Жанр: Любовные романы
Состоятельная женщина
... заседаний правления, где нас ждет ланч. И я с нетерпением жду
рассказа о ваших новых знакомых дамах, о роскошных вечерах, на которые вы
были званы, пока я занималась делами в Нью-Йорке.
— Прекрасная тема для беседы, — радостно подхватил Генри, хотя на самом
деле ему было вовсе не до пустой болтовни, его по-прежнему не отпускало
странное чувство тревоги, и, следуя сейчас за своей хозяйкой, он не мог не
предаваться мрачным мыслям...
На следующий день Эмма почувствовала себя плохо. Усилился кашель, который
она подхватила в Нью-Йорке, заложило грудь. Она сопротивлялась целую неделю:
и все эти семь дней она упрямо отказывалась признать, что явно больна,
полагаясь на свое могучее здоровье, никогда прежде ее не подводившее. И что
бы ни говорили ей обеспокоенные Гэй Слоун и дочь Дэзи, она с негодованием
отвергала все их опасения. Отказывалась она и от того, чтобы хоть немного
отступить от своего обычного рабочего расписания и ровно в половине восьмого
утра неукоснительно появлялась в офисе, возвращаясь к себе домой на Белгрейв-
Сквер не раньше семи вечера. Впрочем, у себя в офисе она привыкла
задерживаться до половины девятого и даже до девяти, так что теперешние
относительно ранние уходы из магазина рассматривала как непомерную уступку
со своей стороны. Но то была ее единственная уступка.
Иногда, к концу трудового дня, склонясь над грудой балансовых отчетов,
сводок, касавшихся акций и дивидендов, и юридических заключений, она
начинала буквально сотрясаться от кашля, приступы которого оставляли ее
полностью измученной и лишали на какое-то время обычной жизненной энергии.
Этот дребезжащий кашель казался ей самой дурным предзнаменованием. И тем не
менее она работала как одержимая, подстегиваемая чувством, что ей необходимо
спешить. Это не были обычные дела, с которыми она расправлялась почти
играючи, в чем ей помогали природная интуиция и проницательность. Сейчас ее
беспокоило другое — лежавшие перед ней на столе юридические документы,
подготовленные по ее настоянию юрисконсультами, которые занимались самыми
важными делами. Лампа под абажуром освещала эти бумаги — и само их
лицезрение наполняло ее душу тревогой, так безмерна казалась ей поставленная
перед самой собой задача.
У меня просто не хватит времени, чтобы все
закончить! — думала она в панике. — Я не успею". Но паника, охватывавшая ее
по временам, длилась недолго. Паралич страха уходил — и она вновь
принималась за свою работу, действуя быстро, упорно и вдохновенно, читая
один за другим многочисленные документы и делая пометки, на которые
следовало обратить особое внимание ее адвокатам. Ее неотвязно преследовала
одна мысль: все эти документы должны быть абсолютно неуязвимы! Ни малейшей
лазейки для возможных противоречащих друг другу интерпретаций! Я должна
быть стопроцентно уверена, — твердила она себе, — что ни одна из этих бумаг
не сможет быть оспорена в суде!"
Нередко боль в груди становилась такой острой, как будто в ее грудной клетке
кто-то орудовал лезвием. Она с трудом переносила ее. Как-то во время одного
из таких приступов она даже вынуждена была прервать свою работу. Встав из-за
стола, Эмма, пройдя через элегантно обставленную комнату и не обращая
внимания на окружавшую ее роскошь — настолько сильна была боль — подошла к
небольшому бару, дрожащими руками налила в рюмку бренди и присела на диван
перед камином. Глаза ее ничего не видели вокруг, а между тем всю эту
обстановку она подбирала сама, стремясь брать то, что по-настоящему красиво
и останется таким на все времена. Но сейчас ей было не до красоты, обычно
доставлявшей подлинное удовлетворение. Вообще-то вкус бренди ей не особенно
нравился, но поскольку от него делалось теплее и боль на время притуплялась,
она считала его наименьшим из двух зол. А самое главное, это позволяло ей
вернуться к прерванной работе, к юридическим бумагам, стопка которых ждала
ее на столе. Заставляя себя превозмогать физические страдания, она мысленно
негодовала, кляня предательство со стороны собственного тела. Подумать
только, подвести ее в такой решающий момент жизни!
Поздно вечером, в конце недели, лихорадочно работая над документами, она
вдруг почувствовала, что ее неудержимо тянет спуститься вниз в магазин.
Сперва она отмахнулась от этого желания, сочтя его глупым старческим
капризом, но затем не смогла устоять перед этим порывом — слишком уж он был
сильным и необузданным. У нее просто не было сил больше противиться ему. Это
было необъяснимое чувство, вернее необходимость — снова пройти через
огромные торговые залы нижних этажей, словно ей надо удостовериться, что они
на самом деле существуют.
Эмма медленно поднялась. Ее тряс озноб, а грудная клетка просто
разваливалась на куски. Спустившись на лифте и перебросившись несколькими
словами с дежурным охранником, стоявшим внизу, она прошла через фойе, откуда
можно было попасть на нижний, цокольный этаж, где находились торговые залы.
Немного поколебавшись на пороге галантерейного отдела, она несколько минут
глядела на замершие в тишине манекены, напоминавшие ей призраки. Днем здесь
сверкал свет люстр: огромные хрустальные шары и висюльки
отражали
проходящие сквозь призму лучи. Теперь же, в ночной тиши, сцена показалась ей
похожей на окаменевший лес, заброшенный и безжизненный. Лепнина сводчатого
потолка, размерами походившего скорее на потолок какого-нибудь собора,
голубовато мерцала в вышине, делая всю эту картину еще более пугающей и
таинственной, а обшитые панелями стены зловеще отливали темным пурпуром —
там, где на них падал мягкий рассеянный свет бра. Эмма бесшумно ступала по
разложенным повсюду ковровым дорожкам, направляясь к бакалейно-
гастрономическому отделу. Он состоял из нескольких огромных прямоугольных
залов, соединявшихся посредством высоких арок, чем-то неуловимо напоминавших
монастырские своды.
Для Эммы продуктовые отделы всегда составляли самую сердцевину любого
универмага — ведь по существу они были тем ядрышком, из которого и
произросла вся сеть хартовских магазинов, ставшая со временем могущественной
торговой империей. В отличие от других помещений, здесь и ночью не гасли лампочки-
свечи в канделябрах, заливая все вокруг ледяным светом своего великолепия:
канделябры свешивались с потолочных сводов подобно гроздьям гигантских
сталактитов, освещая череду залов неудержимым сверкающим сиянием. Оно
отражалось бело-голубыми плитками, которыми были выложены переходы,
мраморной отделкой прилавков, стеклянными витринами, стальными громадами
блестевших холодильников и, наконец, белизной пола. Своей чистотой и
завораживающей молчаливой величественностью все это в глазах Эммы походило
на горные снежные вершины под лучами ослепительного солнца. Медленно
переходила она из одного зала в другой, осматривая бесконечные ряды
выложенных с большим вкусом продуктов, деликатесов со всего мира, способных
удовлетворить даже самого придирчивого гурмана, полезной для здоровья
английской пищи и блистательный набор вин и крепких напитков. Сердце Эммы
наполнялось безмерной гордостью. Таких залов, она знала, нет больше ни в
одном универмаге мира. Да, сравниться с ними не мог бы никто, улыбнулась она
с глубоким удовлетворением. В каждом из них как бы жила частичка ее
природного безупречного вкуса, одержимости и тонкого расчета, присущих
Харт
Энтерпрайзиз" в целом. И это она, одна она создала подобное великолепие!
Чувство удовлетворенности, испытанное ею, было столь сильным, так велика
была радость видеть все это благополучие своими глазами, что боль в груди,
казалось, почти полностью исчезла.
Перейдя затем в бакалейную секцию, она вдруг явственно представила себе свой
первый магазин в Лидсе — до самых мельчайших деталей. Этот всплывший перед
глазами образ был так предметен, что Эмма даже остановилась, не вполне
осознавая, в какой реальности она сейчас находится. Маленькая лавка, с
которой, в сущности, все и началось! До чего же скромным и непритязательным
был этот первенец по сравнению со своим лондонским собратом — роскошным,
богатым, фешенебельным. Эмма стояла молча, вслушиваясь в ночную тишину,
словно надеялась расслышать там дрожание звуков из своего давнего прошлого.
Полузабытые ностальгические воспоминания буквально обрушились на нее,
пронзительные и живые. Прошлое уже не было окутано туманной дымкой — оно
стало настоящим. Вот она проводит ладонью по отполированному дубовому
прилавку — и ей представляется, что пальцы ее касаются старого иззубренного
дощатого прилавка в прежней лавчонке. Ноздри Эммы вдыхают резкий запах
карболки, которой она каждый день надраивала полы; уши слышат жестяной
дребезжащий звук старомодного кассового аппарата, за которым она, радостная
и гордая, подсчитывала мизерную выручку.
Боже, как обожала она свою маленькую тесную лавчонку, заставленную банками с
джемами и другими яствами собственного приготовления, бутылями с мятным
маслом, соленьями и маринадами!
— Кто бы мог подумать тогда, что из всего этого получится? — произнесла
она вслух, тут же услыхав в тишине пустого зала эхо собственного голоса. —
Откуда я черпала силы?...
На какой-то миг она даже пришла в замешательство: уже много лет она не
задумывалась о природе своих достижений, слишком поглощенная текущими
делами, чтобы транжирить время на воспоминания о тех давних первых шагах к
успеху. Эту возможность она предоставила другим — своим конкурентам и
недругам. Двуличные и жестокие, они все равно обречены на провал: разве им
суждено понять, что сеть магазинов Эммы Харт создавалась на фундаменте
особого рода — честности, душевного мужества, терпения и готовности к
самопожертвованию.
Да, именно самопожертвование. Слово это впечаталось в ее мозг, словно навеки
окаменевшая в янтаре муха. Именно благодаря неисчислимым жертвам ей удалось
добиться своего беспримерного успеха, всех своих богатств и неоспоримого
могущества в мире бизнеса. Она пожертвовала молодостью, семьей, семейной
жизнью, в значительной мере личным счастьем, всем свободным временем и
бесчисленным множеством разного рода более мелких радостей и удовольствий,
доступных большинству других женщин. Сейчас-то она осознавала всю
безмерность своей потери — как женщины, жены и матери! По ее щекам потекли
слезы: она их не сдерживала, и, странное дело, это даже приносило ей
известное успокоение.
Мало-помалу и слезы, и хриплое дыхание сошли на нет. Она попыталась взять
себя в руки, еще не понимая до конца — ведь от всего того, что вызывает
теперь ее запоздалые сожаления, она отказалась сама, и совершенно
сознательно, стремясь осуществить честолюбивые мечты и добиться
безопасности. Той самой, которая все ускользала и ускользала от нее,
несмотря на растущее богатство. В характере Эммы жила раздвоенность,
справиться с которой у нее просто не хватало сил. Но подобные мысли сегодня
вечером не посещали ее. Сегодня в душе царило лишь одно чувство — редко
испытываемое ею и потому непривычное чувство потери, потерянности и
отчаяния, смешанное с раскаянием.
Прошла минута-другая, и Эмма могла уже вновь полностью владеть своими
эмоциями — ей даже стало нехорошо при мысли, что она позволила себе
Эмма выпрямилась, гордо тряхнув головой. Да, слишком много ее самой вложено
во все это. И она просто не имеет права допустить, чтобы созданное ее руками
попало в чьи-то руки — недостойные, недоброжелательные. Руки, которые все
развалят. Я совершенно права, когда замышляю свой контрзаговор, — убеждала
она себя. — Не только с точки зрения прошлого и тех усилий, которые на это
ушли, но и с точки зрения будущего. То, что я делаю, делается не ради меня
одной, а и ради всех тех, кто здесь работает и гордится этим магазином так
же, как и я".
Минутная слабость уступила место холодной решимости. Ее шаги гулким эхом
отдавались под сводчатым потолком — торговые залы цокольного этажа Эмма
покидала с гордо поднятой головой, чтобы вернуться наверх в свои роскошные
дворцовые
апартаменты.
События минувших недель убеждали в том, что после ее смерти в семье
неминуемо начнутся раздоры из-за дележа наследства и решения вопроса: к кому
должно перейти руководство компаниями. Поэтому во что бы то ни стало
необходимо упредить поползновения взбунтовавшихся членов семьи. Упредить,
пока она еще жива. Сначала ей предстоит закончить оформление всех
официальных бумаг, чтобы воспрепятствовать любым попыткам погубить ее
лондонский магазин, как и всю ее огромную торговую империю. Бумаги должны
быть составлены таким образом, чтобы сохранить дело ее рук в
неприкосновенности, как и все несметное личное состояние. И тому, и другому
надлежало попасть в новые руки. То есть те, которые выберет она сама.
Утром следующего понедельника боль в груди сделалась непереносимой: Эмма с
трудом могла дышать и у нее просто не было сил встать с кровати. Она наконец-
то уступила настояниям Полы и разрешила вызвать на дом своего лондонского
врача доктора Роджерса. За прошлый уик-энд Эмма подписала почти все бумаги,
которые теперь, с соответствующими печатями, приобретали полную юридическую
силу, так что теперь она могла позволить себе роскошь немного поболеть.
После осмотра больной доктор Роджерс вместе с Полой перешел в дальний угол
спальни, откуда их приглушенные голоса почти не слышались. До нее долетело
всего несколько тревожных слов из их разговора, подслушивать который,
впрочем, не было особой надобности: уже несколько дней, как она подозревала,
что подхватила воспаление легких, так что услышанное сейчас лишь подтвердило
ее собственный диагноз. Через некоторое время машина скорой помощи доставила
ее в Лондонскую клинику, где, как торжественно пообещала Пола, ее
обязательно, в тот же самый день, навестит Генри Росситер, — таково было
поставленное Эммой условие. Он явился под вечер и был поражен, застав свою
клиентку в кислородной палатке в окружении множества непонятных медицинских
приборов, сестры в накрахмаленном белом халате и нескольких явно озабоченных
врачей. Вид его побледневшего лица и встревоженных глаз заставил ее мысленно
усмехнуться: еще бы ему не волноваться, когда его благополучие в немалой
степени зависит от нее, а точнее, от ее бизнеса. Сжав ей руку, Генри через
силу произнес бодрые слова:
Не волнуйтесь, Эмма, скоро все будет в порядке
и вас отсюда выпишут". В ответ она попыталась тоже пожать его руку, но
слабость помешала ей сделать это — ее сил хватило лишь на то, чтобы
пошевелить кистью. Ей стоило неимоверных усилий свистящим шепотом спросить у
него, как быстро все уладится. Генри, однако, неправильно ее понял, что
вопрос относится к ней самой, а не к ее делам — вернее, к распродаже
собственности, которой он занимался. Поэтому он продолжал твердить слова
утешения, всячески успокаивая ее перспективой скорейшего выздоровления. Эмма
вынуждена была все это выслушивать, кипя от бессильной ярости.
В этот момент до нее с новой силой дошло, что вот опять она, как всегда в
решающие минуты своей жизни, одна. Совсем одна. И никуда ей от этого не
деться: как только настанет время делать шаги, от которых зависит дальнейшая
судьба, от нее все отворачиваются, и решение должна в результате принимать
только она сама. Вот и сейчас кроме нее некому выполнить те несколько
оставшихся еще не решенных важных дел, от которых зависит будущее и
созданной ею торговой империи, и династии Хартов. Это значит, что ей во что
бы то ни стало надо жить. Она не имеет права умирать, поддаваться этой
нелепой болезни, как ни обессиленно безмерно уставшее тело — тело уже старой
и дряхлой женщины. Необходимо мобилизовать каждую частичку своей воли, чтобы
заставить себя жить дольше. Сильная воля выручала ее всегда — выручит и
теперь. То будет самая впечатляющая демонстрация силы воли, направленной на
то, чтобы победить смерть.
Но, боже, как она устала! Откуда-то издалека до нее донесся голос сестры,
обращенный к Генри Росситеру: его просили выйти из палаты. Тут ей дали какие-
то лекарства и снова подключили кислород. Эмма закрыла глаза и стала
погружаться в сон. По мере этого погружения она чувствовала, что к ней,
мгновенье за мгновеньем, возвращалась ее молодость. Вот ей уже шестнадцать.
Она выбегает из дому, в родном Йоркшире, и несется к своему любимому
вересковому лугу за деревушкой Фарли, вверх по склону холма — к Вершине
Мира. Сухие веточки хлещут по ее голым ногам, ветер парусом развевает подол
ее длинной юбки, шелковые ленточки, вплетенные в волосы, летят за ней. Небо
голубое до рези в глазах, в нем носятся жаворонки, устремляясь все выше и
выше — к солнцу. Кто это стоит там внизу под сенью огромной скалы,
возвышающейся над Рамсден Гилл? Да это же Эдвин Фарли! Завидя ее, он машет
рукой и начинает карабкаться по скалистому уступу, где они так любят сидеть
вдвоем, защищенные от пронизывающего ветра, и любоваться окрестностями. Он
все карабкается и карабкается, не оборачиваясь ни разу.
— Эдвин! Эдвин! — кричит она ему. — Подожди меня!
Но ветер уносит ее голос, и Эдвин ничего не слышит.
Когда она добирается наконец до расщелины, то почти не может дышать от
усталости, на ее обычно бледных щеках горит румянец.
— Я так быстро бежала. Думала, прямо умру сейчас, — шепчет она,
задыхаясь, пока он помогает ей взобраться на уступ.
— Ты никогда не умрешь, Эмма, — улыбается он. — Мы с тобой всегда будем
жить вечно. Здесь, на Вершине Мира.
По мере того, как сон одолевает ее, картина начинает дробиться на сотни
мелких кусочков и постепенно исчезает из ее сознания.
4
Эмма не умерла. Врачи говорили о чуде: по всем медицинским канонам женщина
семидесяти восьми лет не должна была вторично перенести бронхиальную
пневмонию со всеми ее осложнениями, которые на сей раз сопутствовали
болезни. Так же поражены они были скоростью, с какой она выздоравливала, —
уже к концу третьей недели она смогла выписаться из клиники. Когда ей
выражали свое восхищение по этому поводу, она молчала, загадочно улыбаясь в
ответ. Про себя, однако, она думала:
Разве они смогут понять, что сила воли
— это самая большая сила в мире?" После двух дней постельного режима у себя
дома на Белгрейв-Сквер она сочла, что этого достаточно, и, вопреки советам
врачей, встала — и тут же отправилась в свой офис. Шаг этот вовсе не был
таким уж безрассудным, как могло бы показаться со стороны: несмотря на всю
свою импульсивность, Эмму всегда отличала здравость суждений. Вот и на этот
раз она все тщательно продумала, взвесив все за и против. Она досконально
знала свой организм и могла верно судить о его физических возможностях.
Сейчас она пришла к выводу, что полностью выздоровела. В магазине ее тепло
приветствовал весь персонал — люди и на самом деле любили свою хозяйку. Они
не увидели ничего особенного в том, что она вернулась. Только Пола,
нервничая, озабоченно ходила за бабушкой по пятам.
— Пожалуйста, дорогая, перестань за меня беспокоиться, — довольно резко
потребовала Эмма от своей внучки, когда та зашла в офис, чтобы посмотреть,
все ли там в порядке, ворча себе под нос, что нельзя так наплевательски
относиться к собственному здоровью.
Сняв твидовое пальто с меховой подстежкой и повесив его в шкаф, она подошла
к камину, чтобы погреть руки у огня. Затем прежней энергичной походкой
направилась к столу. Шаги ее были бодры и пружинисты, держалась она прямо и
независимо, как всегда, — уверенная в себе, не
раздираемая больше ненужными сомнениями.
Темная глухая волна, накрывшая ее с головой сразу же, как только Гэй
рассказала ей о предательском заговоре детей, наконец-то отступила — пусть
медленно, болезненно, но все же отступила. Зловещие выводы, которые сами
собой напрашивались из ее разговора с Гэй и прослушанной пленки, не
оставляли сомнений в гнусном предательстве. Но это не подавило, а лишь
закалило ее душу, помогло взглянуть на окружающий мир холодно и предвзято,
увидев его таким, каков он есть на самом деле, а не каким кажется под
влиянием никому не нужных эмоций. Во время болезни, призвав на помощь всю
свою железную волю, чтобы попытаться выжить, она многое передумала, и теперь
ей не в чем было себя упрекнуть. Умиротворение было бальзамом для ее усталой
души, потоком теплого яркого света, придававшим ей новые внутренние силы.
Стычка со смертью только укрепила твердость ее духа и несгибаемую храбрость.
Жизнелюбие снова вернулось к ней — теперь оно стало мудрее, в нем была
спокойная уверенность, защищавшая Эмму, подобно панцирю.
Усевшись на свое обычное место за массивным резным столом эпохи первых
Георгов, она совсем успокоилась: сейчас она снова была у штурвала своего
корабля. Поглядев на встревоженное лицо Полы, Эмма не смогла удержаться от
улыбки:
— Да я же совсем здорова. Разве ты не видишь? — на этот раз ласково
улыбнулась она, стараясь успокоить внучку.
Действительно, выглядела она вполне выздоровевшей, хотя отчасти это
объяснялось тонко и терпеливо проделанной утренней операцией
. Увидев в
зеркале бледное лицо с морщинами возле глаз и рта, она отказалась от одежды
темных и мрачных тонов, которую обычно предпочитала, и надела яркий светлый,
тонкой шерсти, костюм кораллового оттенка с воротником, складки которого
мягко облегали шею. Она знала: эта расцветка и облегающий воротник
скрадывают бледность лица, делают менее заметными ее морщины, для борьбы с
которыми в ход пошла также не слишком бросавшаяся в глаза косметика,
довершавшая тот новый имидж бодрости и здоровья, который теперь не могла не
заметить Пола.
Конечно же, Пола понимала, что эффект этот достигнут искусственно: как никто
другой, она знала все многочисленные и разнообразные уловки Эммы, которые та
применяла всякий раз, когда ей хотелось произвести впечатление. Она
улыбнулась про себя. До чего же хитра бывает порой ее бабушка! Вместе с тем,
Пола не могла не почувствовать в Эмме внутреннюю силу, прилив энергии и
целеустремленность. Тщательно присматриваясь к ней, Пола должна была честно
признать, что перед ней сидит сейчас прежняя, заметно помолодевшая Эмма.
— Я тебя знаю! — мягко ответила Пола с улыбкой, в которой, однако,
промелькнула легкая укоризна. — Дай тебе волю — и ты будешь работать все
двадцать четыре часа в сутки. Нельзя так перенапрягаться в первый же день...
Эмма откинулась на спинку стула, благодаря Бога, что она еще живет, снова на
ногах и может вернуться к своему делу. В этот момент она готова была бы
довольствоваться и самым малым!
— О дорогая, я и не собираюсь этого делать, — быстро ответила Эмма. —
Пара телефонных звонков и кое-что продиктовать Гэй — вот, собственно, и все.
Обещаю тебе, что не стану перенапрягаться.
— Хорошо, — недоверчиво отозвалась Пола, сомневаясь, правда, что
бабушка на самом деле так и поступит (Эмма обладала способностью увлекаться
делами, и ее затягивало помимо собственной воли). — Я верю, что ты сдержишь
свое обещание, — добавила внучка, сразу посерьезнев. — А сейчас мне пора в
наш отдел мод на встречу с оптовым покупателем последних моделей. Я потом
загляну к тебе и проверю, как идут дела.
— Между прочим, Пола, я собираюсь отправиться в Пеннистон Роял на
следующий уик-энд, — заметила Эмма, когда внучка была уже в дверях. —
Надеюсь, ты составишь мне компанию?
Пола остановилась на пороге и обернулась.
— Конечно! С большим удовольствием! — воскликнула она с загоревшимися
глазами. — Когда ты точно собираешься ехать, бабуля?
— Ровно через неделю. В пятницу с утра. Но мы еще успеем это обсудить.
— Замечательно. После встречи я зайду к себе, разберусь с бумагами и,
если на следующую пятницу что-то назначено, постараюсь отменить. По-моему,
ничего особенно важного всю ту неделю у меня нет.
— Вот и отлично. Приходи сюда сегодня днем в четыре, тогда все и
распланируем.
Кивнув в знак согласия, Пола вышла из кабинета с сияющей улыбкой: еще бы,
провести целый уик-энд в Йоркшире в их родовом поместье! Подобная
перспектива обрадовала ее еще и потому, что тем самым бабушка, значит,
продлит себе отдых после болезни — весьма мудрый шаг, известие о котором
Пола встретила с большим облегчением.
Эмма сделала все, как обещала, разобрала наиболее срочную корреспонденцию,
немного подиктовала Гэй, а затем, также накоротке, встретилась с Дэвидом
Эмори, мужем Дэзи и отцом Полы, содиректором компании
Харт Сторз". Дэ...
Закладка в соц.сетях
