Жанр: Любовные романы
Любовники и лжецы
...ами, правдой.
Он был очень молод, очень наивен, очень неопытен и очень талантлив. Это
сочетание мгновенно подкупило Франсуазу. Он рассказывал ей о Бейруте, о том
ужасе, который ему пришлось там повидать, и это заставило ее внимательно
посмотреть на саму себя, увидеть все компромиссы и уступки, на которые она
изо дня в день шла у себя на работе, на собственный профессиональный цинизм.
Это было пятнадцать лет назад. Внешне Паскаль почти не изменился с тех пор:
такой же высокий, с узкими бедрами, широкими плечами и быстрыми движениями,
несколько неряшливо одетый, но тем не менее элегантный.
Франсуаза улыбнулась: сегодня на нем были, как всегда, хорошие и, как
всегда, неглаженые вещи. Она сомневалась в том, что у Паскаля вообще есть
утюг или он умеет им пользоваться. Он не умел пришить себе пуговицу точно
так же, как не умел приготовить омлет или сделать женщине комплимент по
поводу ее платья. Он был восхитительно непрактичным мужчиной и в высшей
степени равнодушен ко всему этому, но стоило ему взять в руки камеру, как он
преображался.
С камерой, получив редакционное задание, Паскаль был неудержим. Его не могли
остановить никакие преграды, опасности или сложности.
За исключением... Франсуаза, уже собравшись было заговорить, остановила сама
себя и взглянула на разложенные по столу снимки. Когда-то Паскаль Ламартин
был лучшим в мире военным фотокорреспондентом. Он освещал все более или
менее серьезные конфликты, привозя из командировок снимки, которые
становились причиной ожесточенных дебатов и разбивали людские сердца. Что же
он принес ей сейчас? Адюльтер: сделанные скрытой камерой снимки супружеской
измены.
На фотографиях, что лежали перед ней, были отчетливо видны министр
французского кабинета и его любовница — американская кинозвезда. Позади них
Франсуаза видела бассейн и даже могла различить название книги, которую
читал телохранитель министра, и обручальное кольцо на руке министра,
ласкающей знаменитые на весь мир груди кинодивы. Снимки не удивили
Франсуазу. Министр был известен как яростный защитник семейных ценностей и
человек незыблемых моральных устоев. Так почти всегда и бывает в жизни.
Ее удивило другое — то, что Паскаль сделал такие снимки. Она понимала,
почему один или два раза — во время развода — ему приходилось делать такую
работу: адвокаты обходятся недешево. Но зачем заниматься этим теперь, три
года спустя, когда документы, связанные с разводом, были давно подписаны, а
размер алиментов определен? Этого она не понимала. Сам Паскаль никогда
ничего не говорил о требованиях своей бывшей жены, а работа такого рода,
безусловно, оплачивалась гораздо выше, чем военные фотографии. Но если это
была именно та цена, которую требовала Элен Ламартин, то она была непомерно
высокой.
Франсуаза взяла один из снимков, подержала его, рассматривая, и вновь
положила на стол. Профессиональная работа, тираж подскочит до небес. Конечно
же, она их опубликует. Хотя они и были ей отвратительны. И не только из-за
своего грязного содержания. Фотографии свидетельствовали о том, как человек,
которым она так восхищалась, разрушает сам себя.
— Ну ладно, — она сложила фотографии в стопку, — будем
печатать. На следующей неделе. Три разворота плюс на обложку. Разумеется, мы
будем отрицать, что сами сделали эти снимки, наплетем что-нибудь. Хотя,
конечно, не исключено, что это может выйти на свет.
— Полагаешь, он может обратиться в суд? — пожал плечами Паскаль.
— Не исключено. Если мы их опубликуем, он может возбудить иск, обвиняя
нас во вторжении в частную жизнь. У него трое адвокатов круглосуточно ходят
на цырлах, — улыбнулась Франсуаза. — Но тогда он будет полным
дураком. Надо же, залез в постель к Соне Свон! Да после этого за него
проголосует половина мужчин Франции. Мог бы стать даже следующим
президентом. Но вряд ли он до этого додумается.
Франсуаза умолкла Паскаль, кажется, плохо слушал ее.
— Поэтому необходимо, чтобы сначала фотографии появились в Англии и
Штатах, — продолжала она — Если эта история получит первоначальную
огласку в других странах, то нам уже не придется бояться обвинений во
вторжении в частную жизнь. Но как бы то ни было, он, конечно, страшный
ханжа, лицемерный сукин сын. Petit fascist. Игра стоит свеч!
— Тебе не о чем волноваться, — обернулся к ней Паскаль. — Обо
всем уже договорено. Журналы с фотографиями появятся в газетных киосках
Лондона и Нью-Йорка уже в конце недели.
— Я знаю, — Франсуаза принялась укладывать фотографии в
папки. — Сегодня утром Ники Дженкинс звонил мне из Лондона. Такой
мяконький. Я даже слышала, как он облизывает свои губки.
Паскаль, который точно так же, как и она, терпеть не мог издателя лондонской
Дейли ньюс
Николаса Дженкинса, никак не отреагировал на ее слова. Он уже
шел к двери, поглядывая на часы.
— Извини, Франсуаза, мне пора Я должен встретиться с Ники за обедом.
Если мне повезет, я, может быть, еще успею на двенадцатичасовой рейс.
— Позвони мне, когда вернешься. В среду вечером ко мне придут кое-какие
друзья. Было бы очень здорово, если бы ты смог к нам присоединиться.
По выражению его лица она поняла, что Паскаль проигнорирует это приглашение.
Он никогда не ходил в гости, если только это не было необходимо для его
работы. Паскаль превращался в одиночку.
— Может, я и не вернусь. У Ники вроде бы есть что-то, над чем я могу
поработать.
— Очередной скандал?
— По его словам, да.
— Еще круче, чем этот? — показала она на фотографии.
— Гораздо круче. Что-то совершенно секретное. Но вполне возможно, он
преувеличивает.
— Если все так и есть, скажи ему, что я тоже хотела бы поучаствовать.
Мне не хотелось бы, чтобы это захапал
Пари-матч
.
Франсуаза колебалась. Ее взгляд встретился с холодными серыми глазами
Паскаля.
— Жди от нас новостей, — сказал он.
Эту фразу он произнес сухо, отвернувшись в сторону. Когда Паскаль снова
повернул голову, ироническое выражение исчезло с его лица. Оно выглядело
отчаянно усталым, или — устало-отчаянным. Франсуаза не смогла бы точно
определить.
— Паскаль, — неуверенно начала она, — ведь мы с тобой друзья
и хорошо друг друга знаем. И, надеюсь, доверяем друг другу. Когда-то твоя
работа была такой... Паскаль, почему ты занялся этим?
Говоря, Франсуаза смотрела на принесенные им фотографии. Паскаль проследил
направление ее взгляда. Нетерпеливым жестом он откинул со лба прядь темных
волос — тем жестом, который Франсуаза видела никак не меньше тысячи раз. Она
обратила внимание на то, что его виски уже начали седеть, а от носа к
уголкам губ пролегли морщины, которых она прежде не замечала. На секунду ей
показалось, что вопрос рассердил Паскаля. Его глаза блеснули. Она ожидала
запальчивого ответа, который в прежние времена не заставил бы себя ждать, но
ничего не произошло. Паскаль повернулся, и Франсуаза решила, что ее вопрос
так и останется без ответа, однако уже возле самой двери он остановился и,
передернув плечами, сказал:
— Я работаю ради денег, Франсуаза. Ради чего же еще?
— Но ведь раньше было не так!
— Да, не так. Когда-то я работал ради... — Паскаль умолк. Он точно
ушел в себя. — Обстоятельства меняются, — произнес он бесцветным
голосом. Это была его последняя фраза. Она ничего не объяснила Франсуазе.
Паскаль закрыл за собой дверь.
Внизу, на автомобильной стоянке, Паскаль сел в машину, завел двигатель, но
тут же заглушил его. Последний вопрос Франсуазы попал в точку. Несколько
секунд он смотрел прямо перед собой и не видел ни машин, ни пешеходов —
ничего, кроме пустоты, которая зияла теперь посередине его жизни. Ни
оптимизма, ни самоуважения, только ненависть к самому себе. Да, злость на
самого себя и отчаяние — сильное, до головокружения, — два чувства,
которые он испытывал.
Какой смысл смаковать все это! От этой ненависти до жалости к самому себе —
всего один шаг, а жалость была бы для него убийственной. Кроме того, он знал
одно отличное лекарство от отчаяния. Нет, не выпивка, не наркотики, не
женщины — все это вело в тупик.
Работа!
— сказал Паскаль самому себе и завел машину. Он сдал задним ходом,
затем вывернул вперед и на большой скорости погнал в аэропорт по окружной.
Работа, скорость, спешка, погоня за любой мелочью — вот на какие лекарства
ему оставалось надеяться. У них было одно огромное преимущество: если их
правильно применять, они не оставляли время для того, чтобы думать. Гоня в
аэропорт, Паскаль с горечью поздравил себя: последние три года сделали его
настоящим мастером.
Глава 6
Женевьева работала над новой статьей — о сексе по телефону. Это была идея
Николаса Дженкинса. С сексом в той или иной форме были связаны большинство
из предлагаемых им тем. За тот год, в течение которого он являлся
редактором, тираж
Ньюс
вырос на сто тысяч экземпляров, так что, если
мерить по этой шкале, редакторские инстинкты Дженкинса были верны.
Впрочем, Женевьеве такая политика не нравилась, она казалась ей хотя и
конъюнктурной, но примитивной.
Ньюс
находилась примерно в середине
газетной иерархической лестницы. Она никогда не относилась к желтой прессе,
однако новая редакционная политика Дженкинса вела к тому, что газета мало-
помалу приближалась к этой категории. Пикантные подробности о дамочках с
журнальных обложек не подходили для
Ньюс
, поэтому, работая над темами,
которые обычно предлагал Дженкинс, надо было подогревать читателей, но
делать это не в лоб, а очень тонко и просчитанно. Один из способов достичь
этого назывался
разоблачением
. Этот жанр позволял преподносить
разнообразные сальности под видом крестового похода за нравственность.
Николас Дженкинс был близок к тому, чтобы довести скабрезности до уровня
подлинного искусства. Впрочем, Женевьева часто думала, что у нее это
получилось бы гораздо лучше, если бы при этом не приходилось так отчаянно
лицемерить.
Она начала копать эту тему, обзвонив неимоверное количество телефонных секс-
линий, широко и восторженно рекламируемых в одной из конкурирующих с
Ньюс
газет, более других склонной к сенсациям. К полудню, сидя за своим столом в
отделе очерков, она провела за этим занятием более двух часов. Настроение
было свинцовым, голова болела.
Николас Дженкинс был уверен, что где-нибудь в Англии должен быть Большой
Босс телефонного секса, некто, в чьих руках находятся все ниточки этого
грязного бизнеса. Цель крестового похода, порученного Женевьеве, заключалась
в том, чтобы обнаружить и разоблачить этого человека. По словам Дженкинса,
он был — или мог быть — крупным предпринимателем международного класса, чьи
интересы в легальном бизнесе простирались от американских агентств моделей
до раскручивания рок-звезд... По крайней мере, так предположил в разговоре с
Дженкинсом Джонни Эплйард, а Ник доверял подсказкам Эплйарда больше, чем
пророчествам апостолов.
Женевьева же верила им гораздо меньше. По ее мнению, Эплйард был суетливым и
вездесущим надоедалой, чьи ноздри вместе с кокаином засасывали значительную
часть его доходов, а все его заокеанские
источники информации
были на один
процент уголовниками и на девяносто девять — выдумкой.
С тяжелым вздохом Женевьева набрала номер, значившийся в целомудренном
объявлении
Французская гувернантка исправит ваши ошибки
.
Француженка
с
характерным выговором Южного Лондона стала томно нашептывать стандартный
набор скабрезностей. Джини закрыла глаза, спрятала раскалывающуюся голову в
ладонях и в сотый раз подумала, как замечательно было бы послать Николаса
Дженкинса прямиком в жопу вместе с этим его заданием. До его появления в
Ньюс
она гордилась своей работой. Все десять лет своей журналистской
работы в Англии она изо всех сил пыталась утвердиться. Никаких статей о
моде, никаких женских кружев, никаких благостных очерков о человеческих
судьбах... Ей хотелось иметь дело с крутыми новостями, пройти такой же путь,
какой прошел ее отец. У Женевьевы была мечта: начать с журналистских
расследований и затем дорасти до международной журналистики, стать
зарубежным корреспондентом. Она никогда не делилась этими мечтами с отцом —
он наверняка поднял бы ее на смех, да и виделись они крайне редко. Сам-то
Сэм Хантер был военным журналистом, за свои вьетнамские репортажи он даже
получил Пулитцеровскую премию, так почему же и ей не пойти тем же путем!
Поэтому, продолжая свое ученичество, Женевьева была нацелена именно на это.
Однажды она покажет им всем, на что способна, когда-нибудь она тоже окажется
на переднем крае!
Войны притягивали ее подобно магниту, и она отдавала себе в этом отчет.
Съездить на войну и привезти оттуда правду — это же потрясающе! Если такое
удастся, думала Женевьева, она сумеет доказать что-то самой себе, а может
быть, даже и отцу. Впрочем, последняя часть этого плана представлялась
сомнительной, и девушка старалась по возможности не задумываться о том, что
из этого может выйти.
Господи, ведь она подошла к заветной цели так близко! Тяжкая работа, с
помощью которой ее натаскивали, учили ремеслу, годы, проведенные сначала в
провинциальной газете, затем в
Гардиан
, в
Таймс
и, наконец, в
Ньюс
в
те времена, когда газета была гораздо более сдержанной, — все это в
конечном итоге окупилось сторицей. Предшественник Николаса Дженкинса —
Женевьева восхищалась этим человеком — поручил ей по-настоящему зубастое
задание. Последняя ее статья представляла собой расследование по факту
коррупции в полицейских эшелонах Северо-Запада. Она принесла газете две
премии, а Женевьеву наградили тем, о чем она так давно мечтала, —
трехмесячной командировкой в Боснию. За день до того, как командировка была
утверждена, редактора уволили, а на его место был назначен Николас Дженкинс.
— Босния? — переспросил он Женевьеву через шесть с половиной минут
после того, как она в конце концов пробилась в его кабинет. — Сараево?
Нет, вряд ли, моя дорогая Женевьева.
— Но почему? — возмутилась она, хотя заранее знала ответ.
Дженкинсу было наплевать на ее способности. Просто он не доверял женщинам.
— Потому что ты нужна мне здесь. У меня в плане несколько больших
статей. Не подумай, что я выдавливаю с полос иностранную информацию, вовсе
нет! Через полгодика мы вернемся к этой теме.
Через
полгодика
появилось новое объяснение, потом еще одно через три
месяца. С тех пор прошел уже год, а она все еще ни на шаг не приблизилась к
своей цели. Женевьева уже не верила
завтракам
, которыми кормил ее
Дженкинс. И что же на нее навесили сейчас? Секс по телефону! Очередная
наводка Джонни Эплйарда. Женевьева взглянула на мерзкие рекламные
объявления, лежавшие перед ней на столе, и набрала следующий номер.
Для себя она решила, что посвятит разгадыванию этой шарады не больше месяца.
Если за это время ничего не изменится, если ей по-прежнему будут подсовывать
в качестве заданий такое же фуфло, то она наконец разберется с этим
скользким Дженкинсом. Или какое-нибудь стоящее дело, или:
Дженкинс, милый,
пошел ты к черту с этим заданием!
В этот момент ее телефон соединился с очередной секс-линией под названием
Большие блондинки
, и голос новой девицы стал с придыханием бормотать все
те же, уже наскучившие Женевьеве сальности.
О-о-о, — скучно пыхтел голос, — я так одинока этой ночью. Вот
сейчас я расстегиваю свой лифчик. Знаю, этого не следует делать, но здесь
так жарко. А вот сейчас я...
С мученическим стоном Женевьева посмотрела в окно. Небо было серым, из
облаков начинал сыпаться мокрый снег.
— Жарко? — пробормотала она. — Как я тебе завидую, родная! У
нас все наоборот.
Магнитофонная пленка продолжала крутиться, послышался шелест, видимо, девица
при записи перевернула страницу сценария слишком близко от микрофона.
Сейчас я расскажу тебе, что я делаю. О-о-о, да-а-а... Теперь я ослабляю
свой лифчик. О-о-о, так гораздо лучше. Он у меня черный, кружевной...
Неужели я не говорила тебе об этом?
— Нет, дура! Давай скорее! — огрызнулась Женевьева.
В моем
лифчике снизу есть специальная проволочка, — с придыханием продолжала
девица. — Видишь ли, — хихикнула она, — я ведь большая
девочка, и в моем лифчике много чего должно уместиться...
— Черт! Да что же это такое, руководство по эксплуатации? Ближе к делу!
Она знала, что напрасно кипятится. Мало того, что магнитофонная запись ее не
слышит, Женевьева понимала, что тут все было рассчитано именно на то, чтобы
затянуть время. Чем дольше слушал несчастный онанист всю эту абракадабру,
тем больше он платил, тем выше были прибыли фирмы. Казалось, этот
наркотический телефонный спектакль будет длиться часами, хотя сценарий его
был смехотворным, а исполнение любительским.
Бизнесмены
, которые могли за
этим стоять, представлялись Женевьеве мелкотравчатыми бандитами, сшибающими
по нескольку баксов то тут, то там, руководя своим бизнесом из какой-нибудь
каптерки. Чем дольше она слушала всю эту телефонную галиматью, тем меньше
верила наводкам Эплйарда.
Зевнув, она повесила трубку и набрала номер
Вдвоем по-шведски
. Ну что за
праздник однообразия! Эта девица тоже бубнила с акцентом Южного Лондона да в
придачу была косноязычной. Слова, в которых было больше двух слогов,
давались ей с трудом. Когда она оказывалась совсем уж в отчаянном положении,
то призывала себе на помощь вибратор. Девица бесконечно долго рассказывала
про свои трусики.
— Господи, ну дайте же мне передохнуть! — простонала Женевьева.
— Эту статью должен готовить мужчина. — Журналист, работавший за
соседним столом, подошел к Женевьеве и, наклонившись к ее плечу, прижался
ухом к телефонной трубке. — И почему только Николас не поручил это мне!
Боже, кто это там?
— Номер тридцать пять.
Вдвоем по-шведски
.
— По ее голосу не скажешь, что она из Стокгольма. Больше напоминает
Южный Лондон.
— Похоже, они все оттуда.
— Черт подери! А это что еще?
— Ее вибратор. Снова включила. Она периодически врубает его ровно на
тридцать секунд. Они все так делают, я засекала по часам.
— Кстати, тебя вызывает Ники. Прямо сейчас. Он у себя в
кабинете. — Репортеру уже надоело слушать. — Сказал, чтобы ты
бросила все. Кажется, у него что-то наклевывается.
— Ники надо бы самому заняться созданием таких сценариев. У него
отлично получилось бы. — Женевьева повесила трубку.
— Сейчас обед, — сказал репортер, отчаливая от стола
Женевьевы. — Он сказал, чтобы ты отменила все свои встречи, если у тебя
они назначены. Хочет свести тебя с каким-то фотографом по важному делу. Я
подслушал, как об этом договаривалась его секретарша. Иди в редакторскую
столовую.
С тяжелым стоном Женевьева встала.
— Значит, день испорчен. Ты уверен, что ему нужна именно я? С каких это
пор ты у него на побегушках?
Репортер лениво сделал ей ручкой.
— А разве мы все не на побегушках у него?
Затем он повернулся и двинулся между рядами столов с компьютерами.
Когда Бог вызывает, не откажешься. Женевьева вошла в лифт и поднялась на
пятнадцатый этаж. Выйдя из лифта, она ступила на толстый уилтонский ковер.
Из огромных окон открывался вид на район доков: в серой дымке виднелись
краны, балки и грязная вода Темзы.
Женевьева прошла сначала через первую приемную, потом через вторую. Как
только она приблизилась к самому святилищу, дверь распахнулась, и на пороге
появился сияющий и стройный, властный и самодовольный Николас Дженкинс.
— Наконец-то, Джини, — сказал он. — Заходи, заходи. Шарлотта,
налей Джини что-нибудь выпить.
Когда он отвернулся, Шарлотта, его старшая секретарша, скорчила в спину
начальнику одну из рож, которые у нее так блистательно получались, и
протиснулась позади Женевьевы в дверной проем. А Джини не могла
пошевелиться. Она глядела в глубь кабинета, где возле стола Дженкинса стоял
высокий темноволосый мужчина. Ей почудилось, что наступила абсолютная
тишина, подул свежий ветерок, а в кабинете стало светлее.
— Да заходи же ты, — суетился Николас, подталкивая ее через порог
и подводя к мужчине, который уже повернулся и спокойно смотрел на девушку.
— Джини, познакомься с Паскалем Ламартином. Ты, конечно же, слышала о
нем...
Джини взяла протянутую ей ладонь. Она почувствовала, как от лица отлила
кровь. Пожав Ламартину руку, девушка быстро отпустила ее. Нужно было хоть
что-нибудь сказать, Николас в ожидании смотрел на нее.
— Да, — произнесла она, — я о нем слышала. Нам даже
приходилось встречаться.
— Довольно давно, — добавил Ламартин вежливым и спокойным тоном.
Голос у него совсем не изменился. Джини чувствовала на себе испытующий
взгляд Дженкинса.
— Много лет назад, — быстро проговорила она, позаимствовав
бесстрастный тон Ламартина. — Я была еще школьницей. Паскаль — старый
друг моего отца.
— А-а, понятно, — протянул Дженкинс и, к облегчению Женевьевы, тут
же утратил интерес к этой теме.
Да, много лет назад, в Бейруте. И никогда он не был другом ее отца, скорее
наоборот. Хотя отец и получил Пулитцеровскую премию за свои вьетнамские
репортажи, но к тому времени слава и бурбон сделали его дряблым и
размагнитили.
Старый боевой конь
, — говаривал он, потягивая первый за день хайбол в
баре четырехзвездочного отеля
Ледуайен
, окруженный раболепной толпой
мелкокалиберных журналистов. Сидя в баре, отец находился в центре внимания,
расточая виски и анекдоты, а она — тихая, испуганная и всеми забытая —
старательно отводила глаза от этого зрелища, предпочитая разглядывать
крутившиеся над головой лопасти вентиляторов.
Старый боевой конь, старый газетный волк, сорокашестилетний выпивоха. Ее
отец, живая легенда, великий Сэм Хантер, перед которым преклонялся весь
тамошний журналистский корпус. В те дни он больше полагался на стрингеров и
помощников. Раз в неделю отец брал такси и отправлялся в то место, которое
называл
фронтом
.
Среди компании, собиравшейся в баре, был и молодой фоторепортер. Он был
французом, а привел его сюда австралиец, корреспондент ЮПИ. Паскалю
Ламартину исполнилось двадцать три, эта командировка в Бейрут была для него
уже третьей. Женевьева видела его снимки и восхищалась ими. Сэм Хантер тоже
видел и сразу же объявил их хламом.
Фотографии? Да кому они к черту нужны! — было его любимым
припевом. — Избавьте меня, ради Бога, от этих пиявок с лейками
на
шее! Один репортаж стоит тысячи фотографий, вот что я вам скажу. Сегодня от
этого барахла балдеют, а завтра забывают. А вот слова запоминаются. Они
откладываются в проклятой башке проклятого читателя. Запомни это,
Женевьева
.
Неприязнь оказалась взаимной, и Женевьева сразу поняла это. Когда француза
представили, он пробормотал что-то вежливое и встал чуть поодаль от
толпившейся в баре компании. Какой-то придурок выдал очередную идиотскую
шутку, и ее отца понесло.
Француз смотрел на него непроницаемым взглядом. Он даже ни разу не
заговорил, но Джини чувствовала, как внутри Ламартина клубится неприязнь.
Тогда она была очень молодой, очень наивной и очень любила своего отца.
Лопасти вентиляторов продолжали вращаться, отец разливался соловьем, а у
Джини сжималось сердце. Молодой француз стоял с каменным лицом, не произнося
ни слова. Он даже не пытался скрыть владевших им чувств.
Теперь, сидя в редакторской столовой, Джини буквально кожей чувствовала эту
атмосферу тогдашнего Бейрута. Английские официанты подавали им английский
обед, а она ощущала запахи Бейрута: меда и пирожных, арахиса и молотого
кофе, пороха и пушечной гари. Николас Дженкинс говорил без умолку, но его
слова заглушал другой, более настойчивый звук — шум бейрутских улиц.
Автоматные очереди и крики уличных торговцев, скрип закрывающихся ставней,
неожиданная дробь летнего дождя, западные песни, несущиеся из дискотек,
громовые раскаты бомбовых взрывов и встававшая следом стена арабских
завываний. Бормотание му
...Закладка в соц.сетях
