Жанр: Любовные романы
Женщины в его жизни
... что мой
папа в СС и что он дружит с Гиммлером.
— Тедди поступила так, как сочла наилучшим, я абсолютно уверен в этом,
и, безусловно, сумела воспользоваться своим умом, — пояснил Урсуле
Зигмунд. Потом взглянул па Теодору и покачал головой. Его добрые глаза были
далеко не веселы, когда после короткой паузы он сказал: — Думаю, в следующий
раз вам не следует искушать Провидение. Второй раз может не получиться.
— Конечно. Теперь я поняла это, — согласилась Тедди. — Вилли
перепугался, когда я раскричалась на штурмовика. Перепугался за нас обоих.
— А где сейчас Вилли? — спросил Зигмунд. — Он что, внизу?
— Нет, он поехал домой. Его папа в отъезде, и он волновался за
сестренку Клару, она оставалась дома одна.
— Но на улицах сейчас опасно, — сказал Зигмунд. — Тебе надо
было настоять, чтобы он переночевал здесь.
— Я уверена, — сказала Урсула, — что с Вилли все
благополучно, Зиги. Он живет недалеко от нас, у Ландверканала.
— Да, Вилли уже
должен быть дома, —
предположила Тедди. — На мотоцикле он мог доехать за несколько минут.
Когда он меня привез, в этом районе все было тихо.
Зигмунд подошел к окну, раздвинул гардины и с тревогой посмотрел на
Тиргартенштрассе. На ее видимом отрезке улица была безлюдна, и это убедило
его в том, что мальчик, несомненно, добрался до дома благополучно. Тем не
менее он указал на телефон на столе Урсулы.
— Я, полагаю, Тедди, — сказал он, — нам всем будет спокойней,
если ты сейчас же позвонишь Вилли.
— Да, герр Вестхейм, — ответила девушка и сделала, как он велел.
На звонок в квартире Герцогов трубку взяли почти сразу, и это оказался
Вилли.
— Да? — ответил он устало.
— Это я, Тедди, — проговорила она. — Герр Вестхейм велел мне
позвонить и узнать, как ты доехал. — Прикрыв рукой трубку, девушка
сообщила: — Вилли сказал, что добрался без происшествий и нигде не встретил
ни души. — Затем она положила трубку и доложила Зигмунду: — У него все
в порядке, через несколько минут он был уже дома. В этом районе на улицах
все спокойно, герр Вестхейм.
Зигмунд с облегчением вздохнул.
—
Штурмовики! — проговорила Урсула и
многозначительно взглянула на Зигмунда. — Совершенно очевидно, что
правительство уже не просто сквозь пальцы смотрит на антисемитские
демонстрации.
Теперь оно, по-видимому, активно
принимает в них участие.
— Похоже, это именно так, — сказал Тедди. — По дороге домой я
видела много штурмовиков. Они возглавляли эти разъяренные толпы... —
Теодора осеклась, потому что ее вдруг затошнило. Она покачнулась и
почувствовала, что сейчас упадет в обморок.
Урсула сразу подскочила к ней и поддержала за талию. Она помогла Тедди снять
пальто и берет, ухаживая за ней, как за Максимом. Отвела ее за руку к
камину, где еще тлели несколько поленьев. Взглянула поверх ее плеча на
Зигмунда.
— Я думаю, — сказала она, — рюмка коньяку была бы очень кстати. У Тедди ледяные руки.
— Да-да, конечно! Сию минуту принесу.
Зигмунд вышел в соседнюю комнату — кабинет, где он иной раз работал, —
там имелся небольшой, но хорошо снабженный бар.
Тем временем Урсула с Тедди устроились на коротком диванчике. Урсула
растирала девушке руки, пытаясь их отогреть.
Теодора взглянула на нее и вдруг воскликнула:
— Они были такие
разъяренные, когда громили
синагогу. Они ее подожгли! Творилось что-то невообразимое. — Эта сцена
стояла перед ее взором с мучительной ясностью, и она начала рыдать, слезы
побежали по ее щекам. Урсула легкими прикосновениями пальцев смахнула
слезинки, желая утешить Тедди.
Не прошло и минуты, как воротился Зигмунд с серебряным подносом и тремя
рюмочками бренди.
— Пожалуй, нам всем троим не помешает выпить по глоточку, — сказал
он.
Теодора отпила большой глоток бренди и сразу ощутила в горле тепло. Сделала
еще глоток и, поставив рюмку на столик рядом, перевела взгляд с Урсулы на
Зигмунда.
— Благодарю вас, — проговорила она негромко и с чувством. —
Спасибо, вы всегда так добры ко мне.
Зигмунд выпил свой коньяк одним глотком, после чего сказал:
— Я должен пойти сделать несколько телефонных звонков... позвонить
Хеди, узнать, все ли у них с мамой в порядке. Я абсолютно уверен, что там, в
Грюневальде, все хорошо. Зигрид с Томасом, разумеется, в Гамбурге по своим
делам, так что за них нам беспокоиться нечего. И потом, мне необходимо
связаться с ночной охраной банка, проверить ситуацию в Генарменмаркте.
— Да, конечно, тебе надо все это сделать, — сказала Урсула.
Зигмунд кивнул и удалился в кабинет.
Теодора пошарила в кармашке своего синего шерстяного платья, достала носовой платок и высморкалась.
— Вы меня извините, фрау Вестхейм, что я там распустила нюни. Я не
сумела сдержаться. Такого ужаса я в своей жизни еще не видела. Одно я теперь
знаю... Никогда не забуду девятое ноября... двадцать первый день рождения
Генриетты Мандельбаум и ночь, когда сожгли центральную синагогу. Нет, этого
мне не забыть никогда, — заверила она клятвенно. — Никогда, до
самой смерти.
— Думаю, у всех это останется на памяти, — сказала Урсула.
Она подошла к окну, раздвинула шторы и стояла, глядя на небо. Оно было
черное, усеянное яркими звездами, а над дальними деревьями и домами
занимались красные всполохи огня, высвечивая неровную кромку зарева.
Пожар, подумала она.
Они жгут что-то и в
других концах города. Быть может, остальные синагоги. Или чьи-то дома. Или и
то и другое. Где конец всему этому? Господи, где же этому конец?Ее трясло в ознобе.
Зигмунд недолго пробыл у телефона и вскоре вернулся в спальню.
— Я поговорил с Хеди. — В его тоне чувствовалось
облегчение. — В Грюневальде мирно и сонно, как всегда, и охранник в
банке тоже сказал, что у них все тихо в финансовом районе. Так что,
возможно, демонстрации на Ку'дам и Фазаненштрассе просто изолированные
инциденты, учиненные хамами и бандитами, которые так часто срываются с
цепи...
— Сомневаюсь, — еле слышно заметила Урсула. — Если еще
принять во внимание, что в этом участвуют штурмовики. Все гораздо серьезней
в сравнении с тем, что мы видели раньше.
— Возможно, — пробормотал Зигмунд неуверенно. В душе он был с ней
согласен, но не хотел усиливать ее чувство тревоги и еще больше пугать
Теодору — той и так в эту ночь крепко досталось.
Внезапно Урсула кратко констатировала:
— Это начало.
— Начало, фрау Вестхейм? Начало чего? — спросила Теодора.
Помолчав, Урсула ответила:
— Начало конца евреев в Германии.
После того как Теодора ушла спать, Урсула с Зигмундом сидели на диванчике и
разбирали драматические события этой ночи, стараясь понять, что они собой
знаменовали.
В какой-то момент Урсула терпеливо высказала ему:
— Перестань, Зиги, оберегать меня, замалчивать то, что ты на самом деле
думаешь. Я далеко не так глупа, чтобы делать из меня дурочку. В особенности
обидно, если это норовит сделать мой муж, человек, которого я знаю с
детства.
— Да, конечно, — согласился он, вздохнув. — Но я же это ради
тебя...
Она попыталась улыбнуться, но у нее не вышло.
— Как всегда, дражайший мой Зиги, как всегда...
Урсула крепко, очень крепко сжала его руку и, чуть погодя, сказала срывающимся от волнения голосом:
— Мы должны его бросить, Зиги... бросить этот дом... бросить виллу на
Ваннзее... бросить банк... бросить коллекции искусства, бросить все, что
имеем, и уехать. Мы должны покинуть Берлин, Зиги. Мы должны уехать из
Германии.
— Да, я знаю, — посуровел он. — Я давно это понял, все
действительно так, но мне не хотелось стать свидетелем этого. — Он
опять вздохнул. — Уехать должна вся семья. И Теодора. Мы не можем
оставить ее здесь, это просто немыслимо. Она поедет вместе с нами. Я должен
достать выездные визы на всех и въездные визы в другую страну.
— Каким образом?
Да, действительно, как это сделать?
— размышлял
Зигмунд.
— Честно говоря, Урсула, я не знаю...
пока. Но
начну действовать очень скоро. Конечно, одним преимуществом я располагаю.
— Чем же это, Зиги?
— Деньгами.
10
— Entschuldigen Sie, gnadige Frau, — обратился к
ней дворецкий. Сидя за письменным столом в стиле Людовика XVI в дальнем
конце спальни и разбирая какие-то бумаги, Урсула взглянула на него.
— Ничего, Вальтер, ничего страшного. Что у вас?
Die Grafin von Tiegal ist da, gnadige Frau.
Урсула была поражена.
— Графиня фон Тигаль здесь?! — переспросила она.
Вальтер кивнул.
— Проводите ее, пожалуйста, в библиотеку, я через минуту туда спущусь.
Предложите ей кофе, заодно и я выпью чашечку. Спасибо, Вальтер.
— Как вам будет угодно, — произнес он, пятясь в дверь и прикрывая
ее за собой.
Урсула сунула бумаги в верхний ящик стола, заперла его и положила ключ в
карман. Разгладила юбку темно-серого шерстяного платья; когда проходила мимо
туалетного стола, глянула на себя в зеркало. Лицо у нее было осунувшееся,
бледные губы поджаты, под глазами темные круги. Ничего удивительного — после
минувшей-то ночи. Она не выспалась, пролежав до рассвета, не смыкая глаз,
погруженная в мрачные раздумья об их будущем. Зигмунд тоже не спал, встал
рано и в шесть утра ушел в банк. Он уже успел несколько раз поговорить с ней
по телефону с тех пор, как вышел из дому, пообещав после погромной ночи в
городе держать ее в курсе всех событий и новостей.
Она провела гребнем по своим белокурым, короткой стрижки, волосам, кое-как
пригладила их и направилась к двери, взглянув на наручные часы. Было еще
довольно рано, без чего-то девять. Она знала, что Ренату привело к ней с
утра естественное беспокойство за подругу, и Урсула была чрезвычайно тронута
этим жестом.
Она сбежала вниз по лестнице, пролетела через просторный холл и распахнула
двойные двери в библиотеку.
Рената стояла и смотрела в окно. Она резко обернулась, когда вошла Урсула, и
бросилась к ней навстречу. Неуклюже обняла ее и прижалась.
— О, Урси, Урси! — воскликнула она прежде, чем выпустить
подругу. — Ты прости за то, что я примчалась, не предупредив, —
продолжала Рената, — но я хотела срочно поговорить с тобой, но у нас по
непонятной причине вдруг перестал сегодня работать телефон.
— Хорошо, что ты пришла, Рен, я рада, что ты здесь. Ты всегда придаешь
мне уверенности. Вальтер готовит нам кофе. Давай сядем.
Взявшись за руки, они подошли к бидермейеровскому дивану и сели. Чуть
отстранясь, Рената пристально посмотрела на Урсулу.
— Тебе, конечно, уже известно, — сказала она, — что прошлой
ночью погромы были не только в Берлине, но прокатились по всей Германии и
Австрии. Да, по твоему лицу вижу — знаешь.
— Все это ужасно. Просто нет слов. Даже не верится.
— А каково все это выдержать! Ты видела газеты? Радио слушала?
— Газеты — да, но радио не слушала. — Урсула быстро рассказала
подруге, откуда им стало известно о происходившем, поведала о приключениях
Теодоры минувшей ночью.
Дослушав рассказ, побледневшая Рената воскликнула:
— Тедди и ее другу неслыханно повезло — их запросто могли убить! Есть
жертвы.
Урсула не верила своим ушам.
—
Евреев убивали?
— Да. — Рената наклонилась к ней. — Послушай меня, Урсула, вы
должны... — Она оборвала фразу, так как в этот момент в дверь постучал
Вальтер. В библиотеку тотчас вплыл кофе на подносе.
—
Danke schon, Вальтер, — поблагодарила
Урсула.
Дворецкий поставил поднос на столик перед диваном и скромно удалился.
Рената вполголоса торопливо продолжала:
— Вы должны подумать об отъезде из Германии. Здесь оставаться
небезопасно.
— Наверное, обдумывание не займет много времени. Нам следовало уехать в
прошлом году. Даже еще раньше. Но мы верили в германский правопорядок и
думали, что мы в безопасности. Мы также тешили себя верой в то, что Гитлер
долго не продержится, не сумеет удержать власть. Так в Германии думали
многие, и не только евреи, включая и вас с Рейнхардом. Но все мы оказались
не правы. Теперь, по-моему, поворот назад невозможен. Это конец. По крайней
мере, для евреев.
— Для нас всех. — Рената напряженно смотрела на нее. Ее темные
глаза гневно блестели. — Этот проклятый маньяк Гитлер, этот вождь,
одержимый манией величия, толкает нас в темную бездну насилия и убийств. Он
уничтожает Германию изнутри. Он и его дьявольские легионы. Все они —
распоследние убийцы, ей-богу!
— Я прочитала в газетах, что наци считают ночные погромы стихийным
волеизъявлением немецкого народа.
Что они были
спровоцированы, — сказала Урсула. — И во всем этом,
дескать, виноват живущий во французской столице семнадцатилетний беженец-
еврей Гершель Гриншпан, застреливший третьего секретаря германского
посольства в Париже Эрнста фон Рата. Ты видишь, Рената, они опять во всем
винят евреев.
— Мы прочитали с Рейнхардом эту историю, но он убежден, что мятежи не
были стихийными, они были умело и толково отдирижированы Гейдрихом и СС. И
по-моему, он прав. Более того, мы оба уверены, что за событиями прошлой ночи
последуют еще демонстрации и множество других актов насилия, направленных
против евреев. — Рената тряхнула головой и закончила полным тревоги
голосом: — Мы думаем, что Гитлер собрался перебить всех евреев в стране,
Урси.
— Но это же невероятно, — возразила Урсула. — Как Гитлер
сможет перебить целый народ? Миллионы людей. Никто не в состоянии это
сделать... — Ее голос беспомощно стих.
— Он попытается, — мрачно возразила Рената. — Почитай еще раз
Майн Кампф
. И на сей раз поверишь.
— Мы
немцы, — начала было Урсула, но сразу
замолчала. Она сцепила пальцы и глубоко вздохнула. — Наши семьи,
Зигмунда и моя, живут здесь многие столетия... — Она еще раз запнулась,
голос ее надломился, и она отвела глаза от подруги, стараясь взять себя в
руки. — Но нас вынуждают покинуть свою страну... да... мы вынуждены
оставить страну, которую любим... если хотим выжить.
Сострадание и нежность нахлынули на Ренату, и она положила руку на локоть
Урсулы. Та повернулась к ней, и они долгими, исполненными любви и
искренности взглядами посмотрели друг на друга.
У Ренаты подступил ком к горлу от беспредельной муки, которую она увидела в
потемневших от отчаяния серо-голубых глазах Урсулы.
— Я не хочу, чтобы с вами что-нибудь случилось! — сдавленным
голосом страстно воскликнула она. — Я так вас всех люблю и переживаю за
тебя, за Зиги, за малыша Максима. И Рейнхард тоже. Мы сделаем все, чтобы
хоть как-то помочь вам благополучно уехать из Германии. И вы непременно
должны уехать, дорогая, ты знаешь, что вы должны... спасаться.
— Да.
Урсула сидела, вперив взгляд в пространство, в бледно-голубое небо за
высоким окном, и неожиданно для себя вдруг отчетливо, со всей ясностью
поняла причину гнетущего предчувствия, преследовавшего ее на протяжении
столь долгого времени. В первый миг этого прозрения она была настолько
поражена и испугана, что не могла даже слова вымолвить, но потом все же
повернула голову и еще раз заглянула глубоко в глаза Ренате.
У Ренаты было такое чувство, будто Урсула смотрела ей прямо в душу.
— Ты почему на меня так смотришь? — спросила она, чуть
дрожа. — Как понимать твой взгляд?
— Я только что сказала, что, по-моему, Гитлеру не под силу... истребить
целый народ. Но нет,
он сумеет. О да, он это сможет!
Теперь я это знаю. Это знание глубоко внутри меня, в
моих костях, в порах моей кожи. Месяцами меня грызли отчаянные предчувствия,
о которых я тебе только что сказала. Я все думала, что это только чувство
опасности, страх, но оказалось, это было не то. Все это время во мне росло
непреодолимое ощущение обреченности.
Мы обречены, моя семья и
я. — Родная моя, самая любимая моя подруга... — Рената поняла, что не
в состоянии продолжать, столь невыносима была терзавшая ее боль. Судьба,
уготованная Урсуле, была чудовищна: лишение всех корней, эмиграция,
скитания. Но если они с Зиги и малышом останутся, их ждут преследования и
жестокие издевательства. Бесчеловечность этих гонений вызывала ярость у
Ренаты, и она исступленно закричала: — Нацистские ублюдки! Этого не должно
быть! Не должно! Это несправедливо!
— Не надо, дорогая. Успокойся. С нами все будет хорошо. Как-нибудь
обойдется.
Рената взяла Урсулу за руку и крепко сжала ее. Они сидели неподвижно, не в
силах продолжать этот разговор.
Немного погодя Урсула откашлялась и сказала странно безразличным голосом:
— У Зиги есть план действий, ты же знаешь. Именно этим он сейчас и
занят. У него есть связи. Он надеется приобрести для нас выездные визы и
новые паспорта. — Она сделала паузу, затем продолжала: — В прошлом
месяце нам было предписано сдать паспорта, чтобы в них поставили штамп
J
—
как евреям.
Пораженная услышанным, Рената смотрела на нее с ужасом.
— Что за несуразица! Какая-то злокозненная чушь!
— Конечно, но наци возвели это в закон, и мы были обязаны подчиниться.
Рената сделала над собой усилие, чтобы подавить обуявшую ее злость и
обуздать свои бурные эмоции; коль скоро Урсула имеет столько выдержки,
смелости, то и ей следует держать себя в руках. Ей даже удалось улыбнуться,
когда она произнесла:
— Мы с Рейнхардом хотим, чтобы вы приехали к нам в Бранденбург и пожили
в замке. До вашего отъезда из Германии было бы безопасней побыть у нас в
поместье, чем сидеть в Берлине.
Поскольку Урсула медлила с ответом, Рената приблизила лицо к подруге и
сказала:
— Смотри сама. Ведь Зиги потребуется несколько недель на сбор всех
необходимых документов и подготовку вашего отъезда.
— Очень может быть. Благодарю за приглашение пожить в замке. Это так
любезно с вашей стороны и трогательно. Но я не могу оставить Зиги в Берлине
одного. Ты же знаешь, как я ему нужна. Мы с самого детства никогда не
разлучались, кроме тех двух лет, что я пробыла в школе в Англии с тобой и
Арабеллой.
— Он сможет навещать тебя по воскресеньям. По пятницам он мог бы
приезжать в Бранденбург. Пожалуйста, скажи мне
да
.
Урсула колебалась.
— Дай мне над этим подумать и посоветоваться с Зиги.
Зазвонил телефон, и Урсула тотчас поспешила снять трубку, стремясь опередить
дворецкого.
— Алло? — Она была в полной уверенности, что услышит голос мужа,
но на другом конце провода оказалась Арабелла фон Виттинген. Урсула слушала
несколько секунд, затем прошептала: — Спасибо тебе, Белл, у меня все
благополучно, правда. — Она снова послушала, затем торопливо пояснила:
— У них не исправлен телефон, Рен у меня. Хочешь с ней поговорить? —
Урсула постояла с прижатой к уху трубкой, несколько раз кивая, и наконец
ответила: — Да, Арабелла, ну и чудесно! До свидания.
— Она едет сюда? — спросила Рената, когда Урсула положила трубку.
— Ну конечно. Наверное, мы с тобой обе знали, что она так и сделает. И
я уверена, что вы приехали бы вместе, поскольку она пыталась тебе
дозвониться.
Рената кивнула.
— Арабелла сегодня с утра настроена крайне революционно, —
поделилась впечатлением от разговора Урсула. — Она настаивает, чтобы мы
втроем сходили куда-нибудь на ленч. В
Адлон Отель
, к примеру.
Выпрямившись на софе, Рената поглядела на нее вопросительно.
— А ты как на это смотришь? Считаешь, что мы
должны? Урсула задумалась, соображая, разумно ли было бы с их стороны согласиться на
предложение подруги. Наконец она, которая боялась в последнее время выходить
из дома, вдруг отбросила все колебания.
— Я, конечно же, за эту идею. Почему бы нам не пойти в
Адлон
? Мы
имеем на это столько же прав, сколько любой другой, разве не так?
— Разумеется! — согласилась Рената. — Давай сходим!
Урсула опять уселась на софу и тут только заметила серебряный поднос на
столике.
— Мы так заболтались, что забыли про кофе, теперь он наверняка
холодный. Сказать Вальтеру, чтобы сварил еще?
— Спасибо, но не сейчас. Давай дождемся Арабеллу. Ты же знаешь, она
охотница до чаю по утрам. Обязательно потребует целый чайник, тогда и мы
сможем присоединиться. — Рената подошла к окну и стала смотреть на
Тиргартенштрассе, потом крутнулась на каблуках и обернулась к Урсуле. —
Я слыхала по радио, какое название наци уже дали минувшей ночи. Они нарекли
ее Кристал нахт — Хрустальная ночь. Очевидно, за все выбитые окна и
витрины. — Ренату передернуло, и на лице мелькнула гримаска
отвращения. — До чего же мерзкие твари эти наци! И надо ведь было для
такого гнусного злодеяния придумать столь поэтическое и звучное
название! — По телу ее опять пробежала дрожь. — Немыслимо!
— Все, что нынче здесь творится, — немыслимо, — постановила
Урсула.
Тиргартен был пуст и безлюден. По мере того как Зигмунд удалялся в глубь по
тропинке, он понял, что здесь можно встретить лишь безлюдье и пронизывающий
декабрьский холод, типичный для этого времени в Берлине. Именно потому это
место было выбрано для рандеву. Безлюдный парк являлся безопасным парком.
Он не имел понятия, с кем ему предстоит встреча. Два дня тому назад на
небольшом ужине в доме фон Тигалей, куда они с Урсулой были приглашены,
Ирина сунула ему записку. Пряча листок в карман, Зигмунд сразу же попросил
его извинить, встал из-за стола и быстро прошел в ванную, чтобы прочесть
послание, — ему нетерпелось узнать, что в нем. Суть была изложена
кратко и по существу:
Тиргартен. Суббота. 11.00. Со стороны
Хофъегераллее. Человек в целях идентификации произнесет: синие гиацинты
сегодня не расцвели. Записку уничтожьте. Прочитав записку дважды, он на огоньке зажигалки сжег бумажку, а пепел
бросил в унитаз и спустил воду. Вернувшись в гостиную, он застал Ирину за
разговором с Рейнхардом и лишь коснулся ее локтя как бы невзначай, дав тем
самым понять, что послание он прочел и уничтожил. Самое лучшее было не
обсуждать дело при других, даже если эти другие были самыми близкими
доверенными друзьями. Ненароком оброненное слово могло обернуться для кого-
то колоссальными неприятностями.
Зигмунд обратился к Ирине за содействием в тот вечер, когда они с Урсулой
были на приеме в британском посольстве, в тот, недоброй памяти вечер и ночь
нацистских погромов — Хрустальную ночь.
Он никогда ни от кого не слышал, но интуиция ему подсказывала, что Ирина
должна быть участницей какого-то тайного движения, предоставлявшего помощь
евреям, католикам, протестантам, диссидентам и так называемым политически
неблагонадежным лицам всех сортов, тем, кто искал способ удрать из Германии
и от расправы Третьего рейха. Из собранной по крохам там и сям и в разное
время информации он знал о существовании таких движений в Берлине; во главе
их стояли представители германской аристократии, но кое-кто из
интернациональной эмигрантской молодежи тоже принимал участие в их
деятельности. Все они были в оппозиции к Гитлеру и его режиму и люто
ненавидели наци.
Четыре недели назад он завел с Ириной разговор по поводу выездных виз, но
почел за благо обойтись без упоминания разных движений сопротивления и
просто спросил, не сумеет ли она свести его с кем-нибудь, кто мог бы ему
помочь. Она обещала подумать над этим, а неделей позже пригласила
...Закладка в соц.сетях
