Тени прошлого

Аннотация

Тринадцатилетняя сирота Ханна Маклиод была продана в колледж для юных
девиц, или, другими словами, в дом терпимости. Вышла она оттуда через
четыре года — не потерявшая чести, совести, решительная, доброжелательная,
трудолюбивая. Что ей открылось во Франции и Англии после возвращения в
реальный мир, с какими людьми столкнула ее судьба — все это вы узнаете,
прочитав остросюжетный захватывающий роман М. Брент Тени прошлого.

Глава 1

Была уже почти полночь. Толстая и сердитая Луиза ставила на мой поднос
тарелки в кухне ресторанчика Раковина, когда в белом фартуке, залитом
вином, вошел вислоусый Арман.
— Он еще там? — спросила я.
Арман покачал головой:
— Ушел.
Мы говорили о толстом, с круглым, как луна, лицом посетителе, который час
просидел за одним из столиков Армана и не сводил с меня глаз, стоило мне
показаться в зале. Я сразу поняла, что его привлекла вовсе не моя молодость,
уж в этом-то я научилась разбираться. В его взгляде не было даже намека на
непристойность, он словно размышлял о чем-то, а мне-то каково?
Арман сказал, что он англичанин, но по-французски говорит получше многих.
Нет, на то, что он англичанин, мне было плевать. Я уже давно научилась не
вздрагивать, завидев соотечественника, и теперь злилась на себя. Еще не
хватало, чтобы мужчины своими взглядами выводили меня из равновесия.
— Пришла парочка золотых часиков, — сказал Арман, пристраивая на столе
поднос с грязными бокалами. — Четверо, и ни слова по-французски. Дикари.
Ханна, папаша Шабрье зовет тебя переводить.
Арман и папаша Шабрье всегда называли англичан золотыми часиками, потому что
почти все они носили в кармашке жилета золотые часы на цепочке через весь
живот. Арман не сомневался в том, что они сумасшедшие, если позволяют себе
столь откровенно искушать и мелких воришек, и апашей, особенно после того,
как проклятая война всех довела до нищеты.
Мне по-настоящему повезло, что я всю зиму проработала в Раковине, ведь,
как писали газеты, такой зимы не было уже лет тридцать. Началось еще в конце
1890 года, а в январе город уже вымерз. Почти на всех улицах и площадях жгли
костры, для бездомных были устроены убежища, а благотворители варили суп в
больших котлах на заваленном снегом Марсовом поле, чтобы накормить голодных.
Дела шли из рук вон плохо, особенно в кабаре и ресторанах на Монмартре,
однако Раковина не прогорала и папаша Шабрье не выгонял меня.
Однако уже запахло весной, и вновь появились англичане, которым парижане
обрадовались, как никогда, потому что они легко тратили деньги. Последние
два года, то есть с весны 1889 года, когда весь мир устремился в Париж на
всемирную выставку, англичане тоже охотно переплывали Ла-Манш. Наверное,
папаша Шабрье держал меня, несмотря на плохую зиму, потому что я хорошо
говорила на обоих языках и он надеялся использовать меня как переводчицу в
лучшие времена, поэтому я очень обрадовалась, когда он позвал меня
переводить.
— Нельзя заставлять его ждать. Ты не поможешь мне с угловым столиком?
Пожалуйста, — попросила я Армана.
Он поглядел на мой тяжелый поднос и вздохнул. Луиза заворчала на него, а я
выскочила через крутящиеся двери в зал, где папаша Шабрье ужом вился вокруг
четверых англичан, смеявшихся какой-то шутке и по-настоящему наслаждавшихся
удовольствиями, которые предлагал им Париж, — кабаре, танцевальными залами,
театрами. На двоих были котелки и пелерины, на двоих — бриджи и
соответствующие кепи, и все четверо курили трубки, по которым парижане
узнавали английских туристов.
Весь светясь и не закрывая рта, папаша Шабрье начал делать широкие жесты в
мою сторону, означающие, что я приму у них заказ. Несмотря на усталость,
мне, хоть и не без труда, удалось изобразить беззаботную улыбку, и, присев в
реверансе, я сказала:
— Месье, добрый вечер. Не хотите ли аперитив, пока будут выполнять ваш
заказ.
Как всегда, они заохали-заахали и забросали меня вопросами. Ах, как вы
прекрасно говорите по-английски! Неужели вы англичанка? Англичанка, да еще
молодая, и официантка в семейном ресторане на Монмартре! До сих пор они еще
не видели ни одной официантки в Париже, только официантов. А как меня зовут?
И сколько мне лет? Ханна Маклиод? Восемнадцать? Похоже, они все-таки решили,
что я шотландка, а не англичанка.
Я коротко рассказала им свою историю, которую обыкновенно рассказываю в
подобных обстоятельствах и в которой нет ни слова правды. Мать у меня была
француженкой, школьной учительницей. Отец — капитаном корабля. Он родился в
Лондоне, хотя предки у него наверняка были шотландцы. Я тоже жила в Лондоне
до двенадцати лет. А потом корабль отца потерпел крушение, вскоре умерла
мать, и ее парижские родственники предоставили мне кров, а так как они
бедны, то мне пришлось подыскать себе работу, чтобы зарабатывать деньги.

Иногда эта история приносила мне приличные чаевые, хотя рассказывала я ее
вовсе не для этого. Мне надо было ее придумать, чтобы попроще и
поправдоподобнее объяснить свое появление в Раковине. Англичане слегка
заигрывали со мной, и я тоже в ответ улыбалась им и немножко кокетничала.
Это было бы невозможно, если бы мы встретились в Лондоне, но мы были не в
Лондоне, а в Париже, тем более на Монмартре, где обитает богема и где
англичане напрочь забывают о своей чопорности. К тому же, в отличие от
официантки в Лондоне, я говорила на хорошем английском, который эти туристы
привыкли слышать из уст своих жен и дочерей. Грамматику и манеры я усвоила
как la professeuse в общении с ученицами Колледжа для юных девиц на Рю де
Мулен, который уверенной рукой правила мамзель Монтавон.
Изображая некоторую робость и не очень охотно отвечая на игривые замечания,
я довольно быстро познакомила английских джентльменов с коротким меню,
написанным фиолетовыми чернилами крупным летящим почерком Луизы.
— Месье, у нас есть два супа. Суп из бычьих хвостов и каталонский.
Каталонский — с луком, порезанной ветчиной, белым вином, овощами, яичными
желтками и всякими травами. Мне очень жаль, что у нас немного овощей, зима
была плохая, но если вы рассчитывали на легкий ужин, то омлет вам
понравится. А если хотите поесть как следует, то могу вам предложить
мушкетерские котлеты — бараньи отбивные, маринованные в растительном масле,
в бренди и петрушкой. Или вы предпочитаете барашка, рагу из почек? Раковина
сан-жак подается только у нас...
Этот вечер в Раковине был в точности похож на все остальные, разве только
погода была получше и потому посетителей побольше. Отправляясь с заказом на
кухню, я мечтала, чтобы больше никто не пришел. Летом в это время кафе и
театры, кабаре и концертные залы уже переполнены, но, увы, вечера еще стояли
холодные и почти все они еще были закрыты.
Я совершенно забыла о круглолицем господине, глазевшем на меня, но когда все
разошлись и мы с Арманом ставили стулья на столы перед закрытием, он вдруг
вспомнил о нем, и мурашки побежали у меня по спине. В половине второго я
надела пальто, шляпку, попрощалась с папашей Шабрье и Луизой и вместе с
Арманом дошла до угла Рю Муллер, откуда мне надо было идти одной.
Темные и пустынные улицы не пугали меня. Ни один приличный господин не
посмеет заглянуть в столь поздний час на Монмартр, в квартал апашей, где
женщине ничего не стоит завести дурака в местечко потемнее прямо в объятия
мужчины, который оглушит его кожаным чулком, набитым дробью, и ограбит. Мне
же ничто не угрожало, потому что я здесь жила, потому что на мне было
дешевое пальто и у меня нечего было украсть, а вовсе не потому что местные
грабители не трогали своих.
Я очень устала, и мне было холодно, поэтому я опять забыла о круглолицем
господине. Тем более меня ждала холодная комната. Все свои небольшие
сбережения я потратила зимой на уголь, а иначе мне бы не расколоть лед в
кувшине, когда я приходила ночью с работы. Но едва потеплело, мне пришлось
от этого отказаться. На три франка, которые мне платит в день папаша Шабрье,
не очень разгуляешься, хотя жаловаться вообще-то грешно, жалование неплохое,
но мне пришлось недавно купить себе новые туфли и кое-что из другой одежды,
а то я совсем пообносилась.
И все-таки, несмотря ни на что, подходя к крутой каменной лестнице,
поднимавшейся между домами, я была довольна. Полтора года назад я жила почти
в роскоши у мамзель Монтавон в одном из лучших колледжей на Рю де Мулен. Да,
я, Ханна Маклиод, получившая неплохое образование, охотница до книг и
знаний, немного скрытная и молчаливая, но вполне дружелюбная девица, хотя
иногда и довольно своевольная. А сегодня все совсем по-другому. Сегодня я
отработала с полудня в Раковине, а теперь иду домой, в маленькую
промерзшую комнатку, с несколькими су в кошельке, и мне еще надо прожить на
них пару дней до недельной получки. Но я не хочу ничего менять. Глава моей
жизни, прожитая на Рю де Мулен, закончилась, и у меня нет желания ее
перечитывать.
Я стояла на верху лестницы, и подо мной был весь Париж, освещенный яркой
луной и тысячей фонарей, прочерчивавших в нем широкие бульвары и выделявших
особенно знаменитые здания, а с самой верхушки Эйфелевой башни скользил луч
прожектора над городом, туманясь по краям. Позади меня поднималась ввысь
громада все еще недостроенной церкви Святого Духа, стоявшая в самом центре
Монмартра.
Я помедлила несколько мгновений, глядя на город, который теперь был моим
домом, и размышляя, не стоит ли мне податься куда-нибудь на юг подыскать
себе работу учительницы или няни или перестать дурачиться и вернуться в
Англию, чтобы найти там работу. Правильно, только для начала надо отложить
немного денег, чтобы было чем заплатить за хлеб и за угол, пока я буду
осматриваться. А это нелегко...

Сунув замерзшие руки под мышки, я двинулась дальше по крутым улочкам, через
дворы и под арками к своему дому. Налево чернели на фоне неба скелеты двух
ветряных мельниц, свидетели тех времен, когда на Монмартре было полным-полно
таких мельниц.
Всего в ста шагах от дома на Рю Лабарр я завернула за угол и увидела в свете
фонаря три мужские фигуры. Один мужчина лежал на земле, и его шляпа
скатилась в канаву, которая огибала последний дом на улице. Двое других
наклонились над ним. Я плохо их видела, но и так знала, что это воры, апаши,
которые роются сейчас в карманах своей потерявшей сознание жертвы. Наверно,
он пришел из Мулен де ла Галетт, танцевального зала, который располагался
немного ниже, и заблудился в путанице уточек. Если так, то он сглупил,
отправясь гулять один, потому что здесь было опасно для всех, кроме местных
жителей. Здешние люди подозрительно относятся к чужакам и даже опасны для
них.
Пока я стояла и смотрела, двое выпрямились, и я увидела что это мужчина и
женщина. Мужчина что-то рассматривал, наверно, бумажник, поднеся его чуть ли
не к носу. Потом он пнул ногой лежавшего. Девушка что-то сердито ему
сказала, и я услышала имя Анри. На секунду я подумала, что она с ним
ссорится, но нет, она тоже ударила ногой лежавшего мужчину. Анри сплюнул,
потом ударил его во второй раз, сильнее.
Мне ничего не оставалось, как подхватить юбки и бежать, пока они его не
убили. Я ненавидела апашей. В наше время очень модно делать из них героев,
но для меня они были не героями, а эгоистичными порочными мужчинами, жившими
за счет женщин, да еще бившими их, если им не удавалось заработать денег на
вино и табак.
Скажу честно, мне было страшно, но все-таки не очень страшно. Не то чтобы я
была храброй, но я очень разозлилась. Отвратительная сцена задела какие-то
струны в моей памяти, которые казались мне похороненными там навеки, и
сердце у меня заколотилось так, что едва не выпрыгивало из груди. Выходя из
Раковины, я сняла туфли и сунула их в сумку, висевшую у меня на руке, а
вместо них надела сабо. Деревяшки громко застучали о камни мостовой, и двое,
перестав избивать лежавшего неподвижно мужчину, уставились на меня.
Я подумала, что они убегут, но они разглядели, что я одна, и мужчина, уперев
руки в бока, расхохотался. Он еще раз пнул свою жертву и сказал:
— Тоже мне богатый иностранец! Без часов, без колец, с пятью франками в бумажнике... Тоже мне!
Я остановилась в двух шагах от апаша и, придерживая шляпку одной рукой,
поглядела ему в лицо со всей ненавистью, на какую только была способна.
— Убирайтесь! Убирайтесь отсюда, грязные свиньи! Он повернулся ко мне
худым, желтовато-бледным лицом и замахнулся, чтобы ударить меня по щеке, но
я уже знала, как апаши обращаются со своими женщинами, поэтому заранее
приготовила шестидюймовую шляпную булавку. Дернув головой, чтобы уклониться
от удара, я всадила ему в ладонь булавку. Он завопил от боли, и, пока
разбирался со своей рукой, я сделала шаг вперед и изо всех сил стукнула его
в коленку тяжелым деревянным сабо. Он опять закричал, и теперь в его голосе
был страх. Он отскочил в сторону, а пока его девушка раздумывала, что
предпринять, я ударила ее сумкой прямо по лицу. Она тоже заорала, потом еще
раз заорала, когда я стукнула ее сабо.
— Убирайтесь отсюда, звери! — вне себя от злости крикнула я, не
выпуская из рук шляпную булавку. — Я знаю тебя, Анри! Ну-ка, подойди
поближе, и я выколю тебе глаз, грязная крыса! Я знаю, где тебя найти, Анри,
и тебя и твою потаскушку. Смотри, а то я сообщу в полицию или моему дружку
Louis le surineur! Вот уж кто поговорит с тобой от души!
Конечно же, я все выдумывала, но пока я орала на них, они, не поворачиваясь
ко мне спиной, стали потихоньку удаляться. Я понятия не имела, где найти
Анри, просто услышала, как его назвала девушка, a un surineur — это вор,
который пускает в ход нож, в отличие от вора, который душит свои жертвы, но
у меня не было дружка Луи ни среди тех, ни среди других. Однако мои слова
возымели действие, и апаш, схватив свою подружку за руку, заковылял прочь. Я
смотрела им вслед, пока они не скрылись с глаз.
Вся дрожа от страха и сама не понимая, как я решилась на такое, я вколола
обратно на место шляпную булавку и встала на колени возле лежавшего мужчины.
Глаза у него были открыты, но когда я наклонилась над ним, он их закрыл. В
свете фонаря он показался мне совсем молодым, по крайней мере, не старше
тридцати. У него были темные волосы и аккуратные усики, пальто и пиджак
расстегнуты, карманы выворочены наизнанку Анри и его подружкой, искавшими
деньги и ценности, одна щека вся в крови. Да и дышал он тяжело. Я даже
подумала, не сломаны ли у него ребра.

На улице не было ни одного человека, кроме меня. Кое-где на четвертом-пятом
этажах неярко светились окна, но какой мне от них прок? В такой час
трусливые консьержки, стерегущие входные двери, ни за что не встанут со
своих кроватей.
Я положила голову мужчины себе на колени и довольно сильно похлопала его по
щеке.
— Месье...
Тут мне в голову закрались сомнения, и я заговорила по-английски. Французы
обыкновенно думают, будто все англичане — блондины, но я-то знала, что это
не так. У меня самой волосы были такие же темные, как у незнакомца. Апаш,
верно, знал, что этот человек иностранец, ну а в таком случае он, скорее
всего, англичанин.
— Сэр! Вы меня слышите? — спросила я. — Пожалуйста, очнитесь. Сэр?
Я довольно сильно защемила между пальцами мочку его уха, потому что уже
начинала отчаиваться. Оставить его я не могла, он бы замерз в такую холодную
ночь, значит, мне надо было куда-то его деть, а куда и как, если он не
приходит в себя? Я вонзила ноготь ему в ухо и опять зашептала:
— Пожалуйста, о, пожалуйста, очнитесь, сэр.
К моей несказанной радости, он пошевелился, что-то пробормотал и попытался
отвернуть голову. Тогда я начала его трясти, щипать за ухо, самым
настойчивым образом просить его не впадать опять в бессознательное
состояние. Он с трудом открыл глаза и, ничего не понимая, уставился на меня.
Потом что-то спросил по-английски, но я ничего не поняла. Еще несколько
минут мне пришлось повозиться с ним, чтобы поднять его на ноги. Я понимала,
что он не в себе и мало что понимает, да и слова, которые он произнес
совершенно нечленораздельно, не несли в себе никакого смысла. Однако
постепенно до него дошло, что я хочу ему помочь, и в конце концов мне
удалось поставить его на ноги, обхватив его за пояс и положив его руку себе
на плечо. Простояли мы так, покачиваясь, какое-то время, а потом медленно
пошли к моему дому, качаясь на ходу как пьяные.
Я помнила о своей сумке с туфлями, но о шляпе джентльмена забыла совершенно,
пока не было слишком поздно. Оставить его одного, чтобы идти за шляпой, я не
посмела. По пути мне пришлось все время подбадривать его.
— Так, так, сэр... Прямо, сэр. Еще один шаг, еще один, пожалуйста. Вот
так, хорошо. Уже недалеко. Идемте, я вас...
Дважды за пять минут, которые нам потребовались, чтобы одолеть расстояние до
дома номер восемь, он почти терял сознание и повисал на мне, и я чуть не
падала с ним вместе, так что когда мы остановились около двери высокого
темного здания, правая рука у меня горела огнем. Ключ висел у меня на шее, и
каким-то образом мне удалось вытащить его, снять с шеи и вставить в замочную
скважину. В холле слабо горела керосиновая лампа. Консьержка мадам Бриан
всегда оставляла ее для меня, что свидетельствовало о ее неслыханной
благосклонности ко мне. Мадам Бриан была женщиной со вздорным и неуживчивым
характером и довольно острым языком, но за время, что я снимала комнату на
шестом этаже, она вроде бы прониклась ко мне симпатией. Наверное, она
видела, как я отшила ее муженька, не зная, что она стоит наверху. Гюстав был
жирным лентяем, и она его презирала, в чем я была с ней полностью солидарна.
Прислонив своего полубесчувственного кавалера к стене, чтобы немного
отдышаться, я в первый раз подумала, как мне удастся, если удастся, втащить
его на шестой этаж, где я жила. Со многими из своих соседей я мило болтала в
урочное время, но мне не надо было иметь богатое воображение, чтобы
представить, что они мне скажут, если я подниму их в это время и попрошу
помочь мне доставить наверх безденежного и раненого иностранца.
Единственный, кто еще мог бы мне помочь, это полуирландец-полуангличанин
Тоби Кент, снимавший комнату на одном со мной этаже, но он, увы, ушел в
плавание.
Наверно, мы наделали много шума, потому что неожиданно появилась мадам Бриан
в ночной рубашке и в ночном чепчике со свечой в руке.
— Господи! — воскликнула она, поглядев на нас. — Уж не вернулся ли
сумасшедший англичанин? Пьяный?
— Нет, это не он. Это не месье Кент, — задыхаясь, ответила я. —
Наверно, он турист, мадам. Я набрела на него, когда его избивали апаш со
своей подружкой. Бедняжка, он в полном сознании, только уж очень избит. Они
били его ногами, когда он лежал на земле.
Мадам Бриан пожала плечами.
— Наверное, у него оказался пустой бумажник — Она подняла свечу повыше.
— А ты что с ним будешь делать, девочка?
— Ну не могла же я оставить его замерзать на улице, — словно прося
прощения, проговорила я. — Вы ведь не будете против, если он отдохнет в моей
комнате, а завтра, если понадобится, я позову к нему врача.

Она хмыкнула:
— У тебя появились деньги?
— Н-нет... — Пока я говорила, мужчина упал на колени, и мне пришлось
наклониться, чтобы он не скатился по лестнице. — Я думала, может быть, мне
удастся занять пару франков...
— Только не у меня, глупая девчонка, — совсем не сердито сказала мадам
Бриан. — А ты его дотащишь к себе?
— Не знаю. Я не думала, что он так плох.
Глаза у меня наполнились слезами от охватившего меня отчаяния, потому что я
совсем не представляла, что мне делать дальше.
Взгляд мадам Бриан загорелся злобой.
— Подожди, крошка, — сказала она. — Гюстав тебе поможет.
Она вернулась к себе, и через несколько мгновений я услыхала ее
пронзительный голос и хриплый голос ее мужа. Мужчина, теперь сидевший на
ступеньке, вдруг отшатнулся от стены и привалился ко мне, все еще не приходя
в сознание, но я так устала, что взяла и закрыла глаза.
Через две минуты, шаркая шлепанцами, появился Гюстав в штанах на старых-
престарых помочах. Жена отвергла все его возражения и дала пару наказов. Мы
встали рядом с раненым и подняли его, положив его на руки и на плечи месье
Бриану, а потом началось наше бесконечное восхождение по узкой лестнице.
Месье Бриан согнулся вдвое под тяжестью иностранца. Он с трудом переводил
дух, но все-таки умудрялся громко проклинать все на свете. Консьержка и я
помогали ему, идя сзади, поддерживая, подталкивая, шепотом давая указания, а
я еще все время благодарила его. Мадам же Бриан отпускала язвительные
замечания.
Наверное, мы представляли собой довольно забавное зрелище, во всяком случае,
когда мадам Бриан, шипя, обвинила своего мужа в том, что он хочет ее убить,
свалившись на нее вместе со своей ношей, я не удержалась и хихикнула, хотя
сама падала с ног от усталости. Время от времени несчастный стонал и что-то
бормотал, вселяя в меня надежду, что он все-таки приходит в чувство.
В конце концов мы дошли до шестого этажа. Я отперла дверь и придержала ее,
пока Гюстав Бриан втаскивал иностранца, ногами загребавшего по полу, а потом
свалил его на мою кровать, которая недовольно скрипнула, но, как ни странно,
не сломалась. Я зажгла лампу, не переставая бормотать благодарности, но
месье Гюстав не обращал на меня внимания, стоял с опущенными плечами и
открытым ртом и, тяжело дыша, злобно глядел на жену.
— Ничего, — сказала она, похлопав меня по руке. — Гюстав рад был
помочь.
Она вывела его на лестницу, но даже, я заперев дверь, я слышала его шипение,
все время пока он спускался вниз.
Помедлив, я разожгла плиту. Я приготовила уголь на воскресенье, на свой
выходной день. Что ж, придется померзнуть завтра, потому что мне больше не
на что купить угля, пока я не получу деньги от папаши Шабрье, но по крайней
мере ночью мне будет тепло рядом с моим негаданным англичанином.
Я поставила нагреть немножко воды, убрала пальто и шляпку, стянула со своего
гостя ботинки. Потом вытащила его руки из рукавов пальто и вытащила пальто
из-под него. Потерев руки и подышав на них, чтобы немножко согреть, я стала
стаскивать с него пиджак, жилет и рубашку. Мне было очень стыдно, но я
чувствовала к нему более отвращение, нежели даже жалость. Надо же быть
дураком, чтобы гулять одному в такой час и в таком месте, и он с лихвой
заплатил за свою глупость, но я-то тут при чем?
Мне было очень нелегко снять с него рубашку, и, когда я склонилась над ним,
подложив руку ему под голову, он вдруг открыл глаза и глухо спросил:
— Клара? Клара, это ты?..
По-английски он говорил с незнакомым мне акцентом. Я ответила ему тоже по-
английски, постаравшись его по возможности успокоить:
— Я не Клара. Только, пожалуйста, не волнуйтесь. Вы в полной
безопасности.
Он что-то пробурчал, потом его глаза опять закрылись и голова стала тяжелой.
Раздев его, я обнаружила, как и ожидала, ужасные синяки на боках. В
нескольких местах даже лопнула кожа, наверное, где апаш бил его особенно
сильно.
Осторожно я ощупала все ребра. Не знаю, может быть, в них были трещины, но
ничего страшного я не заметила. Успокоившись, я достала из шкафа склянку с
мазью, которой растирала себе руки, чтобы кожа не трескалась, и растерла ему
спину и бока. О медицине я ничего не знала, кроме того, что выудила по
мелочам из студента-медика, племянника мамзель Монтавон, который частенько
бывал у нас в колледже. По ее просьбе я иногда проводила с ним пару часов,
проверяя его знания по учебнику. Наверно, она остановила свой выбор на мне,
потому что меня звали в колледже la professeuse, но, как бы то ни было, мне
это очень нравилось, и если многому я все равно не научилась, то тем не
менее поняла, что удары, нанесенные молодому человеку по голове, гораздо
опаснее тех, от которых остались синяки на теле.

Немножко спокойнее мне стало, когда я увидела, что ни из носа, ни из ушей у
него не текла кровь, а та, что измазала ему щеку, была из раны на скуле. Я
смыла кровь чистой тряпкой, которую нашла в шкафу, смазала ранку своей мазью
и залепила ее кусочком пластыря.
Джентльмен, судя по одежде, открыл глаза, посмотрел на меня, ничего не
понимая, и пробормотал:
— Холодно... холодно...
— Сейчас, сейчас. Не волнуйтесь, сэр. Скоро согреетесь.
Я быстренько натянула на него одеяло, поверх одеяла накрыла пальто, которое
сняла с него, и пожалела, что у меня нет хотя бы капельки бренди. Тут в
дверь постучали, и вошла, немного запыхавшись, мадам Бриан, неся в руке
маленькую коричневую бутылочку.
— Коньяк, — без всяких предисловий заявила она. — Посади его, девочка, чтобы он не захлебнулся.
Я принесла ложку из буфета, и мы вместе посадили его, после чего он открыл
глаза и обвел взглядом комнату.
— Я слышал... — пролепетал он. — На улице... Слышал, что вы сказали. —
Он посмотрел мне в лицо, но тут же опять закрыл глаза и задрожал всем телом.
— Холодно... — прошептал он, стуча зубами. — Х-холодо...
Мне пришлось поддерживать его голову, пока мадам Бриан наливала в ложку
бренди. Потом она поднесла ее к его рту.
— Хорошо, — сказала она. — Он все проглотил. — Она налила еще. Когда он
проглотил, не захлебнувшись и не пролив ни капли, с полдюжины ложек, я не
выдержала:
— Может быть, хватит, мадам? Не стоит давать ему слишком много коньяка.
Она неохотно кивнула.
— Может быть. Но здесь не только коньяк, здесь еще немножко опия.
Я быстренько положила его голову на подушку и укрыла по шею одеялом. Опий —
сильнодействующее лекарство, и я не знала, насколько хорошо смешивать его с
коньяком.
— А не плохо, что мы дали ему так много? — спросила я, стараясь не
показать своего критического отношения к ее методу лечения.
Она опять пожала плечами.
— Ровно столько я давала своему дураку, когда у него были колики, и
ничего, не умер же. — Она заткнула бутылку пробкой. — Да, почти столько же.
Теперь он будет спать, наверно, целый день, а что может быть для него лучше?
И для тебя тоже?
Она повернулась и пошла к двери, но я догнала ее и поблагодарила гораздо
теплее, чем мне бы хотелось.
После ее ухода я сварила себе кофе и присела к столу, не отрывая глаз от
мужчины в моей постели. Он лежал на спине, повернув ко мне голову, и,
вероятнее всего, крепко спал. В этом не было ничего удивительного после
вливаний мадам Бриан, но все равно время от времени его охватывала сильная
дрожь.
От лучших времен у меня еще осталось кое-что приличное из одежды, так что,
выпив кофе, я разделась, натянула на себя две теплые ночные рубашки и
шерстяные носки, расчесала волосы и завязала их лентой, потом надела халат и
уселась возле плиты. В полдень мне опять надо было быть в Раковине и
работать целый день, а в комнате у меня стоял лютый холод, и я поняла, что,
сидя в кресле, вряд ли усну. Если завтра я что-нибудь разобью, то мне
придется выложить собственные денежки. От этой мысли мне стало еще холоднее,
потому что тяжелая зима съела все мои сбережения.
Мне пришло в голову узнать хотя бы имя джентльмена и, чем черт не шутит,
название отеля, где он остановился. Я встала и, чувствуя себя весьма
неловко, осмотрела его карманы, но нашла два ключа на кольце, ножичек для
сигар, носовой платок, карандаш, ресторанный счет и пару билетиков из
кабаре.
Сложив его одежду, я пригасила лампу и опять уселась у плиты. Ничего не
вышло, а я-то уже представляла, как утром отправлюсь в отель и скажу его
родственнику или тамошнему управляющему, что джентльмена ограбили. Увы, у
него не было никаких документов. Что ж, придется подождать, пока он
проснется и сам все расскажет, только, не дай Бог, мадам Бриан окажется
права, и он еще будет спать, когда я уйду на работу.
Я задремала, но примерно через час, совершенно закоченев, проснулась. Плита
остыла, потому что я забыла закрыть заслонку. Тогда я зажгла свечу. На часах
была половина четвертого. Плиту теперь не разожжешь. С завистью я посмотрела
на господина, спящего в моей постели. Он все так же лежал на спине, немного
приоткрыв рот, и дышал без натуги, даже слегка похрапывал. Явно крепко спал.
Мне тоже очень хотелось спать, и, решив, что никто не узнает, да и узнавать
некому, что я делала ночью, я сняла халат, задула свечу, подняла край одеяла
и неслышно скользнула под бок к англичанину.

Закладка в соц.сетях