ею линия поведения
бесперспективна, как бы она там ни думала. Что они диву даются, как она
может смотреть людям в глаза. Что ей лучше всего уехать и не возвращаться,
пока не придет в себя и не будет готова должным образом возместить ущерб за
нанесенное обществу вопиющее оскорбление. Все это она выслушала молча, с
опущенной головой, и голоса наконец умолкли, шаги удалились, хлопнула
парадная дверь. Она осталась одна. Выждав на всякий случай пять минут, она
прошла в дом к телефону и набрала номер.
— Стенли, — сказала она, — Дэвид на месте?
— Занимается распродажей в окрестностях Вустера, — последовал
ответ. — Мог бы кого угодно послать, не понимаю, зачем он отправился
сам.
— Не могли бы вы с ним связаться? И попросить, чтобы вечером он ко мне
приехал? Как только освободится. Звонит, кстати, Эдит.
— Значит, вы не вышли замуж? — спросил Стенли без всякого
удивления.
— Нет, — сказала она. — Передумала.
Она поднялась в спальню, которая снова стала ее спальней, хотя все еще пахла
чужими духами, открыла окно, сняла прекрасный костюм и надела голубое
хлопчатобумажное платье. С полчаса или около того она просидела на постели,
размышляя о своем позоре. Затем пошла закрыть окно, потому что наступил
вечер и стало прохладно, и успела заметить, как явно приободрившийся Джерри
появился из дверей Пенелопиного дома. Отправился заказывать столик, решила
она.
Спустя два часа она сидела в темноте, прислушиваясь, не подъехал ли Дэвид. В
голове у нее было пусто, но ее переполняло желание, желание, как она теперь
понимала, безнадежное. Ибо ее проступок едва ли пройдет незамеченным, он
неминуемо вызовет цепную реакцию: озадаченность — настороженность —
отступление. Ссору можно забыть; чувство неловкости никогда не забывается.
Эдит с грустью предвидела, что станет вызывать чувство неловкости.
Однако Дэвид приехал, обнял ее и ничего не сказал. Когда он ее отпустил и
отодвинулся, продолжая держать за руки, она посмотрела ему в лицо, прочитала
на нем напряжение и усталость и поняла, что это из-за нее. И не только. Он
выглядел несчастным и настороженным. Слишком сложной, слишком насыщенной
была обстановка, чтобы негласное их соглашение успешно сработало. Ибо они
были люди благоразумные; главное — не обидеть друг друга, в том числе
словами. Словами особенно. Поэтому, собрав последние крохи сил, которые
таяли на глазах, она обратила случившееся в шутку. Чисто случайное
совпадение, объяснила она. Бедняжка Джеффри просто не ко времени
подвернулся; ей же на самом деле нужно было отдохнуть и развеяться. Она,
ясное дело, не годится в замужние дамы. Но шампанское вполне можно
прикончить — не пропадать же добру. В конце концов, посмотрев по телевизору
печальную мелодраму, он отошел, и они опять любили друг друга. Однако,
проводив его, она с грустью заметила, что он не притронулся к разложенным на
тарелке лакомствам, какие она сберегла для него от свадебного завтрака.
Несколько дней она просидела дома, ожидая его звонка, но за нее уже все
решили, и когда зазвонил телефон, то на проводе была Пенелопа. Она сообщила
название и адрес этого превосходного отеля, расписание рейсов и что с собой
взять. Всех, похоже, устраивало, чтобы она исчезла, и Пенелопа, дабы не
позволить ей увильнуть, надзирала за нею денно и нощно. Ее отпустили на ленч
с литературным агентом и позволили оставить тому адрес отеля, ибо теперь все
скрепя сердце признали, что отныне ей предстоит жить своим умом или хотя бы
своим пером. И в тот последний серенький осенний денек она покорно дала
Пенелопе усадить себя в машину и отвезти в аэропорт. Миссис Демпстер
пообещала прийти на другой день, устроить в доме последнюю генеральную
уборку и вручить ключи Пенелопе. Она заявила, что не представляет, как после
всего сможет работать у Эдит. Такой уж она уродилась. С тонкими чувствами.
Эдит придется подыскать себе другую на ее место.
Но когда автомобиль отъезжал, Эдит увидела Терри: он был бледнее обычного и
решительно шагал к ее дому с коробкой цветочной рассады под мышкой. Заметив
ее, он поднял свободную руку и показал ей запасной ключ; она помахала в
ответ и подумала, что по крайней мере ее сад будет ухожен.
10
Столь долго предаваться воспоминаниям было делом и безрассудным, и
рискованным. У Эдит раскалывалась голова. Наконец она улеглась в тот поздний
час, когда отель замолкает, а на дороге вдоль берега озера уже не слышно
проходящих машин. И сразу провалилась в сон, как под наркозом: полное
беспамятство. Открыв глаза, она обнаружила ту же однотонную серость, какая
встретила ее в день прибытия. Она забыла задернуть шторы, и в комнату проник
свет утра. Напуганная, словно проспала бог весть сколько и за это время
произошло нечто важное, она села и потянулась за часиками. Было восемь —
вполне нормальный час для тех, у кого день не расписан; но для Эдит,
привыкшей садиться за машинку в самую рань, иной раз до появления молочника
и почтальона, это было бессовестно, непростительно поздно.
Она позвонила, чтобы принесли завтрак, быстренько приняла ванну и оделась,
желая поскорей устранить следы смятения, в которое ее ввергли ночные
воспоминания. Затем открыла окно и, выйдя на балкончик, содрогнулась от
внезапного холода. Еще не зима, но и на осень что-то мало похоже. В
неподвижном воздухе стыли деревья, их темные костяки уже проступали за
остатками крон; облетевшие листья свернулись на увядшей траве в сухие
трубочки. Утренние шумы были какими-то робкими и случайными, будто в отеле
почти никого не осталось. Внизу, перед главным входом, мужчина в фуфайке
протирал автомобиль. Эдит узнала машину: она регулярно приходила за миссис
Пьюси и Дженнифер, чтобы возить их по магазинам. Вышла горничная, о чем-то
поговорила с водителем, Эдит не расслышала, о чем именно, зевнула, почесала
щеку и, не зная, чем себя занять, стала глядеть на озеро. Все говорило о
грядущем закрытии заведения, о зимней передышке. Больше никто не приедет. За
серой пеленой Эдит едва различала контур горы.
Голодная, ибо грусть всегда вызывала у нее аппетит, Эдит вернулась в номер и
с недоумением обнаружила, что завтрака так и не принесли. Она подошла к
постели и сняла трубку, слегка удивляясь тому, что приходится
напоминать, — раньше такого не бывало. Но в трубке слышались лишь
долгие гудки вызова на другом конце провода, словно там некому было подойти
к телефону, и она, прождав минуту-другую, положила трубку, решив, что часть
обслуги, должно быть, получила расчет и что она с равным успехом может
сходить в город и позавтракать там в кафе. Ей в любом случае не терпелось
уйти, потому что комната, свидетельница всех недавних ее прегрешений, по
этой причине стала тюрьмой для нее, а ублажать вынужденными любезностями
миссис и мисс Пьюси, Монику и даже мистера Невилла у нее не лежала душа.
Когда она переодевалась в прогулочные ботинки, ее внимание вдруг привлекла
непонятная суета в коридоре: шум голосов, звук открывшейся и закрывшейся,
даже с треском захлопнутой двери и гомон набирающей размах перебранки, в
котором лидировал по-юношески хрипловатый голос слуги. Заинтригованная, она
вышла в коридор и поняла, что крики доносятся со стороны номера миссис и
мисс Пьюси; а у номера увидела мсье Юбера с зятем — они тихо
переговаривались, вероятно согласовывая план действий, затем вошли в комнату
миссис Пьюси. Оба хранили мину настолько непроницаемую, что Эдит заключила:
увеселения предыдущего вечера слишком сильно подействовали на миссис Пьюси,
с ней случилось что-то плохое, или она заболела, и сейчас в отеле принимают
страшные, однако единственно верные меры, чтобы доставить ее в больницу. Она
отступила в свой номер и попыталась взять себя в руки. У нее было чувство,
словно самоанализ, которому она предавалась в ночные часы, навлек на отель
беды и ужасы и теперь ее должны призвать к ответу за причиненный ущерб,
каким бы тот ни был, и затребовать положенное возмещение. Подавив панику
усилием воли, она снова открыла дверь и проследовала в маленькую гостиную
миссис и мисс Пьюси. Как выяснилось, она пришла последней: там уже
находились Моника, Ален, мсье Юбер и зять мсье Юбера. Проникнув в комнату,
она увидела миссис Пьюси — та лежала в шезлонге, схватившись за сердце,
однако полностью накрашенная и облаченная в розовое шелковое кимоно. Глаза у
нее были закрыты. Не успела Эдит ужаснуться и придумать, чем она может
помочь, как мсье Юбер приблизился к миссис Пьюси и взял ее за руку.
Наклонился, что-то ей прошептал и похлопал по запястью. Слуга, Ален,
покраснел до корней волос и был близок к слезам; он вытянулся по струнке,
глядя прямо перед собой, словно стоял перед военным трибуналом.
— Миссис Пьюси, — нарушила молчание Эдит, — вы хорошо себя чувствуете? Что случилось?
Миссис Пьюси открыла глаза.
— Эдит, — произнесла она, — как мило, что вы пришли. —
Вид у нее был отсутствующий и в то же время укоризненный. — Вы не могли
бы пойти посидеть с Дженнифер?
От страха у Эдит засосало в желудке, тем более что она еще не завтракала.
Она вошла к Дженнифер, ожидая увидеть ее поруганной или оскорбленной,
больной или невменяемой. Она и увидела Дженнифер — но Дженнифер восседающую
в постели, надув губы, покрасневшую и сердитую, в девичьей, однако вполне
просвечивающей батистовой ночной рубашке на бретельках, которые так и
норовили соскользнуть с ее полных плеч.
— Вы хорошо себя чувствуете? — повторила Эдит свой вопрос. —
Что случилось? Дженнифер скользнула по ней взглядом.
— Я чувствую себя хорошо, — сказала она, воздержавшись от
объяснений.
— Я могу чем-то помочь? — спросила Эдит, теряясь в догадках,
потому что с Дженнифер все явно было в порядке.
— Я бы не отказалась от кофе. Этот успел остыть, — показала она на
поднос с завтраком, заставив Эдит снова испытать голодный спазм.
— Всего лишь кофе? — спросила она. — Может быть, послать за
врачом или еще чего?
— Господи Всемогущий, с какой стати! Вы только позаботьтесь о мамочке,
ладно? Она немного расстроена.
Дженнифер казалась мрачной, непонятно почему, равнодушной. Дуется, подумала
Эдит. Но откуда такая инертность? Если ее матери нехорошо, ей бы следовало
находиться при ней. И какое, собственно, это имеет отношение ко мне?
Она отступила из спальни Дженнифер в гостиную, где мсье Юбер увещевал Алена,
миссис Пьюси покоилась в кресле, снова закрыв глаза, а зять мсье Юбера
пытался, впрочем безуспешно, восстановить спокойствие. Моника стояла,
прислонившись к притолоке, воздев брови и скривив рот. Все воззрились на
Эдит в ожидании новостей.
— Дженнифер не отказалась бы от горячего кофе, — сообщила она.
Зять мсье Юбера вышел в коридор и щелкнул пальцами, подзывая кого-то, кто
был за дверью. Мсье Юбер, потеряв с его уходом контроль над собой, схватил
Алена за руку и начал трясти, приговаривая:
— Imbecile. Imbecile.
Ален утратил самообладание и, в нарушение собственного кода чести, выпалил:
— Maisje n'ai rien fait! Je n'ai rien fait.
— Imbecile, — повторил мсье Юбер, переводя дыхание.
— Madame, — воззвал слуга к Эдит, — dites-leur. Jen'ai rien
fait.
— Может, мне кто-нибудь объяснит... — начала Эдит, но осторожные эти
слова окончательно сломили Алена, он вырвался, уже не в силах сдерживать
слезы, и они хлынули у него из глаз. Его не успели остановить, он выскочил и
понесся по коридору с криком
Маривонна! Маривонна!
. В приоткрывшуюся дверь
высунулась белокурая головка испуганной Маривонны. Ослепленный слезами Ален
неловко ткнулся в горничную, та обняла его одной рукой, прижалась щекой к
щеке, и оба сбежали вниз.
В гостиной миссис Пьюси наступило молчание, словно никто не знал, что же
теперь делать. Конец ему положило появление кофе, по каковому случаю Моника,
мсье Юбер и его зять решили уйти, заверив миссис Пьюси, что явятся по
первому требованию. Эдит было двинулась вслед за ними: ни о болезни, ни о
поругании не шло и речи, а с прочим можно было
...Закладка в соц.сетях
