Жанр: Любовные романы
Аптекарь
...ла, я просто так спросил.
— Лилли — это мое дело.
Хокинс что-то пробормотал себе под нос. Что-то вроде
Уже не твое
, но Датч
не стал спорить, потому что по существу Хокинс был прав. К тому же они
приближались ко второму крутому повороту, к тому самому, который так
бесславно пытались взять вчера вечером. Датч решил не отвлекать Хокинса,
чтобы тот целиком сосредоточился на коварной
шпильке
.
Хокинс переключил передачу, и Датч заметил, как у него трясутся руки.
Пожалуй, надо было дать ему опохмелиться. Датч и сам сильно пил совсем
недавно, он прекрасно помнил, что иногда даже один глоток виски поутру может
снять дрожь и укрепить руку. Но теперь было уже слишком поздно. Хокинс вошел
в поворот.
Точнее, сделал попытку.
Передние колеса повиновались команде руля. Они повернули вправо. Но грузовик
не повернул. Он продолжил движение вперед, прямо к обрыву глубиной — Датч
это знал — не меньше восьмидесяти футов.
— Поворачивай!
— Я пытаюсь!
Когда прямо перед ветровым стеклом выросли вершины деревьев, Хокинс
вскрикнул и инстинктивно нажал на тормоз, отпустил руль и закрыл лицо
руками.
Датч ничего не мог поделать, чтобы остановить инерцию скольжения.
Бульдозерный отвал, прикрепленный к радиатору, ударил по ограждению, и оно
сложилось, как бумажное, не выдержав давления нескольких тонн. Передние
колеса соскользнули за край и как будто зависли на несколько секунд. А потом
грузовик рухнул вниз.
Датч вспомнил фильм
Поединок
, где в кульминационной сцене
восемнадцатиколесный тягач с прицепом срывается с шоссе в горную пропасть.
Это было снято в замедленном темпе. Вот точно так же он видел все сейчас,
словно со стороны наблюдая за их неудержимым и неумолимым скольжением вниз.
Все происходило мучительно медленно. Перед глазами все расплывалось. Все
сливалось воедино. Зато звуки раздавались совершенно отчетливо. Звон
разбивающегося стекла. Стук камней под днищем. Треск ломающихся сучьев.
Скрежет металла на разрыве. Вопли ужаса из глотки Хокинса. Его собственный
звериный рев, полный бессильной ярости поражения.
Вообще-то, деревья, наверное, спасли им жизнь, замедлив движение вниз. Не
будь склон таким лесистым, не миновать бы им смерти. Казалось, миновала
вечность, но вот грузовик наткнулся на какую-то недвижимую громаду. Удар был
такой силы, что Датч явственно ощутил колыхание мозга в черепной коробке.
Инерция подбросила их, после чего грузовик задрожал и замер уже навсегда.
Каким-то чудом мозг Датча остался цел. Он с удивлением понял, что жив и даже
почти не пострадал. Очевидно, Хокинс тоже уцелел. Датч слышал, как он
жалобно скулит. Датч отстегнул ремень безопасности и, нажав плечом на
дверцу, открыл ее. Он выкатился и упал несколькими футами ниже. Снег, когда
он поднялся, доходил ему чуть ли не до пояса.
Он попытался понять, где находится, но снег, подхваченный ветром, целил как
будто прямо ему в глаза. Он не видел даже, что именно остановило падение
грузовика. Перед глазами расстилался только лес — черные стволы на фоне
бескрайней белизны.
Впрочем, ему и не надо было видеть. Он услышал.
Он почувствовал вибрацию этого через землю, через древесный ствол, на
который оперся для равновесия. Он почувствовал эту вибрацию своими яйцами.
Он не крикнул, чтобы предупредить Хокинса об опасности, не попытался
вытащить его из разбитого грузовика. Он даже не сделал попытки бежать и
спастись самому. Поражение приковало его к месту, лишило воли.
Вся бессмысленность его жизни нашла свое высшее средоточие в этой минуте. Он
решил, что лучше умереть здесь и сейчас, потому что все его попытки
добраться до Лилли потерпели крах.
Уэс следил, не веря своим глазам, как грузовик с песком исчезает за краем
дороги. Он выскочил из машины и встал на подножке, словно, находясь снаружи,
можно было яснее понять, как все это произошло.
Он слышал, как грузовик с хрустом и треском пропахивает подлесок по дороге
вниз с откоса. Слышал страшный грохот и последовавший за ним странный звук,
похожий на металлический вздох. Грузовик задребезжал на последнем издыхании.
Потом наступила жуткая тишина, пугавшая больше, чем самый громкий шум.
Тишина была такой полной, что Уэс слышал, как снежинки натыкаются на его
одежду.
Тишину нарушили Бегли и Уайз, приближавшиеся со всей возможной скоростью,
какую только позволяла развить обледенелая, идущая в гору дорога. Их седан
остался слишком далеко от машины Уэса, они не видели того, что увидел он со
своей выгодной позиции. Бегли подошел первым, отдуваясь и пуская облака пара
изо рта.
— Что произошло?
— Они сорвались.
— Мать твою... — ахнул Филин.
Бегли даже не попрекнул его за произнесенное, впрочем, тихим шепотом,
ругательство. Потому что в этот самый миг все трое услышали новый звук. Они
не могли его определить, но твердо знали, что он возвещает катастрофу.
Они обменялись озадаченными взглядами.
Позже они пришли к выводу, что поразивший их звук был всего лишь треском
ломающейся древесины. Деревья, которые трем взрослым мужчинам было бы не под
силу обхватить, ломались, как зубочистки. Но в тот момент они не могли
видеть, как это происходит: снег слепил их.
Уэс выразил общее недоумение, спросив:
— Что это такое, черт возьми?
А потом они увидели. Это вывалилось из низких туч, из снега и тумана, все
еще мигая тревожными красными огоньками, как приземляющийся звездолет, и
грохнулось о землю со страшной силой, которой даже глубокий слой снега не
смог смягчить. Позже, когда Уэс рассказывал всем, кто хотел слушать, об
удивительных событиях этого дня, он уверял, что от сотрясения его машина
подпрыгнула на всех четырех колесах.
Это упала опора ЛЭП.
Вместе с двумя агентами ФБР он несколько секунд стоял, онемев, не в силах
осмыслить то, чему они стали свидетелями, не в силах поверить, что они
остались живы. Упади ажурная стальная башня на тридцать ярдов ближе, она
раздавила бы их.
А какая судьба постигла Датча? Уэс мог лишь надеяться, что он и Хокинс
выжили. Зато пострадало горное шоссе. Теперь оно было блокировано тоннами
стали и обломков древесины, образовавшими баррикаду двухэтажной высоты и
почти такой же ширины. Никто не смог бы теперь подняться по этой дороге.
Она была столь же непригодна для каждого, кто захотел бы спуститься.
Глава 19
Лилли подбросила полено к тем, что уже тлели в камине. Она расходовала дрова
скупо, добавляя по одному полену за раз, да и то лишь когда огонь грозил
угаснуть.
Несмотря на всю ее бережливость, запас дров, заранее перенесенных ею в дом,
сократился до нескольких чурочек, которые она наколола из более крупных
поленьев. Если дрова будут сгорать с такой скоростью, ей хватит часа на два,
не больше.
Что ей делать, когда дрова кончатся, Лилли не знала. Даже под защитой стен и
крыши дома, без огня она, скорее всего, замерзнет. Скоро ночь. Необходимо
было любой ценой поддерживать огонь, чтобы выжить. Но — вот она, злая
насмешка судьбы! — если она попытается занести в дом новый запас дров,
напряжение убьет ее.
— Лилли?
Она сжала губы и зажмурила глаза. Вот если бы и уши можно было заткнуть! Его
голос был слишком убедительным, его доводы — слишком разумными. Стоит ей
позволить ему себя убедить, она станет жертвой номер шесть. Они бесконечно
говорили об одном и том же, ходили кругами, не приходя ни к чему. Она не
собиралась его освобождать, у него находились все новые и новые доводы в
пользу того, что она должна его освободить. А тут еще астма. Разговор
усиливал хрипы в груди, поэтому она вообще перестала отвечать ему.
— Лилли, скажи что-нибудь. Если ты еще в сознании, я знаю, ты меня
слышишь.
В его голосе слышались сердитые нотки, еще более обостренные ее отказом
отвечать ему. Она покинула свое место у камина и подошла к окну, но по пути
невольно бросила взгляд в спальню.
— Почему бы тебе не помолчать?
Лилли отодвинула занавеску и выглянула. Ей хотелось верить, что снегопад
пошел на убыль. Куда там! Снег шел так густо, что она ничего не видела
дальше навеса крыльца. Знакомая горная вершина превратилась в какой-то
лунный пейзаж, белый и пугающе безмолвный.
— Стихает непогода?
Покачав головой, Лилли отвернулась от окна. Она обхватила себя руками, чтобы
удержать тепло. Стоило ей на два шага отойти от камина, как холод проник
сквозь все слои одежды. Она натянула все носки, какие были у нее с собой, но
все равно ноги у нее замерзали. Ей хотелось подуть на руки, чтобы их
согреть, но приходилось беречь дыхание.
Тирни не жаловался на холод. Его отчаянные попытки вырваться из наручников
помогали ему согреться. Очевидно, он решил, что содранная кожа и
кровоточащие запястья — адекватная плата за свободу. Он даже не пытался как-
то замаскировать свои усилия. Лилли постоянно слышала скрежет металла о
металл, стук изголовья кровати о стену и бессильные проклятия, потому что
браслеты
не поддавались.
— Как дела с дровами? — спросил он.
— Пока нормально.
— Пока. А что будет дальше? Через час?
Лилли шагнула в открытую дверь.
— Я позабочусь об этом, когда будет нужно.
— Тогда будет уже слишком поздно.
Он выразил вслух ее худшее опасение, поэтому она не стала тратить дыхание на
споры.
— Хочешь... еще одно... одеяло? — Ей приходилось делать паузы
между словами, чтобы перевести дух.
— Когда ты в последний раз принимала лекарство?
— Таблетку? — прохрипела она. — Вчера утром.
— Что-то ты не слишком в этом уверена.
Боже, неужели он читает мои
мысли?
Он угадал: она не помнила, принимала ли таблетку вчера утром. Вспоминая тот
день, она никак не могла выделить в уме воспоминание о приеме лекарства.
Утро выдалось суетливое. У нее были дела в городе. Она зашла в местную
компанию по перевозкам и купила несколько коробок для упаковки. Потом
остановилась у банкомата, чтобы взять разменные деньги на обратную поездку в
Атланту.
Последняя остановка перед возвращением в коттедж была у нее в аптеке.
Таблетку она приняла накануне вечером и убедилась, что надо покупать новый
запас. К счастью, когда она начала регулярно посещать Клири, Лилли заставила
местного врача выписать ей постоянно возобновляемый рецепт на теофилин,
лекарство, которое она принимала для предотвращения приступов астмы.
Дополнительный рецепт служил ей мерой предосторожности, чтобы никогда, ни
при каких обстоятельствах не оставаться без лекарства.
Вчера Уильям Ритт отпустил ей лекарство по рецепту. С этого момента ее
воспоминания становились туманными. Она не помнила, приняла ли таблетку,
когда остановилась у стойки бара, чтобы купить стакан содовой у Линды
Векслер. А может, она выпила таблетку позже, уже в коттедже?
Нет, она не могла вообще забыть о лекарстве. Она никогда не забывала о
лекарствах. Это была часть привычного ежедневного распорядка. Но вчера у нее
выдался необычный день, и дело было не только в распорядке. Датч заставил ее
понервничать.
Он поджидал ее, когда она вернулась в коттедж. Он сидел на краю дивана,
ссутулив плечи и глядя в пространство с видом обиженного ребенка.
Как ты могла так со мной поступить?
— спросил он ее вместо приветствия.
С учетом того, что за этим последовало, не приходилось удивляться, если она
забыла о лекарстве.
— Лилли, ты уверена, что приняла его вчера? Пришлось вновь
сосредоточиться на Тирни.
— Конечно, уверена, — солгала она.
— Но прошло уже больше суток.
А может быть, и больше полутора
.
— Действие лекарства закончилось, — сказал он. — Ты в
расстройстве.
— Такое бывает... когда оказывается... что твой попутчик... серийный
убийца... И никуда... от него... не деться.
— Ты прекрасно знаешь, что я не убийца. Открой наручники. Я пойду и
принесу твое лекарство.
Она покачала головой.
— Твое время истекает.
— Нас... могут спасти...
— Никто не поднимется на эту гору, по крайней мере до завтра. А может,
и до послезавтра. А если ты рассчитываешь на какой-нибудь вертолетный десант
в стиле Рэмбо лучше забудь об этом. Даже самый отчаянный храбрец не поднимет
машину в воздух в такую бурю, рискуя врезаться в невидимую гору.
— Как-нибудь...
— Этого не будет, — отрезал он с растущей враждебностью. —
Может, ты и готова играть своей жизнью, но я свою ставить на кон не
собираюсь. Дай сюда ключ.
— Они могут... прийти... пешком.
— Таких сумасшедших нет.
— Кроме тебя.
Это заставило его замолчать, но лишь на несколько секунд.
— Ладно, кроме меня. Я пойду на любой риск, лишь бы спасти тебе жизнь.
Я не хочу, чтобы ты погибла, Лилли.
— Я сама... не в восторге... от этой мысли...
— Отпусти меня.
— Не могу.
Губы у него побелели от гнева.
— Позволь тебе разъяснить, чего ты не можешь. Ты не можешь себе
позволить держать меня на привязи. Каждая секунда, потраченная на споры,
отнимает у тебя время и дыхание, которого нет. А теперь возьми ключ и отопри
эти...
— Нет!
— ...гребаные наручники!
Свет в доме погас.
Дора Хеймер подошла к закрытой двери спальни Скотта. Теперь, когда стены
перестали сотрясаться от его стереосистемы, наступившая в доме тишина
казалась жуткой Она дважды стукнула в дверь.
— Скотт, ты в порядке?
Он сразу открыл дверь, словно ждал, что она постучит.
— Все нормально, только электричество отключилось.
— Я думаю, это по всему городу. У соседей ни огонька не видно. Тебе тут
не холодно?
— Я надел второй свитер.
— Это может помочь только на время. Боюсь, скоро весь дом выстудится.
Нам придется зависеть только от камина. Ты не принесешь немного дров из
гаража?
— Конечно, мам.
— И захвати там фонарь. Ну, тот, что вы с папой берете в походы. У нас
есть для него керосин?
— Я думаю, есть. Проверю.
Он пошел по коридору, и она сделала вид, что идет за ним, но вскоре отстала
и торопливо вернулась в его спальню. Анкеты для поступления в колледж были
разбросаны у него на письменном столе. Дора не стала терять время на чтение,
но даже беглый взгляд помог ей убедиться, что Скотт работал над ними, как и
велел ему Уэс.
Дора подошла к ближайшему окну и проверила, на месте ли устройство охранной
сигнализации. Два магнита — один на оконной раме, другой на косяке —
создавали контакт, который при прерывании включал сигнал тревоги. Все
компоненты были правильно соединены. Она убедилась, что и со вторым окном
все в порядке.
Ей не хотелось, чтобы Скотт застал ее врасплох, поэтому она остановилась и
прислушалась. В стене гостиной, выложенной из природного камня, возле камина
была проделана специальная ниша. Было слышно, как Скотт укладывает в ней
дрова. Потом Дора услышала, как он отряхивает ладони и направляется в гараж
за новой ношей.
Она подошла к третьему окну. Два магнита были в контакте, все как надо. Но
один из них не был стандартным магнитом охранной сигнализации! Скотт
выковырял его из детской игрушки и заменил стандартный, чтобы сохранить
контакт даже при открытом окне.
— Мама?
Когда он окликнул ее, Дора подскочила, словно ее застигли на месте
преступления. Она выскользнула из спальни и прошла в гостиную, надеясь, что
лицо не выдаст ее душевного смятения.
— Может, сложить еще немного дров на полу перед камином? — спросил
Скотт, заполнив нишу.
— Отличная мысль. Не придется потом бегать еще раз.
— Ладно. Хочешь, я зажгу фонарь?
— Давай прибережем его на вечер.
— Бак с керосином практически полон. Я оставлю его в кухне вместе с
фонарем.
— Отлично. А пока у нас есть свечи. И полно запасных батареек для
электрических фонариков.
Дора прошла за ним до кухни, где он скрылся за дверью, ведущей в гараж. Ей
хотелось пойти за ним, обнять его и крепко-крепко прижать к себе. Уэс ругал
ее за то, что она нянчит сына. Ну, допустим, и что с того? Скотт — ее
ребенок. Даже если ей суждено дожить и увидеть его стариком, он все равно
будет ее ребенком, а она будет его защищать.
С ним что-то происходило в последнее время, и это
что-то
приводило ее в
ужас. Она была больна со страху: это выражение она понимала буквально. Ее
буквально мутило от страха после того, что она минуту назад увидела в его
спальне.
Он переделал охранную систему на окне своей спальни, чтобы сигнал тревоги не
включался, когда он тайком ускользал из дома. Разве этому есть какое-нибудь
другое объяснение? С каких пор это продолжается? И как она могла не
заметить? Неужели она оглохла и ослепла?
А ведь она заподозрила неладное по чистой случайности: принесла чистое
постельное белье в его комнату этим утром и заметила его башмаки на полу у
кровати.
Это были высокие водонепроницаемые башмаки на меху — идеальная обувь для
снежной погоды. Но Скотт был не в этих башмаках, когда вчера вечером
вернулся к ужину вместе с Уэсом. Считалось, что он не покидал дома до самого
утра.
Но его башмаки свидетельствовали об обратном. С них натекли лужицы
растаявшего снега. У Доры вертелся на языке вопрос, куда он ходил, но она
заставила себя промолчать.
Она решила, что ей требуется больше доказательств, прежде чем обвинять сына
в том, что он исчезает из дому тайком. Отключение электричества дало ей
возможность провести следствие.
Но вот теперь, когда она увидела раскуроченную охранную систему и могла
припереть его к стенке этими доказательствами, у нее не хватало духу задать
сыну решающий вопрос. По возрасту он, безусловно, имел право приходить и
уходить, когда вздумается. Правда, Уэс навязал ему казарменную дисциплину,
но если бы Скотт захотел уйти из дома, Уэс не смог бы ему помешать. Разве
что вступил бы в драку.
Так почему же он просто не ушел через дверь назло Уэсу? Почему улизнул
тайком? Он вообще изменился до неузнаваемости. Ее милый, добрый, чуткий,
покладистый Скотт помрачнел, у него даже появились приступы раздражения. Он
стал замкнутым, враждебным и непредсказуемым.
Отчасти в этом был виноват Уэс, безжалостно давивший на него со спортивной
подготовкой. Конечно, мальчик нервничает. Но Дора слишком хорошо знала
своего сына и опасалась, что эти изменения в поведении вызваны более
серьезными причинами, чем придирки Уэса. Скотт был сам не свой, и она хотела
знать почему.
Мысленно Дора стала припоминать весь прошедший год, стараясь определить,
когда она начала замечать эти перемены.
Прошлой весной.
Примерно в то время...
Внутри у Доры все похолодело.
Скотт начал меняться примерно в то время, когда перестал встречаться с
Миллисент Ганн.
Тут зазвонил телефон, и она подскочила на месте от неожиданности.
— Я отвечу, — сказал Скотт. — Это, наверное, Гэри.
Он только что вернулся из гаража. Поставив керосиновый фонарь на кухонный
стол, он потянулся к телефону. Это был старомодный настенный телефон без
определителя номера и других опций, требующих электричества. — о
привет, пап. — Скотт послушал несколько секунд, потом спросил: — Как же
так? Да, она здесь. — Он передал трубку Доре. — Он звонит из
больницы.
Бегли не питал теплых чувств к Датчу Бертону, и это было еще мягко сказано.
Если уж говорить начистоту, ему хотелось вогнать Датчу в задницу свой
ботинок одиннадцатого размера. За неимением лучшего, он решил высказаться
откровенно.
— Ваше лицо напоминает сырой гамбургер.
— Это поверхностные порезы. — Шеф полиции, сидевший на краю
смотровой кушетки, был похож на пятидесятифунтовый мешок картошки,
заполненный на три четверти. — Осколки док вытащил. Я жду медсестру.
Сейчас она вернется и обработает мне лицо каким-то антисептиком. Не самое
приятное зрелище, но я выживу.
— Вам повезло больше, чем Хокинсу. У него сломана рука, но это чистый
перелом. Они вправили ему вывих плеча. А вот с лодыжками придется
повозиться. Обе раздроблены.
— Лучше бы это был его череп, — пробормотал Бертон.
— Мистер Хокинс был в алкогольном опьянении, — вставил Филин. Он
стоял возле одной из перегородок, отделявших друг от друга смотровые боксы в
приемном отделении неотложной помощи местной больницы. По другую сторону
матерчатой перегородки слышались стоны Кэлз Хокинса. — Количество
алкоголя в крови гораздо выше допустимого законом.
— Значит, он мне солгал, — с облегчением заметил Бертон. — Я
спросил, пил ли он, но он сказал...
— Я думаю, вы слышите только то, что хотите слышать. — перебил его
Бегли.
Бертон бросил на него злобный взгляд.
— Восстановление его лодыжек потребует тонкой хирургической
операции, — продолжал Филин. — Они не могут оперировать его здесь.
Из-за погоды, возможно, придется ждать несколько дней, прежде чем его можно
будет транспортировать в больницу, где есть бригада хирургов-ортопедов. А
пока он мучается.
— Послушайте, — сердито начал Бертон, — я не виноват, что он
пьяница.
— Да будь он трезв, хрен бы он поперся по этой горной дороге! —
взревел Бегли. — А теперь по вашей милости весь это гребаный округ
остался без электричества. Скажите спасибо, что в больнице есть аварийный
генератор, а не то сидеть бы вам здесь в темноте и в холоде с вашей
расквашенной рожей и выковыривать из нее стекло на ощупь.
Грузовик Хокинса столкнулся с одним из четырех креплений опорной башни ЛЭП.
При обычных обстоятельствах она могла бы выдержать такой удар. Но под
тяжестью льда и снега она стала неустойчивой и опрокинулась, увлекая за
собой десятки вековых деревьев и множество электропроводов. А главное, она
упала поперек горной дороги и заблокировала доступ к вершине.
Датч Бертон позволил эмоциям взять верх над разумом. Недопустимое поведение
для любого человека и совершенно непростительное для государственного
служащего. Его подогреваемое ревностью стремление добраться до горного
коттеджа как можно скорее привело к многочисленным тяжелым последствиям.
Хокинс, вероятно, останется инвалидом на всю жизнь; город лишился грузовика
с песком во время одной из самых страшных снежных бурь за несколько
десятилетий; перерыв подачи электричества затронул несколько окружающих
округов. Все это само по себе было катастрофой.
Но больше всего старшего спецагента Бегли возмутило то, что идиотизм Бертона
уничтожил всякую возможность добраться до Тирни. Он не мог предпринять новой
попытки, пока не расчистят всю эту чертовщину на дороге, а на это
потребуется несколько недель, или пока погода не прояснится настолько, чтобы
можно было доставить его к вершине на вертолете. Так или этак бесценное
время было потеряно впустую. А потеря времени была для Бегли не просто одним
из худших раздражителей: потерю времени он считал смертным грехом.
Его утешало только одно соображение: не он один оказался стреноженным
ситуацией. Бен Тирни тоже никуда не мог уйти.
— Прошу прощения. Шеф? — Харрис, молодой коп, с которым они
познакомились утром на турбазе, просунул голову за матерчатую перегородку.
— В чем дело?
— Дежурный только что связался со мной по рации. Мистер и миссис Ганн
прибыли в участок.
— Черт, — прошипел Бертон. — Только их мне не хватало.
Передай дежурному... кто там сейчас... Передай ему, чтоб сказал им, что я в
больнице и чтобы шли домой. А я вернусь в участок и приму их, как только
смогу.
— Он уже пытался, — возразил Харрис. — Они с места не
сдвинулись. Потому что они не с вами хотят увидеться и поговорить, а... — он
кивнул в направлении Бегли. — Они хотят знать, правда ли, что Бен Тирни
— это Синий.
Тут Бегли пришел в ярость. Он сумел удержаться от крика, но его голос
завибрировал от бешенства.
— Надеюсь, это шутка.
— Нет, сэр.
Бегли надвинулся на молодого полицейского.
— Кто им сказал? Кто им сказал, что мы интересуемся Беном Тирни? Если
это вы им сказали, офицер Харрис, я пришпилю вам ваш жетон на головку члена
и запаяю.
— Это не я! Клянусь! Это был Гас Элмер. Старик с турбазы.
— Мы ему велели никому не рассказывать о нашем расследовании, —
напомнил Филин.
— Я думаю, он не хотел, — пояснил Харрис. — Он не говорил
напрямую с мистером и миссис Ганн. Он позвонил своей кузине проверить, как
она п
...Закладка в соц.сетях
