Жанр: Любовные романы
Пламя страстей
...ведущий информационной программы рассказывал о
развитии событий на пожаре, ликвидация которого продолжалась вот уже больше
недели.
— "Специалисты фирмы
Фламеко
тщетно пытаются справиться с огнем.
Сегодня серьезность положения усугубилась взрывом еще одного нефтехранилища,
в котором находились многие тысячи баррелей нефти-сырца. Взорвавшийся
резервуар расположен в окружении других емкостей, что делает ситуацию еще
более критической. Из соображений безопасности корреспонденты не допускаются
к очагу ближе, чем на две мили, поэтому пока мы располагаем лишь скудными
подробностями.
Имеются данные о том, что несколько человек получили ранения в результате
этого взрыва, однако имена пострадавших и характер повреждений пока не
уточнены. По мере поступления новых подробностей мы будем держать вас в
курсе событий. А сейчас продолжаем передачу".
Пультом дистанционного управления Стюарт выключил звук. Ли словно
завороженная смотрела, как какая-то женщина, выигравшая холодильник,
запрыгала и закричала от радости и кинулась на шею ведущему бессмысленной
телеигры, чуть ли не удавив его шнуром от микрофона. Ли казалось неприличным
радоваться новому холодильнику, в то время когда люди там, на пожаре,
получали ожоги, ранения... гибли.
Диллоны проявили должный такт и не досаждали ей банальностями. Ли понимала,
что они тоже волнуются. И они не собирались утешать ее.
День тянулся и тянулся. Никто не был голоден, но они старались не нарушать
обычный распорядок и пообедали тушеной говядиной, которую Амелия приготовила
с самого утра.
Когда около шести зазвонил телефон, они замерли, напрасно ища в глазах друг
друга поддержки. Опершись на костыль, Стюарт поднялся и пошел к телефону.
Говорил он тихо и спокойно, но Амелия и Ли догадались, что речь идет о Чаде.
Когда Стюарт закончил говорить и вернулся в гостиную, их худшие опасения
оправдались.
— Он ранен. Их сейчас везут самолетом в Хьюстон. Наверное, уже почти
привезли.
Ли зажмурилась. Она судорожно сжала руки перед собой.
— Как... как...
— Я не понял, что с ним конкретно произошло и насколько серьезно дело.
Звонил человек из правительства Венесуэлы. Он говорит по-английски, как я
по-испански. Не знаю. Можно, наверное, позвонить во
Фламеко
, но боюсь, что
они пока знают не больше нашего. Все, что нам остается делать...
— Я еду, — сказала Ли и решительно направилась к лестнице, чтобы
подняться к себе и быстро переодеться.
— Ли, — Амелия протянула к ней руку, — ты не можешь никуда
ехать. Сначала надо узнать, что тебя там ждет. Я не пущу тебя в Хьюстон
одну. К тому же погода... — Тут и так было все ясно, за окном высились
сугробы, а голые ветви деревьев были покрыты коркой льда. — Дороги и
аэропорты закрыты.
— Я еду, — сказала Ли упрямо. — У Чада есть самолет. У него
есть пилот. Если я приставлю ему к виску пистолет, он довезет меня до
Хьюстона. У вас ведь есть грузовик с четырехколесным приводом, —
обратилась она к Стюарту. — На нем можно доехать до аэропорта. Я
еду. — Она посмотрела на них с железной решимостью во взоре. Затем лицо
ее приняло жалостное выражение. — Пожалуйста, помогите мне.
Она увидела огни посадочной полосы совсем близко, и они приземлились на поле
для посадки частных самолетов в Хьюстоне. Полет был ужасным. Маленький
самолет мотало во все стороны, пока они не вышли из зоны снежной бури. У
пилота Ли не нашла никакого сочувствия, он всю дорогу бормотал что-то про
упрямых баб, которым бог дал не больше мозгов, чем резиновой утке.
Буря, наделавшая столько бед в Северном Техасе, здесь, на побережье,
проявилась лишь холодным дождем. Огни взлетно-посадочной полосы отражались в
мокром асфальте. Подруливая к небольшому терминалу, самолет прокатил мимо
ангаров для частных самолетов.
Ухватившись за край сиденья. Ли молила бога, чтобы ее ждала машина с
водителем, чтобы немедля ехать в клинику, как обещал ей Стюарт. И все равно
она могла опоздать, а он... Нет! Он будет жив. Он должен быть жив!
Самолет остановился, и сердитый пилот заглушил моторы. Он засунул в рот
измятую сигару, которую погасил по просьбе Ли, и сказал:
— Приехали.
— Спасибо!
Она отстегнула ремень и, нагнувшись, ступила на трап, выброшенный пилотом из
двери. Она полетела налегке, с одной только сумкой, куда она второпях
напихала самое необходимое. Она еще раз поблагодарила пилота, который
протянул ей сумку, а затем, ворча, зашагал к одному из ангаров.
Ли побежала к освещенному зданию аэропорта, стуча каблуками по асфальту.
Распахнув стеклянную дверь, она подошла к единственному служащему, которого
увидела в безлюдном аэропорту.
— Я миссис Диллон. Меня здесь никто не ждет?
Уборщик окинул ее близоруким взглядом с головы до ног, отметив про себя
рысью шубу и развевающиеся волосы.
— Вы говорите, вас кто-то ждет? Я не знаю, — сказал он. — А
что, кто-то должен был вас встречать?
Подавив желание вышибить из-под его руки швабру, на которую он опирался, и
закричать, она сказала:
— Ладно, спасибо. — И рванулась к центральному входу в здание и
стремглав проскочила тяжелые стеклянные двери. Тротуар, тянущийся вдоль
здания, был пуст. Пуста была и улица, и только один-единственный
Эльдорадо
был припаркован на обочине. Она нагнулась, но в машине никого не было.
От волнения у нее опустились плечи. Кто же довезет ее до клиники? Ведь
Стюарт уверял ее, что...
— Не меня ищете? У нее едва не выпрыгнуло из груди сердце.
Она резко повернулась кругом, и шуба обвилась вокруг нее подобно плащу
матадора. Он стоял в тени, прислонясь к стенке. Если бы она не была с ним
знакома и, более того, не любила его, его вид ужаснул бы ее.
Вся одежда на нем была грязная. Одна штанина была разрезана до самого бедра,
и нога до колена была в гипсе. Другая нога была в ковбойском сапоге,
облепленном кусками грязи и запятнанном нефтью. Под распахнутой курткой
виднелась расстегнутая на несколько пуговиц рубашка. Лоб был лихо повязан
платком. Рядом, прислоненный к стене, стоял костыль.
Она уронила сумку на мокрый асфальт, сделала два неверных шага и бросилась в
его объятия.
— О Господи, Чад, дорогой, ты... Любимый... Ты в порядке? Ты ранен...
Ты не ранен?
— Тише, сбавь скорость. Да, я в порядке. И нет, я не ранен, только
повредил голень.
— Слава Богу, — выдохнула она. — Я думала...
Она потрогала его, ощупала каждый дюйм его тела, как будто для того, чтобы
убедиться, что он жив и здоров, если не считать сломанной ноги. Когда она
удостоверилась, что никаких других повреждений нет, она подняла на него
глаза. Долго смотрели они друг на друга, одними глазами прося друг у друга
прощения и одновременно прощая.
Ее руки были у него на груди, и он накрыл их своими ладонями.
— Господи, как я рад, что ты здесь! Она встала на цыпочки и поцеловала
его. Его руки сомкнулись у нее за спиной, и он заключил ее в крепкие
объятия.
— Моя дорогая, любовь моя, — успел прошептать он, прежде чем их
губы слились.
То был обжигающий, голодный поцелуй, в котором ей чувствовалась болезненная,
пульсирующая страсть, которую она переживала и сама. То был поцелуй, который
вновь подтверждал их верность и любовь, в которой они клялись перед
Господом, — любовь в радости и горе, в богатстве и бедности, в болезни
и здравии.
— Чад, — сказала она задыхаясь, когда, наконец, он отпустил
ее, — мы так беспокоились. Мы смотрели новости, это было ужасно. Потом
позвонил кто-то из правительства Венесуэлы и сказал, что ты пострадал, а
больше мы ничего не знали. Он с трудом изъяснялся по-английски. — Она
сделала паузу, чтобы набрать воздуха. — Когда ты... я жила у твоих
родителей. Они не хотели, чтобы я сюда ехала, но мне нужно было тебя
увидеть. Мне нужно было знать, что с тобой, нужно было быть с тобой. И
кругом было столько снега, что мне пришлось...
— Я все знаю.
Его простая реплика остановила поток ее слов. До этой минуты она не
задумывалась, как он мог узнать, что ее надо встретить.
— Ты все знаешь?
— Пару часов назад я звонил домой. Отец рассказал мне, как ты подняла
всех на ноги и прошла огонь и воду — нет, там, кажется, был снег, —
чтобы добраться ко мне.
Она зарделась от смущения.
— Знаешь, ты, наверное, потерял очень хорошего пилота. После того, что
я устроила ему, он уволится, я не сомневаюсь. Он не хотел меня везти, ноя...
— Отец воспроизвел мне твою речь слово в слово. Джил не переживет, что
позволил себя укротить хрупкой голубоглазой брюнетке. — Он хохотнул, и
для нее звук его смеха был самым сладостным звуком на земле. Как же она
соскучилась!
Она дотронулась до завитков его волос, выбивающихся из-под платка.
— Что у вас там произошло? Он положил руки ей на талию.
— Ничего страшного. Ох ты, какая толстая шуба, — проворчал
он. — Когда резервуар взорвался, я был достаточно далеко. Как и все, я
инстинктивно нырнул вниз. Неудачно приземлился в канаву и сломал ногу.
— А другие пострадавшие?
— Все пока в клинике.
— Чад, ну конечно, что же это я! — воскликнула она, отодвигаясь от
него. Только теперь, когда первый наплыв эмоций от встречи с ним прошел, она
осознала, что он все-таки ранен. — Ты не должен здесь быть. Тебе тоже
следовало остаться в клинике.
— Об этом мне уже говорила старшая медсестра. Она все совала мне какие-
то таблетки, от которых я отказался, предлагала мне ванну, от которой я тоже
отказался, и, уж конечно, я отказался раздеваться. Никогда не видел, чтобы
женщина была так зациклена на стягивании с мужика штанов.
— И как она выглядела, эта медсестра? — спросила Ли, с подозрением
прищурившись. — Миловидная, кокетливая и веселая?
— Нет, уродина, но кокетливая и при этом строга, как сержант, —
ответил он и запрыгал на одной ноге, прилаживая костыль под мышкой. —
Пойдем, — сказал он, без труда двигаясь в сторону
Эльдорадо
, несмотря
на свой перелом. — Извини, но тебе придется самой нести свою сумку, и
через порог я тебя перенесу на руках в другой раз.
Вопросы и ответы перемежались ее тяжелым дыханием, поскольку она едва
поспевала за ним, таща на плече сумку.
— Куда это мы идем? Ты сюда сам приехал?
Ты можешь вести машину? Чья это штуковина?
Что мы будем делать?
— Отвечаю в порядке поступления вопросов: в ближайший отель, да, да,
служащего
Фламеко
, который мне кое-чем обязан, и это глупый вопрос.
— Но твоя нога, — возразила она, усаживаясь на переднее
сиденье, — ведь тебе нужно лечиться.
— Лучшее лечение для меня — это ты. — Он пристроил костыль на
заднее сиденье, после чего перегнулся назад и поцеловал ее. Его глаза
озарили ее лучистым светом. — Я ведь еще должен тебе брачную ночь, и
хотя это и не острова, но советую тебе приготовиться к медовому месяцу.
— Я так испугалась, — призналась Ли. Они лежали на плюшевой
кровати в свадебных апартаментах отеля
Ворвик
. Ли охотно согласилась бы и
на более скромный номер, но Чад настоял на соблюдении правил медового
месяца.
Наверное, персоналу теперь на долгие годы будет о чем
поговорить
, — думала Ли. Все ожидали блистательную молодую чету, и,
когда Диллоны подъехали с подозрительно маленьким багажом, удивлению не было
границ. Жених был похож на единственного уцелевшего в междоусобной войне
рокерских банд, а на невесте были джинсы, свитер и рысья шуба. Но Ли не
сомневалась, что суровый персонал отеля еще не встречал более счастливых
молодоженов, чем мистер и миссис Чад Диллон.
— Но ты ведь все побросала и не позволила никому остановить тебя, когда
ехала сюда ко мне, — сказал Чад. — Когда я позвонил и отец сказал,
что ты прилетаешь сегодня, я и верил, и не верил. Я ведь с самого начала
говорил тебе, что ты самая смелая из всех женщин.
Она играла темной порослью у него на груди. Когда она предложила ему ванну,
он с радостью согласился. А поскольку по правилам игры стороны должны
меняться ролями, то и он не преминул поставить ее под струю и помыть ее
мягкой губкой. Сейчас они лежали раздетые на широкой кровати, утопая в
романтичной обстановке номера, сооруженного с единственной целью — создавать
именно такое вот романтичное настроение.
— Я не из смелости примчалась сюда, а от любви. Мне нужно было быть с
тобой.
Он любовно провел пальцем по ее переносице и спустился ниже, к уголку губ.
— Даже после того, как я обошелся с тобой в день нашей свадьбы?
— Ты был вынужден это сделать. Теперь я это понимаю. Я и тогда это
понимала. Прости, что я так себя вела и столько тебе наговорила всякого.
— Ты имела на это право. — Он намотал прядь волос на кулак и
тянул, пока она не повернула к нему лицо. Он приник к ее рту, раздвигая
языком губы и проникая в глубину. Затем он легкими, нежными поцелуями
несколько раз коснулся ее губ. — Я уволился еще перед нашей свадьбой.
Она изумленно уставилась на него, чувствуя, как бешено забилось сердце.
— Ты... ты уволился?
— Да. Помнишь, я говорил тебе, что мы обучаем новых работников? Вот тогда-
то я и уволился, но с условием, что подготовлю человека на свое место. В
связи со свадьбой я взял месячный отпуск, — видишь, я планировал длинный-
длинный медовый месяц, — но когда случился этот пожар, всем стало ясно,
что новичкам не справиться. Один из новеньких тут же получил травму.
— Почему ты не рассказал мне об этом, когда уезжал? — Теперь ее
мучило раскаяние. — Я не дала тебе слова сказать, да?
— Я должен был поехать, Ли, пожалуйста, поверь.
— Я верю, — сказала она искренне, наклоняясь, чтобы поцеловать его
в щеку.
— Но мне больше не придется бросать тебя. Какое-то время из-за этой
ноги я просижу дома. А к тому времени, как она заживет, я смогу уйти из
компании уже уверенный в том, что на мое место придет обученный человек. Я
ухожу из
Фламеко
навсегда.
— Я не прошу от тебя так много. Чад. Он усмехнулся.
— Ну да, вроде как с той детской кроваткой. Ты меня не просила ее
собрать. Я сам вызвался. — Он посерьезнел. — Я очень славно
потрудился, Ли. Такие приключения выпадают на долю единиц. У меня было
больше денег, чем я мог потратить, и у меня хватило ума вложить их с толком,
а не растранжирить. Я любил свою работу, риск, с которым она сопряжена, и то
удовлетворение, какое получаешь от сознания того, что спасаешь других людей.
Его слова почти повторяли то, что говорил его отец, пытаясь объяснить Ли
свое видение этой работы.
— Но тебя я люблю больше. И Сару я люблю больше. И наша совместная
жизнь значит для меня больше. Мне теперь не интересно болтаться в компании
беспутных юнцов, разъезжать по всему миру, который я уже видел много раз,
тушить эти пожары. Я хочу осесть, заниматься бизнесом поближе к дому,
растить свою дочь и сделать ей парочку братьев и сестер. Я хочу любить свою
жену.
— Ты уверен. Чад? Я с радостью приму все, что ты хочешь. Я не смогу
спокойно жить, если буду знать, что лишила тебя чего-то, что тебе дорого.
Его веселая ухмылка и блеск в глазах должны были бы сказать ей, что
дискуссия переходит в иное русло.
— Я и говорю тебе о том, что мне дорого и чего я был лишен в последние
недели. Его рука пробралась под простыню.
— Вот что я люблю. — Его рука занялась тщательным обследованием ее
груди. Он ласкал ее с обманчивой небрежностью, как искусный фигурист,
который катается легко и непринужденно, но каждое движение которого точно
рассчитано и отрепетировано. — Я просто обожаю это, — сказал он,
особенно усердствуя над соском. — Я обожаю это. — Он стащил
простыню и нагнул голову, чтобы губами воздать должное ее красоте. Были
пущены в ход губы, и зубы, и язык.
— Знаешь, как я тебя люблю. Ли? — спросил он. — Знаешь?
— Да, я знаю. И я тебя люблю. Люблю тебя, — шептала она, хотя от
возбуждения почти лишилась дара речи.
Его руки заново знакомились с ее телом. Он гладил ее спину, грудь, живот,
стройные бедра и женственное царство между ними.
— Любимая, — сказал он на вдохе, когда она включилась в любовную
игру. — Я люблю тебя, Ли! С самого начала, с той минуты, когда ты
потянулась ко мне с таким полным доверием, я любил тебя. Дорогая моя,
прикоснись еще раз так же... Это рай, неземное блаженство.
— Я так боялась, что с тобой что-нибудь случится и ты не узнаешь, что я
тебя люблю. Я люблю тебя. Очень!
— Я в этом не сомневался.
— О, Чад, пожалуйста... еще...
— Радость моя...
Как всегда, его прикосновения уносили ее в заоблачную высь, где все ее
чувства были в его власти, где не оставалось места никому, кроме него. Он
владел ее сердцем, ее душой, ее телом, и он забрал их с ее полного согласия.
Она раскачивалась в такт руке, которая ласкала ее с невыразимой нежностью,
унося в стремительный поток чувств, подхвативший их обоих.
— Чад, твоя нога?.. Твой гипс?..
— Все нормально, — успокоил он. — Поверь мне.
И она поверила ему — как всегда.
Закладка в соц.сетях
